Почему неожиданным? Разве не может писатель сняться с места и отправиться туда, где прежде не бывал и побывать не мог? Разве жажда новых впечатлений не входит в самый состав души человека творящего? Разве людям вообще не присуща тяга к странствиям? Так, - возразят нам, - но то нормальные писатели и обычные люди, а не добровольно заточивший себя в американском захолустье Солженицын. Меж тем солженицынское затворничество (в подсоветской России, Швейцарии, США или России новой), как и солженицынские путешествия (опять-таки разных лет и по самым разным местам) в равной мере подчинены одному, единственно важному для него делу - писательству. Как нужна сосредоточенная работа (словами Пушкина "В уединении ты счастлив, ты - поэт!" открывается вторая часть "Зернышка"), углубление в архивные материалы, давние полуистлевшие газеты, мемуары, которыми щедро делились с Солженицыным обминувшие все напасти старики первой эмиграции, так нужно и движение, открытие новых городов и стран, общение с живыми людьми. Как насущно необходимо в свою пору молчать, пропускать мимо ушей заливистую брань и изысканные колкости, натужную клевету и приятные (когда лицемерные, а когда и самым добрым чувством надиктованные) предложения прибыть туда-то и выступить там-то, так столь же естественно в другие дни отложить все дела и, превозмогая тягу к главной работе, написать "Чем грозит Америке плохое понимание России" или "Наших плюралистов".
"Очерки изгнания" можно (и, вероятно, нужно) читать по-разному. Как "исторический источник" - хронику споров о России, коммунизме, будущем нашей страны, что велись на излете брежневского царствования в западной и эмигрантской печати. Как актуальный публицистический текст - Солженицын был прав, предполагая, что тогдашние споры, а главное - тогдашняя фальсификация русской истории, прямо ведущая к отождествлению великого народа и коммунистического режима, не только получат продолжение после падения большевиков, но и тяжело скажутся на судьбе стряхнувшей их иго России. (Продолжаются. А уж как сказались, что на внутренней ситуации, что на международном положении страны, всякому мало-мальски объективному наблюдателю сегодня видно. Вне зависимости от его отношения что к России, что к Солженицыну.) И тот, и другой взгляд на "Зернышко" важен. Но, быть может, не менее важен третий.
Солженицын пишет о том, как неразрывно связаны творчество и свобода. Как внешне изнурительный, но внутренне необходимый труд делает человека счастливым. В изгнании, постоянно ощущая боль за Россию, тревожась о судьбе детей (вырастут ли они русскими? и что с ними будет, коли случится страшное с совсем не молодым отцом?), при постоянных нападках со всех сторон (кто только не наставлял "авторитарного" Солженицына на "путь истинный" и не выводил его на "чистую воду" - все: от левых либералов до ультранационалистов, от агентов ГБ до западных газетчиков), ощущая непомерность поставленной задачи, нередко отвлекаясь (пусть на самое необходимое, но ведь и минута дорога!), Солженицын пишет - "вяжет" сложнейшие узлы "Красного Колеса". Дело будет сделано, а предвидя его венец, писатель скажет:
"Оглядываясь, не могу не признать минувшие шесть лет в Пяти Ручьях - самыми счастливыми в моей жизни. Налетали западные неприятности - и проходили побочной пеной. Как раз в эти годы развился громкий лай на меня - но не испортил мне ни одного рабочего дня, да я его и не замечал, по пословичному назиданию: в ино время не думай, не знай, что люди говорят".
Это и называется внутренней свободой. Той самой - "иной, лучшей", о которой мечтал своим последним летом Пушкин.
27.09.2000
"Не говори с тоской: их нет..."
Натан Яковлевич Эйдельман (1930 - 1989) занимался Пушкиным с начала 70-х годов и до самой смерти. Итоги своих штудий он подводил книгами, каждая из которых становилась бестселлером: "Пушкин и декабристы" (1979), "Пушкин: история и современность в художественном сознании поэта" (1984), "Пушкин: из биографии и творчества" (1987). Книгам этим обычно предшествовали статьи, сосредоточенные на том или ином конкретном аспекте судьбы и дела поэта. При этом Эйдельман не был склонен к простому суммированию наработанного - он знал, что книге потребны особые ритм, интонация, дыхание. Как правило, более свободные, чем в статейных опытах, где историк держался строже, больше заботился о незыблемости системы аргументов, иногда сдерживал (до книги!) размах энергичных гипотез. Для ценителя (а таких не так уж мало) рассеянные по разным изданиям статьи Эйдельмана о Пушкине не менее интересны, чем выросшие из них монографии.
