Что остается? Поздний Тютчев?

Казалось, жизнь ложится в масть.

Уже спокоен и невлюбчив.

И вдруг опять - стихи и страсть.

Именно в Пярну он все больше думал о смерти, о людской безжалостности, о могуществе тайных сил природы и судьбы. Здесь он сознательно стал жертвовать своей фирменной "гармонией". Здесь были написаны глубоко трагические, словно судорожные, рвущиеся неведомо куда "Пярнусские элегии":

Снежная скатерть.

Мука без края.

Музыка насмерть.

Вьюга ночная.

"Музыка губит" - это о любимом "маленьком" Шуберте. Том самом, что "как поется, так поет". Идиллия не выстраивалась, хотя в сознании читательском (и тем более - литераторском) Самойлов все более обретал черты мудреца-патриарха, все познавшего ироничного отшельника, снисходительного и величественного классика с милыми слабостями. Идиллия не могла выстроиться, ибо Самойлов помнил про свой "пост" - там, в стороне бурана.

Я по снегу уже доберусь

Из приморского края на Русь,

Где морозы звончей и синей.

И опять, может быть, научусь

Не бояться свободы своей.

            ("Тот же вялый балтийский пейзаж")

Оставаясь на земле (в сколь угодно ласковом приюте), не отринешь земного. Звезда, на которую смотрит солдат, влюбленный, поэт, своим чарующим светом не только придает им мужество, а здешней жизни - смысл, но и обещает покой - вне времени и воли. Может быть, это таинственное обещание и позволяет держаться, возвращаться из отпуска, переносить тяготы, одним словом - жить. И, может быть, наши временные пристанища, наши отпуска и каникулы, наши светлые мгновенья предвещают тот - последний и до конца освобождающий - звездный покой. Пушкин в Болдине был счастлив, но после "Болдинской осени" Самойлов написал "Святогорский монастырь": "Мертвым быть ему легко,/ Ибо жить нигде не надо". А еще раньше вздохнул: "От великих наших печалей,/ Звезды манят нас с небосклона". Впрочем, не только от печалий - от веселий тоже ("Захотелось мудрым землянам").

Самойлов знал цену уютному тепло и крепкому холоду (он не вполне шутил, замечая "Я люблю морозы наши./ Только шубу запасти), дружеской пирушке и сосредоточенному одиночеству, каникулярному загулу и верности долгу, упрямому труду и случайной удаче, бешеной страсти и фривольным забавам. Он умел чувствовать прелесть противоположных состояний, веря, что, покуда человек жив и человечен, все ему на потребу. Он любил мироздание, упорно искал смысл в истории, оправдывал конечность индивидуального бытия природной гармонией и совершенством творений человеческого гения. Он понимал, что такое дар, и одно из самых горьких своих стихотворений, ни мало не покривив душой, начал словами: "Мне выпало счастье быть русским поэтом". Эта правда не отменяла иной:

Мне выпало все. И при этом я выпал,

Как пьяный из фуры в походе великом.

Как валенок мерзлый, валяюсь в кювете.

Добро на Руси ничего не имети.

Можно долго спорить о том, только ли на Руси лучше быть "никем" ("никому" и терять нечего). Наверно, не только. Но Самойлов жил Россией и свою глобальную усталость, свою боль от идущей вкривь и вкось жизни, свой гнев на себя самого (не исполнил долга, не выдержал великого похода) он естественно связывал с судьбой и сутью отечества. Усталость - очень русское понятие. В позднюю советскую пору - особенно актуальное. Если нет сил стоять на посту, а резервы веселого роздыха исчерпаны, нужен последний покой. Но не в кромешной тьме, куда уходит Дон-Жуан, и не в сияющей пустоте, где растворяется Цыганов, а в каком-то "чевертом измеренье", улучшенном подобии обжитой землянки, натопленной хаты, загородного дома - только без возвращений, без тревоги по оставленному, без страсти. Надо ли напоминать, что едва ли не самой читаемой книгой семидесятых годов был роман "Мастер и Маргарита" с его апологией запредельного безмолвного покоя, избавляющего и от земной суеты, и от творческого служения. Такой счастливой участью Самойлов одарил двух государей - Александра I в поэме "Струфиан", императора Максимилиана в имитации чешской баллады. Выбор Максимилиана свободен - "добрый маленький старик" жил праведно (иначе почему же Господь готов избавить его от смерти) и сам предпочел отправиться в дорогу "вверх по лунному лучу". (Как тут не припомнить Булгакова!) Максимилиана не касается царящая в стране суета, да и видится она в общем-то игрушечной. Александр "Струфиана" погружен в тяжелые раздумья о политике, будущем страны, недостойных наследниках и набравших силу бунтовщиках, он чувствует собственную вину, не знает, что делать, и мечтает об уходе, на который не может решиться (легенду о Федоре Кузьмиче в семидесятые не смаковал только ленивый - Самойлов ее элегантно высмеял). Тут-то и приходит избавление - не за что-то, а просто так. Прилетели пришельцы и случайно уволокли в поднебесье венценосного меланхолика - просто уставшего человека.

