Ладно уж, мой юный друг,/ мне сердиться недосуг,/ сколько есть на свете/ интересных всяких штук!/ Взять хоть уток этих! // Взять хоть волны, облака,/ взять хоть Вас - наверняка/ можно жизнь угробить,/ можно провести века,/ чтоб узнать подробно // Ваши стати, норов Ваш <...> Есть, конечно, боль и страх,/ злая похоть, смертный прах - / в общем, хулиганство./ Непрочны - увы и ах - / Время и пространство. // Но ведь не о том письмо!/ Это скучное дерьмо/ недостойно гнева!/ Каркнул ворон: "Nevermore!"/ Хренушки - forevеr!

18.08.2000

Жизнь побеждает Бестселлер

Юрий Давыдов завершил свою главную книгу

Когда в "Знамени" (1998, №№ 11-12) появилась первая часть романа Юрия Давыдова "Бестселлер", название его было воспринято как шутливое определение самого текста. Мол, нужен вам бестселлер - получите! И сюжетные тайны будут, и густой исторический колорит, и страсти роковые. Только при этом автор ничем своим не поступится: ни моральными заветами русской интеллигенции, ни склонностью мешать документальность с фантастикой, ни любовью к поэзии (метризованная проза, инкрустированная то легко узнаваемыми, то прикровенными стиховыми реминисценциями), ни собственным "я" (автобиографические - детские, военные, лагерные - "отступления" и постоянно звучащий неповторимо личный голос сочинителя). Шутка понравилась, как, впрочем и сам свободный роман, удостоенный Большой премии имени Аполлона Григорьева и быстро изданный книгой (М., "Новое литературное обозрение", 1999). Читатели второй части ("Знамя", 1999, № 8) воспринимали название как данность, продолжая следить за прихотливыми изгибами судеб давыдовских героев - разоблачителя провокаторов Владимира Бурцева, старого революционера Германа Лопатина, обратившегося из народовольцев в православные монархисты Льва Тихомирова... И лишь третья - итоговая - книга ("Знамя", 2000, № 8) позволила оценить всю серьезность "легкомысленного" заголовка.

"Свершилось! Ветер века полнит паруса Бестселлера на всех широтах.

От Царского села отчалив, причалил в Северной Пальмире, в Первопрестольной, в Новочеркасске, Симферополе и Севастополе, в Хабаровске и Омске. Шагнул и за море - в Иокогаму, проник в Китай. Его пришествия дождалась и Европа: Германия и Франция, Испания... Потом и Штаты - Американские и Мексиканские. Прибавьте-ка арабский мир, захватывает дух. Как не назвать Бестселлер вселенской смазью?

А тиражи-то, тиражи, валятся в рот галушки. Бестселлер тиражами лишь малость уступает Библии и сочиненьям Ленина. Теперь, я думаю, не уступает Ильичу".

Бестселлер - это "Протоколы сионских мудрецов", фальшивка, якобы являющая миру тайну всемирного еврейского заговора. Разоблачение "Протоколов" стало последним делом любимого давыдовского героя - Владимира Бурцева. Делом, увы, провалившимся. Несмотря на всю бурцевскую энергию. Несмотря на основательность его информаторов. Несмотря на решение суда, признавшего "Протоколы" подлогом. Несмотря на то, что в старой России это признавали даже патентованные антисемиты.

Потому что Бестселлер не нуждается в логике и фактографии. Человеконенавистнический миф формируется исподволь, "подбирая" себе авторов. (Давыдов, словно повторяя расследование Бурцева, рассказывает истории лиц, причастных к созданию "Протоколов" - Петра Рачковского, Матвея Головинского, Сергея Нилуса.) Он питается соками полицейской провокации, ущемленного самолюбия, взаимного недоверия. Как забвение обычных моральных норм ради "высшей целесообразности" ведет к беспринципности, возведенной в принцип, так провокация (мистификация, почти игра - ведь и таким образом можно интерпретировать "Протоколы") ведет к большой крови. Потому Гитлер будет учиться у большевиков, а Сталин - у нацистов. Потому и зарифмована история бурцевской борьбы за истину с личной историей автора романа.