Теперь, в десятилетнюю годовщину смерти нашего великого современника, мы наконец избавлены от необходимости рыскать по давним журналам. "Новое литературное обозрение" выпустило в серии "Филологическое наследие" большой (почти 30 листов) том: Натан Эйдельман. "Статьи о Пушкине". Читая эту книгу, еще раз понимаешь, как велика в гуманитарной науке роль личности. Только Эйдельман мог столь твердо и тактично обрисовывать внутренне конфликтные отношения Пушкина с Карамзиным. Только Эйдельман мог, "медленно читая" знаменитое последнее письмо Пушкина Чаадаеву (19 октября 1836), так точно выявлять мельчайшие (и оттого особо значимые) семантические оттенки движущейся, еще неустоявшейся мысли поэта. И как по-эйдельмановски звучат слова из статьи "Уход": "Снова повторим, что в ряде работ последних лет находим излишний оптимизм при оценке взаимоотношений Пушкина и общества. Происходит своеобразное перенесение в тридцатые годы позднейшей славы, признания, триумфа", какой личный смысл вкладывал ученый в поэтическую формулу, которой Блок объяснял причину смерти Пушкина - "отсутствие воздуха"! Нам дана счастливая возможность понять, что такое большой (и необходимый) спор больших (и уважающих друг друга) ученых - в ценном рецензионном разделе републикован отзыв Эйдельмана на пушкинскую биографию Ю. М. Лотмана.
Сделано все превосходно - тексты выверены Екатериной Ларионовой, подробная библиография подготовлена Олегом Труновым, трудную редакторскую миссию выполнил Сергей Панов. Тома эйдельмановской пушкинистики не было бы без многолетних забот ближайших друзей автора - историка Андрея Григорьевича Тартаковского и литературоведа Вадима Эразмовича Вацуро. Оба успели написать вступительные статьи к книге, которую ждали так долго. Оба книги этой не дождались.
И снова о печальном опоздании. Изданная тем же "НЛО" монография искусствоведа Юрия Молока "Пушкин в 1937 году. Материалы и исследования по иконографии" увидела свет меньше чем через месяц по кончине автора. Читая эту книгу, люди, знавшие Юрия Александровича, непременно вспомнят его неспешную, обстоятельную, чуть даже торжественную, хотя и лишенную внешнего пафоса речевую манеру. Молок был не только феноменально образованным искусствоведом и человеком, чей вкус хочется назвать абсолютным, но и завораживающим собеседником. Думается, почувствует это любой читатель. И уж точно поймет: книга так построенная и проинтонированная наверняка писалась долго - "с чувством, с толком, с расстановкой".
Две части работы отведены под превосходный, сосредоточенный на трудно уловимых нюансах, комментарий к двум дискуссиям, что прошли в год "великого юбилея" (юбилея убийства) и "большого террора". В журнале "Звезда" обсуждали, каким должен быть "наш, советский" памятник Пушкину, в "Литературном современнике" - как надобно Пушкина иллюстрировать. В дискуссиях этих - согласно вполне советскому принципу обязательного и бессмысленного плюрализма - принимали участие очень разные люди: от великого художника Кузьмы Петрова-Водкина и классиков литературоведения Юрия Тынянова и Бориса Томашевского до артиста Бориса Бабочкина, прочно вросшего в свою коронную роль и с чапаевской прямотой рубавшего затаенную контру: "Недавно вышел седьмой том Полного собрания сочинений А. С. Пушкина в издательстве Академии наук. Книга произвела на меня гнетущее впечатление. Многословные комментарии пушкинистов буквально забивают самого Пушкина". Седьмой том этого издания (драматургия) был первым, "пробным" (кстати, до сих пор не превзойденным). И последним. Забили пушкинистов, принудив их оставить комментарии вовсе, а тексты готовить стахановскими темпами. "Большой" академический семнадцатитомник и стал памятником "Пушкину-37" - филологическому гению, произволу власти, холуйству "народных артистов" (и "артистичного народа"), всеобщему страху. А памятника так тогда и не поставили - не было еще ясности, какой именно Пушкин будет полностью сталинским. Это и есть главная тема книги Молока.
Но не менее важна и другая. Пробивающаяся сквозь гротескный материал двух первых глав и разворачивающаяся в третьей - "Иконографических этюдах", посвященных тем поискам "живого Пушкина", что и в советские времена вели настоящие художники. И здесь, когда остро мыслящий культуролог пропускает вперед изощренного искусствоведа, слышен тот же спокойный и сильный голос автора. Как грустно, когда такие голоса смолкают. Но как же хорошо, что они звучали - что не увидевший своей заветной книги Юрий Александрович книгу эту успел завершить.
