Чехов, прошу простить мне трюизм, - писатель сложный. Его проза и драматургия переливаются тончайшими смысловыми оттенками, не просто ускользают от "единственно верных прочтений" (театральных, литературоведческих, просто читательских), но и прямо провоцируют их множественность. Отсюда - "чистая радость" от чтения Чехова: открывая в который раз "Дом с мезонином", "Степь", "Анну на шее", "О любви", "Вишневый сад", ты попадаешь в особое магическое поле, смыслы набегают, как волны, "знакомые" слова, реплики, фрагменты все время меняют очертания, ты втянут в процесс сотворчества, додумывания, спора не столько с писателем, сколько с самим собой. Есть люди, что "не любят Чехова" (то есть некий более или менее правдоподобный "конструкт" чеховского творчества), но почти невозможно представить себе человека, который не любил бы "читать Чехова", погружаться в его прозрачный и колдовской мир. Отсюда же - парадоксальные отношения Чехова с театром. Его подвижное и зыбкое "словесное искусство", рассчитанное на интимное восприятие-переживание, становясь "действом", обретая сценическую плоть, неизбежно становится иным - более жестким в смысловом плане. Конфликт Чехова с МХТ был столь же закономерен, как их взаимопритяжение. Станиславский нашел в Чехове "свое" (и оно там было! более того, смысловая воздушность словно бы взывала к "дооформлению") - и тут же "перегнул палку". Так будут перегибать ее все сильные режиссеры. Сильные, то есть знающие, зачем они ставят некую пьесу вообще и чеховскую - в особенности.

Так может и хорошо, что Волчек обошлась без концепций? Увы, свято место пусто не бывает. Если отсутствует волевой посыл, спрямляющий чеховскую поэтику, но и актуализирующий какой-то важный смысл (а текст в книгах останется - не убежит!), то править бал начинает размытая и дряблая традиция, "Чехов вообще". И актеры думают не о персонажах в их исторической конкретике (грубо говоря - людях рубежа XIX и XX веков), не о вечных проблемах, что застигли героев, не о том даже, что, скажем, "Чехов ни черта не понимал в людях и надо все перелопатить" - они думают о том, как "принято" играть Чехова и как это можно приспособить к "современным культурным нормам".

Поэтому "исторично" (мундиры все-таки, платья длинные, чувства тонкие) - но в меру. Поэтому с гротеском (валяют дурака Федотик и Родэ, гимнастические упражнения показывают, фотоаппаратом - старинным - щелкают) - но в меру. Поэтому символично (мост, метели, ветер, черные пятна нарядов Маши и обреченного Тузенбаха) - но в меру.

Можно вывести Тузенбаха и Вершинина голубоглазыми дурачками-говорунами? Можно. Но тогда , во-первых, дожмите их "дурь", вычистите лирику, заставьте нас не снисходительно улыбаться, а горько смеяться их прекраснодушию. (Ох будет "очистительная буря", ох натрудятся всласть на Беломорканале.) А во-вторых, встройте эту "глупость" в целое спектакля. Коли на то пошло, чем сестры-то лучше господ офицеров? Так нет же, улыбчиво лепечут свои монологи Илья Древнов и Сергей Юшкевич, и не поймешь, когда их "несет", а когда герои стремятся болтовней своей как-то укрыть любимых женщин от подступающих бед. Чебутыкин (Валентин Никулин) страдает, аки романтический демон; его "все равно" ни с какой "тарарабумбией" не вяжется - жалеть, видимо, доктора надо, будто он не соучастник убийства, а жертва. Реникса какая-то. Малость льстящая зрителю: мы, мол, все-таки умнее чеховских интеллигентов, знаем цену светлому будущему под красивыми березами. Если настолько умнее, то держали бы свое копеечное высокомерие при себе.

С интеллигентностью вообще проблемы. Хамит Наташа (Дарья Фролова) - вроде бы нормально. А Ольга ни взорваться, ни отступить, ни передать внутренней боли не может. Символически каменеет. Меж тем играет ее Ольга Дроздова - видел ее недавно в телесериале "Остановка по требованию", вполне тонко передавала смену настроений современной деловой женщины. Из трех сестер наиболее приемлемой кажется Маша (Ирина Сенотова). Почему бы? Ведь Дроздова и Чулпан Хаматова (Ирина) тоже работают аккуратно. Понимаешь в конце третьего акта (ночь пожара), когда обряженные в ночные рубашки сестры заводятся на коллективную истерику. Это мы умеем. Потому Сенотова, традиционно истерикующая, с первых реплик и смотрится "нормальной Машей".

Что ж, в какой-то мере "нормальны" и остальные исполнители. Что-то удается Ивану Волкову (Андрей), что-то - Михаилу Ефремову (Соленый). Музыка играет так весело. Ветер воет так жалобно. Если бы знать: зачем?

Есть версия: потому что в театре служат молодые актрисы, а публика смеется при словах: "одним бароном больше, одним бароном меньше".