Конечно, в "трактате Кузьмича" Самойлов пародировал солженицынское "Письмо вождям" (только подсмеивался над якобы патриархально-утопическим проектом автор одновременно писавшихся "Цыгановых"). Конечно, Самойлов с симпатией рисует "лейб-гвардии бунтовщиков" (только ведь знает, чем их заваруха кончится). Но поэма все же не о них - не о тех, кто так или иначе остался на посту (занятно, что часовой, видевший приземление странного объекта, умер на месте), а о том, кто мигом от всего избавился. Ушел в бессрочный отпуск. И пусть дует сильный ветер в Таганроге, пусть рвется вперед история, пусть остаются нерешенными неразрешимые вопросы:

А неопознанный предмет,

Летел себе среди комет.

Самойлов умер в одночасье. На пороге совсем новых времен, наступление которых его серьезно тревожило. После его смерти некоторое время шли разговоры об организации в Пярну дома-музея. Не получилось. Жаль, конечно. Но ведь само собой на ум приходит: "Заходите, пожалуйста. Это/ Стол поэта. Кушетка поэта". Ну и так далее. Родился в 1920 году в московской интеллигентной семье. Ранние гуманитарные интересы и склонность к стихам. Учился в ИФЛИ. Участник Великой Отечественной войны. Цитата из "Сороковых", цитата из "Старика Державина", цитата из "Перебирая наши даты". Послевоенные трудности. Опыт переводчика. Знакомство с Ахматовой. Поздно напечатанные и не вполне расслышанные первые книги (еще несколько цитат). Широта культуры. Интерес к истории. Классические традиции. Обаятельный юмор. Оппозиционный подтекст. Подписантство. Неприятности. Дружеские связи. Триумф "Волны и камня". Любовь к Эстонии. Переезд в Пярну. Выступления в школах. Цитата из "Сна о Ганнибале" или элегий. Дети. "Беатриче". Мудрость, теплота, человечность. Все правильно. "Смерть поэта - последний раздел./ Не толпитесь перед гардеробом..."

Остается поэзия. И звезда.

Не знаю, кто она такая,

Зачем она стоит, сверкая

И на меня покой лия.

Прибежали в избу дети

Нам предлагают новые «бестселлеры»

С поздней весны идет-гудет по русскому интернету зеленый шум. Издательство Ad Marginem (то самое, что «Голубым салом» торгует) не только вывесило роман Сергея Болмата «Сам по себе» в сети, но и разослало его по «нужным» (газетным) адресам. С восторженными аттестациями. Автора быстренько назначили гением, а роман - событием года. Тут же последовали опровержения, вполне здравые. (Материалы дискуссии можно найти по адресу: www.russ.ru/krug/2000074.html.) Смущала обстоятельность, с коей доказывалось, что дважды два - это где-то, как-то, по большому счету, не говоря худого слова, в районе четырех; три с половиной примерно, но никак не восемьдесят девять. То есть, что Болмат не Лев Толстой и даже не Пелевин, но что-то в нем есть и почему-то писать про него надо. Желая того или не желая, сетевые коллеги задачу, навязанную издателем, выполнили - рекламу сделали.

К концу лета вышла книга. Избавившись от нужды ломать глаза у монитора либо переводить бумагу на распечатку, можно стало и посмотреть, что же притащили наши сети. Пушкин и здесь напророчил - притащили типичного мертвеца.

Мальчик Тема любит девочку Марину, которая ждет от него ребенка. Милые бранятся - только тешатся. Марина выгоняет Тему и остается со своей подружкой кореянкой Хо. Не подумайте плохого - Питер это вам не Лесбос; девушки вместе в морге визажистками служат, кайф ловят и приключений ищут. И находят - Марина, случайно попав на мочиловку, подбирает мобильник симпатичного киллера, принимает по нему заказ (вкупе с хорошими деньгами) и находит потенциальную жертву, сапербандита с духовными запросами. Тот в красавицу влюбляется и делает ей галантнейшее предложение. Вынырнувший неведомо откуда раздолбай Тема получает от Марины временный отлуп (это не продажность - это психологический избиб-с, чувства нежные-с), а от бандюганова телохранителя - по мордасам. Ну и так далее. В конце концов младое племя перекокошит всех старых хрычей, включая священника, что должен был венчать Тему с Мариной. (Он оказался братом незадачливого - и уже убитого - лирического супербандита. Тема, исполненный светлых чувств, возжелал ему перед венчанием исповедаться, да все и выложил. Тут поп и сменил крест на обрез - себе на погибель.) Герои вместо церкви отправились в пельменную. Под занавес Тема прочел стихи. Ясное дело - гениальные. Как и все те, что он сочинил. Ибо Тема - поэт. И Марина - вроде того. И сына, успевшего народиться меж дискотеками, перестрелками, планами путешествий в Индию, поеданием мороженого и томительными самокопаниями, они нарекли Иосифом. В честь Бродского.

