15.09.2000

Новые журналы

«Звезда» (№ 8), как и следовало ожидать, отмечает десятилетие смерти самого любимого в этом журнале писателя - Сергея Довлатова. Публикуются, в частности, письма совсем молодого Довлатова (1963) актрисе Тамаре Уржумовой. Письма веселые, с разными придумками и советами касательно круга чтения. Читать рекомендуется много: от «Былого и дум» и «Бесов» до Виктора Конецкого и Юрия Казакова, от «безоговорочно любимого» Бальзака до Олдингтона и Кокто. А вот «Бильярд в половине десятого» Генриха Белля - «зануды и католика» - читать не стоит, ибо автор «весь в догмах и проповедях». В письмах встречаются смешные рисунки («подлинник хранится в Третьяковской галерее») и изрядная «Сказка про слона»: Есть свои привычки/ Даже у лисички,/ В рыжей теплой шубе/ Круглый год она./ И зимой и летом/ Ходит слон раздетым/ Даже безрукавки/ Нету у слона./ Раз такое дело,/ Поступаем смело,/ И костюм решила сшить ему сова./ Даром потеряла/ Много матерьяла,/ Но его хватило/ Лишь на рукава./ «Я считаю лично,/ Что это неприлично,/ Голым некрасиво/ Появляться в свет,/ Только лишь невежды/ Ходят без одежды», - / Так козел рогатый/ Подает совет./ Говорят коняги,/ Кони-работяги:/ «Уходи отсюда,/ Ты, козел, не прав,/ Не в нарядах дело,/ Было б сильным тело,/ Было б чистым сердце,/ И веселым нрав!» Очень по-довлатовски. Кроме того, Петр Вайль сообщает, что мыслил и говорил о Довлатове Бродский, а Лаура Сальмон живописует хронотоп довлатовских рассказов.

Завершен роман Владимира Новикова «Сентиментальный дискурс» (герой успел потерять еще трех женщин и высказать множество остроумных суждений по самым разным вопросам). Опубликованы прежде неизвестная русскому читателю пьеса Франца Кафки «Сторож склепа» (Кафка как Кафка, без неожиданностей) и превосходное эссе Вальтера Беньямина «Франц Кафка», впрочем, сейчас уже напечатанное и в книге (М., Ad Marginem - подробнее см. «Время новостей» от 12.09.) - оба опуса переведены Г. Ноткиным. Открывает же номер подборка стихов Елены Шварц: Луна висела как столпотворенье,/ Как вихревой комок,/ Сплелись в ней лица, хищные растенья,/ Псалмы, визг скрипок и стихотворенья,/ Водоворот камней и волосок. // Я просыпалась, плавно прозревая.../ Луна плыла в задымленном окне./ «Земля товарная» и «далеко до рая»/ Шептал в висок мне кто-то, напевая:/ «И больше нам не стыть в ее огне». Многим это нравится.

Как и стихи Сергея Гандлевского, коими открывается «Знамя» (№ 9). Я по лестнице спускаюсь/ И тихонько матюгаюсь./ Толстой девочке внизу/ Делаю «козу». // Разумеется, при спуске/ Есть на психику нагрузки,/ Зря я выпил без закуски - /Как это по-русски! // Солнце прячется за тучкой./ Бобик бегает за Жучкой./ Бьется бабушка над внучкой - / Сделай дяде ручкой. Еще в поэтическом разделе журнала представлены подборки Михаила Кукина, екатеринбуржца Бориса Рыжего и Александра Медведева. Все вполне достойны внимания.

Любопытна и «знаменская» проза. Писатель-предприниматель Юлий Дубов (автор загодя объявленного бестселлером производственно-криминального романа «Большая пайка») сочинил довольно увлекательную повесть «Теория катастроф». Тоже про современный бизнес, коррупцию, зависимость деловых людей от власть предержащих и прочие актуальные прелести. Первая часть истории строится по испытанной схеме «вор у вора дубинку украл», а вторая по не менее проверенной модели «страшная месть». Сюжет закручен довольно лихо, хотя в целом и предсказуем. Слог деловито бодрый. Характеры незамысловатые, но других для такой развлекательной обличиловки и не требуется. Ощущение глубокой безнадеги возникает само собой - может быть, и против воли успешного в бизнесе сочинителя. Между прочим, окончание «свидетельских» рассказов о нелегальной экономике («Теневая Россия») такого чувства не вызывает.