08.02.2000

Четвертый приз - "Четвертому сну"

Лауреатом премии имени Аполлона Григорьева стала Вера Павлова

Победу Веры Павловой не назовешь ожидаемой. Против автора поэтической книги "Четвертый сон" работали, по крайней мере, три фактора. Первый - вранье. Нашлись журналисты, поспешившие просигнализировать общественности (по сути, инвестору премии - Росбанку) о малой добропорядочности поэта, балующегося ненормативной лексикой. Не в том дело, что поэтическая речь худо-бедно отличается от обыденной, что слово здесь живет по своим законам, обретая новые семантические обертоны, расцветая и преображаясь в единстве музыкально-смыслового потока. (Грубо говоря, в иных устах мат звучит музыкой, в иных общегазетная скороговорка - похабщиной.) И не в том, что если бы инвесторы не доверяли критикам-экспертам, они бы прекрасно без них обошлись. (Хватает у нас премий, обходящихся без экспертизы, фактически присуждаемых за сумму заслуг и/или репутацию. "Григорьевка" - премия экспертов, невозможная без полного доверия меж Академией русской современной словесности и Росбанком.) Все проще: в "Четвертом сне" есть только одно ненормативное слово. Одно. Ну а сводить эту книгу (как, впрочем, и три предыдущих сборника Павловой) к "половой (гендерной) тематике" может лишь человек, на оной тематике зацикленный.

Второй антипавловский фактор смотрелся основательней. Говорилось об инерционности нынешних стихов, превращении необузданного одинокого поэта в "литературную гранд-даму" и даже "коммерциализации". Особо виноватили Павлову за то, что она посмела издаться у "Захарова". Я не раз - и, кажется, жестче других - выражал недовольство издательской стратегией этой фирмы, но полагаю: сколько бы скверных (с чьей-либо точки зрения) книг "Захаров" ни выпустил, это не превращает его продукцию в однородную массу. Чтобы видеть в "Четвертом сне" лишь "издательский проект" и не видеть ясной авторской воли (отбор текстов, выверенность композиции, не говоря уж о "стихах как таковых"), нужна особая оптика. По-моему - раздраженная. Разумеется, кому-то сборники "Небесное животное" (М., "Золотой векъ", 1997) и "Второй язык" (СПб., "Пушкинский фонд", 1998) могут нравиться больше (сколько читателей - и совсем не худших - уверены, что Пастернак деградировал после книги "Сестра моя - жизнь"!), но дозвольте уж нам любить и новую Павлову (не одни дураки способны часами шептать наизусть "Второе рождение" или "Стихи из романа").

Третий контраргумент еще смешнее и опаснее. Наградили в прошлом году трех поэтов - вынь да положь лауреата-прозаика. Неписаный закон у нас привычно ставится выше писаного. (Нынешняя "аполлонгригорьевская" эпопея шла под аккомпанемент тихой истерики: почему бы членам жюри не выдвинуть собственных номинантов? почему бы не поделить премию пополам или на три части? Да потому, что такой устав приняли четыре года назад. Может, он и плох, но в ходе игры правил не меняют. Просто - как апельсин.) Честь и слава жюри, что не поддалось этой бредовой логике, а приняло то решение, что почитало верным, "своим", независимым от чьих-то "идеалов" или "интересов".

И совсем не важны все эти аргументы и контраргументы, мелкие литературно-бытовые "шалости", интриги, обиды, рекламные и антирекламные ходы, интервью, сплетни и пошлый свист (лучше бы не было, но живем, как умеем), даже 25 000 премиальных долларов (с ними веселей, но и компьютер с причиндалами - вещь хорошая; а от напора изматывающей и целящей поэзии никакие деньги не защитят), - совсем не важно все это (включая вопросы "авторской эволюции" и "композиции сборника"), если есть стихи. К примеру, такие:

Дедушка пел в церковном хоре/ дискантом Со святыми упокой./ Дедушка пел в другом хоре/ тенором Там вдали за рекой./ Дедушка с девочкой пели дуэтом/ у реки Там вдали за рекой./ Лирическим сопрано соло спето/ дедушке Со святыми упокой.

Или такие:

Старики окликают меня:/ - Девочка!/ Мужчины окликают меня:/ - Девушка!/ Женщины окликают меня:/ - Женщина!/ Дети окликают меня:/ - Мама!/ Оборачиваюсь... Нет, не меня.

Тебя, Вера. На этот раз - тебя. Как умеем, так и окликаем. И с тобой вместе всех, кем живет женская составляющая русской словесности, русской души. Сколько раз в последние годы с тоской повторялись давние уже строки Бродского: Я люблю родные поля, лощины,/ реки, озера, холмов морщины./ Все хорошо. Но дерьмо мужчины:/ в теле, а духом слабы. Это я верный закон накнокал./ Все утирается ясный сокол./ Господа, разбейте хоть пару стекол!/ Как только терпят бабы?