Чудесные дети - милые, добрые и трепетные. Окруженные житейской пошлостью и вырывающиеся из нее в поэтическую высь. Стрельба это ведь шутки ради. Прием художественный. Типа Тарантино. Живем по-киношному, но чувствуем-то как! Не то что эти взрослые. Сами по себе. Особое поколение.

Господи, ну сколько еще будет этих самых особых поколений! Конечно, при некотором навыке можно отличить «рассерженных молодых людей» от хиппи, тех от панков, этих от «поколения X», оных от «generation П», а означенных от еще кого-нибудь. Только охоты нет: и так знаю, что за внешней грубостью и иронией таится благородная нежность. Как говаривал один продвинутый цыпленок: Отойдите от меня./ Мне исполнилось три дня./ Я теперь наверняка/ Одолею червяка!

Отходим. Но недалеко. И слышим новый голос: «Вы убедились, что книги Б. Акунина о приключениях Эраста Фандорина - это класс?! (Кто как. - А.Н.) Теперь я говорю: на смену Пелевину идет Обломов...» Говорит не Заратустра, а издатель Игорь Захаров, а Обломов не Илья Ильич, а Сергей Кладо, сочинивший под этим псевдонимом «сказку-быль для новых взрослых» под названием «Медный кувшин старика Хоттабыча». (Авторство раскрыто в выходных данных - опасаются что ли, как бы Акунин-Чхартишвили себе лишней славы не оттяпал? Про Болмата тоже говорили, что он на самом деле - Курицын, громче всех болматову роману славу трубивший.) Написано это сочинение том же уровне, что и «Сами по себе», хотя ориентировано на несколько иные образцы. Тут не киношные страшилки (хочется написать смешные, да рука не поворачивается, ибо попытки имитировать Тарантино у Болмата редкостно занудны), а всякая постмодернистская премудрость - «текст в тексте» (писатель, сочиняющий роман, коий мы читаем, общается с героями, рассказывает им о заказе издателя Захарова и своих творческих планах), виртуальная реальность (Хоттабыч из интернета возник и интернетом, кажется, в итоге и обернулся), многослойный римейк («Тысяча и одна ночь», тот англичанин, у которого слямзил сюжет ушлый Лазарь Лагин, родной лагинский «Хоттабыч»), ну а установка на занимательный сюжет дается с пародийным остранением. Писатель (персонаж явно автобиографический) намерен сочинить «настоящую книжку» - «с действием и сюжетом, заставляющим читателя переворачивать страницы, не обращая внимания на слова». Относительно слов - удалось вполне (посредственная имитация молодежного сленга плюс обязательная «феня» в бандитских эпизодах - какой современный роман без них?). Относительно сюжета - хуже. Трещит он по швам, наскоро заклеиваемым всякой свежей мудростью. И не то смешно, что в конце начинает тосковать писатель по утраченному великому русскому языку, жаловаться, что на языке этом может он теперь только читать, а писать не может, а то, что жалобы эти - сущая правда.

В каждой главе у Обломова случается «облом». И это опять-таки правда. Ибо «обломным» был сам замысел - соединить завлекаловку с модным умствованием. Замысел-то благой, как и стремление стать «новым взрослым», но благими намерениями вымощена дорога известно куда, а взрослеют люди не по книгам и не по установкам. Коли вычесть из Хоттабыча тоскливую мудрость писательских ламентаций, банальные шуточки, бандитов и Билла Гейтса, то останется неряшливо рассказанная история про все то же юное поколение. Гениальный русский юноша-хакер полюбил заочно американскую красавицу, которую чуть не исхитил зловещий супермиллионер. Ну а чудо заморское (тоже компьютерная мастерица) полюбило нашего Гену. И при помощи Интернета Хоттабыча и чуткого к новым веяниям писателя сумела вырвать любимого из цепких лап реальности. И стали они жить-поживать (то ли в Праге, то ли во сне, то ли в сети) и добра наживать. Сами по себе.

Кто-то из сетевых обозревателей заметил: по прочтении Болмата критики, бранившие Пелевина за мальчишество и безвкусицу, обязаны принести автору «Чапаева и Пустоты» свои извинения. Добавлю: после Обломова и перед Акуниным расшаркнуться можно. Вот и приходит в голову зловредная мысль: а не для того ли и изобрели толковые взрослые новых «властителей дум», чтобы упрочить зыбкий авторитет корифеев прошлогоднего разлива? Не верю я в масонские заговоры, но сойдет как сюжет для небольшого «бестселлера». Дарю Обломову - вместе с пушкинским названием.