Хорошо сделана повесть-притча Дмитрия Рагозина «Поле боя». Действие разворачивается неизвестно когда (то ли конец XIX века, то ли начало XXII), но несомненно в России (многочисленные русские фамилии персонажей нагружены мерцающими литературными ассоциациями). Некий солдат рассказывает о некой «великой битве» (не вполне ясно и не так уж существенно, пришел супостат извне или случилась очередная усобица). Битва проиграна, солдат остался жив, но никому не нужен - именно потому, что он в этой бойне действительно участвовал. Толстовский отстраненный взгляд преломлен набоковской оптикой. Фантасмагория завораживает достоверностью деталей, безумие (то ли окружающего мира, то ли надломленного рассказчика) дано без лишней аффектированности и экзальтации. Пацифистский пафос вполне отчетлив, но не соскальзывает в морализаторство. Сюжетные неясности удачно работают на создание общей притягательно загадочной атмосферы. «Слухи самые нелепые в этом смутном противоборстве расходятся с невероятной быстротой. Сказанное в шутку на краю битвы повторяют через пять минут на передовой с суеверным ужасом. Кто-то видел слепого юношу, играющего на флейте. Кому-то встретилась у реки корова с двумя головами. Шепотом передают рассказы о людях в красных колпаках, о говорящих птицах, о стеклянных змеях. Передают друг другу на ухо, не прерывая резни. Когда твоя рука посылает на тот свет незнакомца, поверишь во что угодно. Химеры наполняют душу мрачной решимостью. Зубы скрежещут, кости трещат. Бьешь напропалую. Весь исходишь отравленными стрелами».

Вполне соответствует сложившейся манере и устойчивой репутации Михаила Кураева его рассказ «Разрешите проявить зрелость». Читателю предложен забавный случай (на грани анекдота) из почтенной советской старины. На занятиях по истории партии студент театрального института, услышав о том, как партия сочла нужным подправить свои исторические постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград» и опере «Великая дружба», произносит одно слово: «Спохватились...» Этого вполне достаточно для исключения. Рассказчик (в те времена комсорг курса) ухитряется уговорить величественного профессора сменить гнев на милость. «- Ошибка Довлатова в чем? В попытке встать на минуточку - всего лишь на одно мгновение! раньше с ним ничего подобного не было! - в попытке шагнуть в сторону от исторического потока. Решил взглянуть на поток со стороны, как сторонний наблюдатель. Типичная детская болезнь объективизма. Мы на комсомольском собрании именно так и расценили произошедшее. Мы и объяснили, и Довлатов понял.

- И что же он понял? - в голосе появились нотки увлечения.

- Он прежде всего понял, что нельзя историческую картину отдавать на откуп относительной точке зрения, - проговорил я, с трудом понимая смысл произносимых слов.

Иван Васильевич на мгновение задумался, а потом закивал примерно так же сочувственно, как кивали ему мы, когда слушали о бесконечных мытарствах пролетариата». Пронесло. А братом какого литературного юбиляра был кураевский герой, догадайтесь сами.

Самый мощный текст номера - очерк Василия Аксенова «Иван». Рассказывает писатель о внуке своей жены, выросшем в Америке и усвоившем заокеанскую ментальность. Стильный красавец, спортсмен, славный товарищ, талантливый поэт. Продвигаясь по тексту, начинаешь замечать, как пульсируют глаголы прошедшего времени - был, был, был. Потом смерть называется прямо. Иван покончил с собой. Неожиданно для всех. Кроме читателей, что почувствовали неладное уже на первой странице: «Мы видим, что он все дальше уходит от берега на своей доске с парусом. Иной раз поворачивает к нам хохочущую от счастья физиономию. Вот он на середине пролива. Лица не различишь, но, похоже, ему там приходится круче. Он борется с парусом, с трудом удерживает равновесие. Парус падает, Иван оказывается в воде, однако выкарабкивается на доску, подтягивает парус в вертикальное положение и уходит все дальше. Теперь мы видим только маленькую фигурку, натягивающую канат. Его уносит все дальше к горловине пролива, за которым масса воды теряет зеленоватое прибрежное сослагательное наклонение и приобретает темно-синий с белыми гребнями императив: там идет океанский поток».

Публикуются также рабочие тетради Александра Твардовского (1963), обсуждение в «конференц-зале» сюжета «Национальная специфика литературы - анахронизм или неотъемлемое качество» (Лев Аннинский, Георгий Гачев, Виктор Голышев и др.) и эссе Дмитрия Бавильского о переводчике, культурологе и эссеисте Борисе Дубине.

19.09.2000

Обретенный Столыпин?

Александр Солженицын принял Владимира Путина

В среду вечером Президент РФ Владимир Путин приехал в гости к Александру Солженицыну в Троице-Лыково. В официальных сведениях о визите сделан акцент на его неофициальном характере. Путин был с женой, подарил букет цветов Наталье Солженицыной, осмотрел обширную библиотеку писателя. Конкретной информации о темах трехчасовой беседы здесь нет.