В донесениях большевистского агента (1930-е годы), говорится, что Бурцева в Париже посещает никому неведомый литератор Ю. Давыдов. Это откровенно игровой ход (автор даже гневается на советского шпиона за недостаточную к нему, Давыдову, почтительность), но шутка и фантасмагория скрывают заветный умысел писателя. Он был рядом с Бурцевым - и когда вгрызался в архивные документы, и когда слушал чудом сохранившихся стариков, и когда в Бутырках перестукивался с пленительной соседкой либо придумывал планы перехода советско-финской границы, и когда вкалывал в лагере. И даже когда просто бродил по Чернигову или Парижу, Москве или Питеру (какой поэзией полнятся все давыдовские городские пейзажи!), читал старые добрые книги, опрокидывал рюмку, спешил на свидание, бормотал любимые стихи. Жизнь, которую так любит Давыдов, всегда противостоит Бестселлеру, ибо дело Бестселлера - ложь, предательство, смерть.

Старик Бурцев умирает после того, как видит в оккупированном немцами Париже очередную победу Бестселлера: "Дети шли парами, у всех на руках желтели звездочки. Дети пели тихо. Бурцев не разбирал ни слова. По обеим сторонам цепочкой двигались ажаны. Они, французские полицейские, располагая давно составленной картотекой еврейских семейств, отыскали этих мальчиков и девочек". Страшное поражение. Того страшнее, что и полстолетия спустя Бестселлер летит вперед на всех парусах.

В давыдовском романе много говорится о зле, насилии, предательстве, смерти (предмет - история ХХ века - обязывает), но от третьей его части веет особенной печалью. Неужели все было зря - любовь, надежда, вера, ученые изыскания и поцелуи на морозе, домашний уют и солдатское мужество, юмор и доброта, стихи и внутренняя свобода? Неужели все это тлен перед наглостью и своекорыстием циничного Бестселлера? (Разве только об одних "Протоколах" тут речь?) Неужели Дон Кихот, на которого в миг смерти стал похож Бурцев (и не он один) зря седлал свою клячу и потрясал копьем?

Но не был бы Давыдов Давыдовым, позволь он себе (и читателям) проникнуться этим чувством. Не оставил автор своего героя:

"А мы, кандидаты в покойники, мы в тот четверг шагали в баню по четыре в ряд. Волоколамское шоссе, даем мы "ножку", бахилы каши-то еще не просят. Головы острижены под ноль. Мы в жесткой и гремучей робе. Присягу примем, ленточки - на бескозырки. И запевай: "Ой, мамочка, роди меня обратно".

А небо ясное, а небо синее, как часто поначалу в сентябре. Вот так и в третий день, в четверг, когда он умер в Отеле Дье, вблизи собора Парижской Богоматери".

Под этими, последними в романе, словами поставлена неожиданная пара дат: 1924-2000. У Юрия Давыдова (родился в 1924 году) есть редкое право сказать: "Эта книга - вся моя жизнь". У его читателей есть право ответить: "Кроме той, что впереди. С ее чудесами, радостью, любовью, дружеством, свободой, поэзией".