Бывают и еще более масштабные опоздания. После смерти Альберта Викторовича Карельского прошло уже несколько лет, но только сейчас появился шестой (завершающий) том Собрания сочинений Эрнста Теодора Амадея Гофмана. (М., "Художественная литература"). Выдающийся филолог-германист и переводчик, блистательный лектор, едва ли не самый яркий отечественный истолкователь романтической культуры, Карельский был членом редколлегии и составителем (совместно с Аллой Ботниковой) злополучного издания, первый том которого - с прекрасной вступительной статьей Карельского - увидел свет аж в 1991 году. Чему, впрочем, предшествовала отдельная история.
Как известно, Гофмана в России любили всегда. В 1820-40-х годах просвещенная публика читала его по-французски (к примеру, парижский многотомник автора "Песочного человека" - одно из последних книжных приобретений Пушкина), а публика иная - в нелучших журнальных переводах (порой сделанных не с оригинала, а с французских "копий"). И для писателей, склонявших творения "сумрачного германского гения" на русские нравы (а делом этим занимались многие: от Николая Полевого и Владимира Одоевского до Пушкина, Гоголя, молодого Достоевского), и для читателей (от возвышенных интеллектуалов, вроде молодого Герцена, до простодушных любителей всяческих ужасов) Гофман виделся главным немецким романтическим прозаиком (что не вполне справедливо). Не утратил он своей власти над русской культурой и позднее: достаточно напомнить, что "Золотой горшок" был гениально переведен не кем-нибудь, а Владимиром Соловьевым, что гофмановским псевдонимом "Доктор Дапертутто" подписывал статьи Мейерхольд, что гофмановские мотивы отозвались в стихах Блока и ахматовской "Поэме без героя". При этом все дореволюционные попытки издать "полного Гофмана" заканчивались неудачно. Словно рок тяготел.
Ну и при советской власти не получшало. Гофман хоть и числился "революционным романтиком", но с оговорками (мистицизм, двойники там всякие) и издавался не много. Событиями становились и худлитовский трехтомник (начало 60-х), и "Эликсиры сатаны" в "Литературных памятниках", но о полноценном издании и речи быть не могло. А когда в перестройку стало можно все, то отнюдь не Гофман занял приоритетную позицию. Потому и тянули с его Собранием до начала 90-х. Ну а дальше понятно - денег нет, "Худлит" гниет заживо, да и вообще: кому он теперь нужен.
И все-таки у нас теперь есть полный Гофман. Семитомный (пятый том в двух книгах). С кучей раритетов, новыми переводами, добротными комментариями. А читать "Принцессу Брамбиллу" и "Майорат", "Повелителя блох" и "Королевскую невесту" так же весело и жутко, как в первый раз. Дожили. Правда, без инициатора издания.
Поневоле вспомнишь: "Не говори с тоской: их нет,/ Но с благодарностию: были!" Тем более, что издательство "Языки современной культуры" только что выпустило второй том Полного собрания сочинений и писем Жуковского. Рассчитано же оно на 20 томов.
03.10.2000
Прорыв сорокалетних
Заметки члена жюри премии Smirnoff-Букер
Определились финалисты самой престижной в России литературной премии. На награду за лучший русский роман, изданный с июня 1999 по май 2000 года, претендовали 30 прозаиков. Борьбу за почетный титул и двенадцать с половиной тысяч долларов продолжают москвич Валерий Залотуха ("Последний коммунист", "Новый мир", 2000, NN 1-2; М., "Вагриус", 2000), питерец Николай Кононов ("Похороны кузнечика", СПб., "Инапресс", 2000), ныне живущая в Нидерландах петербуржанка Марина Палей ("Ланч", "Волга", 2000, N 4), Алексей Слаповский ("День денег", "Новый мир", 1999, N 6; М., "Вагриус", 2000), израильтянка (с 1975 года) Светлана Шенбрунн ("Розы и хризантемы", М., "Текст", 2000; сокращенный вариант прежде был опубликован "Дружбой народов") и обитающий в Швейцарии Михаил Шишкин ("Взятие Измаила", "Знамя", 1999, NN 10-12).
Географической пестроте и эстетической разнонаправленности текстов-соискателей (о чем ниже) соответствует разнообразие публикаторов. В списке представлены четыре ведущих журнала. Показателен успех издательств, либо обошедшихся без журнального посредничества вовсе (Кононов), либо напечатавших полный вариант (Шенбрунн), либо быстро среагировавших на журнальную удачу ("Вагриус", уже тиснувший Залотуху и Слаповского, скоро порадует нас романом Шишкина). Кстати, спонсоры премии Smirnoff-Букер разворачивают свой издательский проект: к 5 декабря, когда станет известен главный лауреат, предполагается разместить романы шести финалистов в интернете и издать их книгами в серийном оформлении. (Название фирмы-подрядчика пока секрет.)