Встреча кажется тщательно продуманной акции. Выбрана значимая, хоть и забытая СМИ, дата - десятилетие публикации работы Солженицына «Как нам обустроить Россию». Тогда «посильные соображения» вызвали, кроме прочего, «кривые толки, шум и брань» - вплоть до истерики народных депутатов от «будущих независимых государств» и публичного (соответствующее заседание транслировалось на всю страну) конфуза Президента СССР. Михаил Горбачев, не удосужившийся прочесть статью и подставленный своими референтами, назвал ее автора «монархистом», ищущим идеалы в прошлом. Тревога Солженицына за судьбу России, которой большевики оставили «мину замедленного действия» (квазифедерацию, готовую взорваться национализмом), ныне находит куда больше понимания, чем в годину «парада суверенитетов» и болтовни о сохранении Союза. Государственничество и патриотизм Солженицына (не предполагающие отказа от демократии, рынка и либеральных ценностей) созвучны той стратегии, что декларируется нынешним Президентом.

Важно и другое совпадение. Только что увидели свет очередные главы из автобиографической книги Солженицына «Угодило зернышко промеж двух жерновов» («Новый мир», № 9), где, в частности, рассказывается о несостоявшейся встрече автора с президентом США Рональдом Рейганом. Зимой 1981-82 гг. Белый дом планировал их личную беседу, однако позднее (тщанием Ричарда Пайпса) взамен ее писателю было предложено - наряду с группой российских диссидентов, в большинстве своем ему враждебных, - прибыть 11 мая 1982 года на президентский ланч. Солженицын от этого предложения отказался, направил президенту личное письмо, а после того, как мотивы его отказа были оглашены в фальсифицированном виде, предал текст огласке. (Приведен он и в «Новом мире».) Противопоставив встречу «в обстановке, дающей возможность для серьезного эффективного разговора» «внешней церемонии», опровергнув обвинение в национализме («Я - вообще не националист, а патриот. <...> я думаю, что если бы где-нибудь встречу с Вами сочли бы нежелательной, то по той причине, что Вы - патриот Америки»), Солженицын писал: «Когда Вы уже не будете Президентом, если Вам придется быть в Вермонте - я сердечно буду рад встретить Вас у себя». Похоже, Путин учел этот мотив. И - в отличие от Бориса Ельцина, пригласившего Солженицына к себе - отправился в Троице-Лыково.

После встречи с первым Президентом писатель сказал о нем: «Русский, очень русский». То был знак как глубокой симпатии к Ельцину, так и серьезных опасений, связанных с «широтой» его натуры. (Вопреки расхожему мнению, идея национальной самокритики для Солженицына весьма важна.) Новый Президент совсем по-другому охарактеризован писателем, которого публицист Максим Соколов верно назвал «русским Штольцем». В интервью каналу РТР Солженицын наряду с «живым умом и быстрой сообразительностью» Путина отметил «чрезвычайную осмотрительность и взвешенность его решений и суждений».

«Президент отлично понимает все неимоверные трудности - и внутренние и внешние, которые достались ему в наследство и которые сегодня надо разгребать <...> Он действительно занят интересами дела напряженно; напряженно, потому что сами задачи исключительно напряженные» - кажется, в Путине Солженицын увидел черты своих любимых героев, столь нужных России людей дела. Всякого настоящего дела - будь то труд крестьянина, врача («Раковый корпус»), писателя (Нержин в романе «В круге первом»), предпринимателя, инженера, купца (ряд персонажей «Красного Колеса»). Или практического политика - идеал которого обрисован Солженицыным в «Августе Четырнадцатого». Это Петр Столыпин, чьего имени писатель в интервью РТР не произнес. (Цыплят по осени считают.) Но вспомнить о нем заставил. Во всяком случае тех, кто всерьез относится к историческим и политическим воззрениям Солженицына.

22.09.2000

"Иная, лучшая, потребна мне свобода"

Продолжается публикация автобиографической книги Солженицына

Сентябрьская книжка "Нового мира" вряд ли может быть сочтена принципиальной удачей редакции. Нет, уровня журнал, конечно, не теряет (привлекательно угловатая поэма Марины Кудимовой "Утюг", острая статья Юрия Каграманова о Владимире Путине с точным заголовком "Бегство вперед?", живые возражения Натальи Ивановой на эссе Александра Кушнера об ахматовском самоуподоблении Анне Карениной, весело разыгранная "Книжная полка" Александра Носова), но ничем особенным читателя не привораживает. И то сказать, чуть не сто страниц ушло под окончание скабрезно-меланхоличного романа Людмилы Улицкой "Путешествие в седьмую сторону света".

Но если б и снизил журнал планку еще или, напротив, сумел раздобыть для номера отменные вещи, - все равно это не изменило бы сути. А суть в том, что в N 9 "Нового мира" начата публикация второй части книги Александра Солженицына "Угодило зернышко промеж двух жерновов. Очерки изгнания" (первая часть печаталась здесь же: 1998, NN 9, 11; 1999, N 2). Часть эта, посвященная жизни в Вермонте (1079-1982), писалась там же, когда "вчера" еще не улеглось "историей". Писалась после нескольких лет работы над "Красным Колесом", в пору временной остановки - перед неожиданным для многих путешествием Солженицына на Дальний Восток.