21.08.00

Новые журналы

«Звезда» (№ 7) открывается очень сильной и живой поэтической подборкой Глеба Горбовского. Приведем лишь финальное стихотворение: Как бы расшатанное древо на ветру,/ стою, оглохший и ослепший поутру.... // Затем пускаюсь жить в поношеном пальто./ В стране - свобода,/ но по-прежнему не то!/ Не проклинаю новых дней, но повторю:/ я Достоевского пути боготворю. // Куплю рыбешку, прокопченную весьма,/ и - пару пива... И такие, брат, дела./ Меня чарует в небе тучи черный клок,/ и - Саша Пушкин, и отчасти - Саша Блок. // Иду-сползаю с Николашина моста:/ там, за мостом, была житуха - красота!/ Там, на Васильевском родимом острову,/ я, словно Гоголь, в смрадном гробе оживу... Примечательны также стихи Эллы Крыловой. Как водится, любопытна вторая часть журнала: добросовестный очерк Андрея Серкова «Российское масонство. Часть первая. Восемнадцатый век»; рассказ Александра Фурсенко о том, как советские следственные органы допрашивали сбитого в 1960 году американского летчика-разведчика Фрэнсиса Гарри Пауэрса и как этот сюжет отразился на мировой политике(«Инцидент с У-2 и судьба саммита в Париже. По материалам следственного дела Ф. Г. Пауэрса в ЦА ФСБ России»); этюд Бориса Егорова «Чай в России. Боткины-чаеторговцы»; статья (с лирико-мемуарными вкраплениями) Владимира Марамзина «Уроки Набокова. Ленинград, 60-е годы». Весьма сильное впечатление производит переписка Анатолия Кузнецова (яркого писателя, как выясняется, в свою пору завербованного КГБ, и, как было известно давно, ставшего в 1969 году невозвращенцем) с Сергеем Киркоряном (родившимся на Западе сыном эмигранта первой волны) - боль, невозможность быть услышанным, стыд, нарастающий творческий и душевный кризис.

В прозаическом блоке существенна подборка мемуарных эссе поэта Елены Шварц «Видимая сторона жизни» и повесть Марии Рыбаковой «Тайна». Главное же место отведено работе Вл. Новикова «Сентиментальный дискурс. Роман с языком». Заслуженно известный критик решил доказать правоту горячо им любимого Виктора Шкловского, утверждавшего, что формалисты - сами литераторы, коли понадобится, так и книгу напишут. Герой (филолог лет примерно пятидесяти) рассказывает своей юной возлюбленной (может, виртуальной, а может - вполне реальной, окончание в следующем номере - там и разберемся) историю своей жизни. Эротические сюжеты ритмично чередуются с профессиональными (к примеру, занятно описано школьное учительство рассказчика). Хроника перемежается всякого рода соображениями: о жизни номенклатуры в СССР, о пользе буржуазности, о первых парижских впечатлениях рассказчика, о значении и этимологии всякого рода мудреных слов (Вл. Новиков известен своей пламенной любовью к различным словарям), о сырах, о великом пушкинисте Сергее Михайловиче Бонди, об ударениях (автор настаивает, что вынесенное в заголовок его «романа с языком» модное словцо должно произносить исключительно на французский манер: дискУрс). Роман, роман - не в меньшей во всяком случае мере, чем «Нам целый мир чужбина» Александра Мелихова, окончанием которого потчует нас «Новый мир» (№ 8). Только у Вл. Новикова не про математиков, а про филологов, не про Ленинград, а про Москву - и это хорошо. Мы, московские гуманитарии, не хуже питерских «точников».

Кроме Мелихова, романная проза представлена в «Новом мире» «Путешествием в седьмую сторону света» Людмилы Улицкой. В первой части это советско-сентиментальная семейная хроника. Типичная Улицкая - гладенькое письмо, аккуратно выстроенные жизнеподобные характеры, толика «религиозных чувствований», толика - не малая - эротического оживляжа. Главная морально-идеологическая коллизия - допустимость абортов (почтенный доктор, знающий, какова цена их запрета, ратует за легализацию этой операции в СССР, его сравнительно молодая, но, увы, бесплодная жена видит в аборте страшный грех). Во второй части героиня не то умирает, не то погружается в таинственный сон - приходит время символико-философской притчеобразности. Слог, впрочем, по-прежнему гладенький, а мысль - вяленькая. Окончание следует - в сентябре узнаем, кто живой, а кто не очень.