А они и не терпели! Они - стихами, романами, рассказами, пьесами, критическими статьями - раз за разом напоминали нам о свете, гармонии и музыке, о боли, гневе и непримиримости, о правах поэзии и свободы. Об искренности, смелости, любви. Инна Лиснянская, Светлана Кекова, Елена Шварц, Олеся Николаева, Людмила Петрушевская, Нина Садур, Марина Палей, Нина Горланова, Татьяна Толстая, Ольга Славникова, Марина Вишневецкая, Наталья Иванова, Алла Марченко, Ирина Роднянская... (Понимаю, что можно назвать еще много имен.) Вот почему нынешнее присуждение премии Аполлона Григорьева - двойной праздник. Сбылся "четвертый сон". Как пишет по более серьезному поводу Вера Павлова:

И увидел Бог,/ что это хорошо./ И увидел Адам, что это отлично./ И увидела Ева,/ что это/ удовлетворительно.

Дурно спорить (и женщина всегда права, и поэт всегда прав), но все-таки: отлично!

<Справка>

Премия имени Аполлона Григорьева (учреждена Академией российской современной словесности и Росбанком) вручается в четвертый раз. Каждый литературный критик, член АРСС, номинирует одно произведение любого жанра, увидевшее свет в минувшем году. Определяемое жребием жюри - Алла Латынина (председатель), Дмитрий Бавильский (Челябинск), Дмитрий Бак, Андрей Василевский, Евгений Ермолин (Ярославль) - выбирает тройку призеров, а затем лауреата "большой премии" (25 000 долларов). Лауреаты двух "малых премий" получают по набору оргтехники на сумму 2 500 долларов. В этом году малых премий удостоились Николай КОНОНОВ (СПб.; за роман "Похороны кузнечика") и Алан ЧЕРЧЕСОВ (Владикавказ; за роман "Венок на могилу ветра"). Прежде награды получили (первым указывается лауреат "большой премии"):

1997 - Иван ЖДАНОВ, Виталий КАЛЬПИДИ, Ирина ПОВОЛОЦКАЯ;

1998 - Юрий ДАВЫДОВ, Виктор АСТАФЬЕВ, Юрий БУЙДА;

1999 - Виктор СОСНОРА, Светлана КЕКОВА, Геннадий РУСАКОВ

20.02.2000

И ничему не научились

Культурные моды 90-х в зеркале Виктора Шкловского

Питерское издательство "Лимбус Пресс" выпустило том прозы Виктора Шкловского - основу его составили ранние вещи: "ZOO" (1923), "Третья фабрика" (1926), "Габургский счет" (1928). Что проза эта по-своему великолепна никак не новость. Новость - нынешний контекст. Клочковатые внежанровые опыты Шкловского кажутся сработанными не в оны годы, а вчера. И это не комплимент автору-классику (он в них и не нуждается), а сигнал о положении дел в новой "продвинутой" литературе.

Наши рвущиеся в практики теоретики "нового искусства" не устают кормить публику варевом семидесятилетней выдержки. Они пишут о радикальной ломке времени. Об исчезновении "старого" писателя (читателя, героя). О современной технике, которая изменила самую природу человека: Шкловский в этой связи славил автомобиль с аэропланом; теперь в боги определен компьютер. (Впрочем, и у Шкловского и у его бессознательных имитаторов восторг смешивается со страхом.) Об иронии, запретных словах, рабствовании "старым темам" и невозможности порвать с ними. "А мне бы хотелось писать, как будто никогда не было литературы. Например, написать "Чуден Днепр при тихой погоде". Не могу, ирония съедает слова. Она нужна - ирония, она легчайший способ преодолеть трудность изображения вещи" - это не юркий газетчик пересказывает Умберто Эко, это Шкловский говорит почти от себя.

Все на своих местах. Необходимость литературы "факта" и "интимности" (и у нас мемуары пишут тридцатилетние). Императив "сюжетности" (которая водится только на Западе). Мечта о деловитой американизации. Полузавистливый взгляд на массовую культуру. Похвалы газетным фельетонам. Брань в адрес "толстых" журналов. "Роковой вопрос" - "как теперь быть писателем" (да вот так и быть, если, конечно, есть в этом потребность; а нет - так и спрашивать нечего). Готовность к халтуре.

Правда, остроумная дифференциация этого рода деятельности не прижилась. Шкловский различал "халтуру греческую" (когда писатель хорошо делает чужое дело - к примеру, на кинофабрике или в газете) и "халтуру татарскую" (когда он плохо делает свое). И даже помнил, что отдельно от двух халтур существует искусство. Нам не до таких тонкостей. Мы, как Бурбоны, ничего не забыли и ничему не научились. А потому бодро прилаживаем насквозь революционную идеологическую доктрину 1920-х к якобы освободившейся от всякой идеологии "постмодернистской" культуре 1990-х.