Превосходно написанный очерк Бориса Екимова «Надейся лишь на себя» повествует о разных участях донских фермеров - кто-то вчистую прогорает, а кто-то совсем не плохо вкалывает и зарабатывает. Поражает (в который уж раз), с какой убедительностью может развивать Екимов прямо противоречащие друг другу «концепции». Бывало, писал он о том, что только «фермер» и сможет прокормить Россию - верилось. Писал, какой катастрофой стал развал колхозов - тоже верилось (с большой, заметим, печалью). Пишет теперь, что не сошелся свет клином на тех, кто, разворовав «общественное» добро, воет «Государство нас забыло», что могут себя (и не только себя!) кормить былые «дачники» - опять веришь. И дело тут не только в силе Екимова-прозаика (хотя дело это не последнее), но и в том, что - на самом деле - ни раньше, ни теперь, ни в «придуманных» рассказах, ни в «опертых на факт» очерках Екимов не позволял какой-либо идеологии (да и столь понятному человеческому состраданию) взять верх над «живой жизнью». А жизнь, как известно, у нас разная - даже в донской степи.

Отметим также сочинение Семена Файбисовича «Прогулки по общим местам» (по сути, это «связка» трех равноправных эссе: чем был и чем стал художественный андерграунд; почему в России так сильна энтропия; что такое «пошлость» в нынешние времена) и весьма информативную (писана без восторгов и с приятной уважительной иронией) статью Елены Касаткиной «John Bull вздремнул, или «Fin de siecle» по английски. Британская литература 90-х годов».

Достаточно было бы одной только третьей части романа Юрия Давыдова «Бестселлер» (о нем наша газета подробно рассказывала вчера), чтобы говорить о настоящем успехе «Знамени» (№ 8). Меж тем августовская книжка журнала принесла и много других радостей. Веселой горечью привораживают «Личные песни об общей беде» Виктора Коваля. Например, такая: Я в году двухтысячном,/ Лет трех примерно без,/ Где-то под Мытищами/ Углубился в лес./ Утречко студеное./ Для подъема сил/ Я сел на пень. Вареное/ Яичко откусил./ Откусил - и солнышко/ Восстало наверху./ Опрокинув горлышко,/ Я упал во мху./ Зелень-белень, крошево,/ Кашка, клеверок/ И всего хорошего/ Много между строк./ Между строк, что брошены/ Покрываться мхом./ Мхом всего хорошего/ Обо всем плохом. По-прежнему красивы стихи Светланы Кековой и Бахыта Кенжеева. Впечатляют «рассказы о нелегальной экономике», объединенные под заголовком «Теневая Россия». В преамбуле руководители исследования, проводимого Центром по изучению нелегальной экономической деятельности (РГГУ) Игорь Клямкин и Лев Тимофеев пишут: «Люди, чьи живые свидетельства предлагаются вниманию читателей, - не преступники. Они так же, как и все мы, граждане двух государств - легального, конституционного и нелегального, теневого <...> Мы бы не хотели подниматься до высокого обличительного пафоса. Мы все - граждане этой теневой страны - не самих же себя обличать! Куда интереснее и полезнее понять, по каким законам живет эта «теневая Россия» - и, возможно, тогда мы увидим, что не все эти законы так уж дики и неприемлемы». Далее рассказы фермера из Ростовской области, мелкой торговки из Москвы, костромского врача-анестезиолога... Окончание в следующем номере. Найдет читателя и темпераментная статья Натальи Ивановой «Меня упрекали во всем, окромя погоды», посвященная солженицынскому разбору поэзии Бродского. На мой взгляд, впрочем, Солженицын вовсе не стремится к «уничтожению» поэзии Бродского, а многие - весьма здравые - укоры Ивановой адресованы не великому писателю, но его находчивым подголоскам, которым далеконько как до Солженицына, так и до Ивановой.