Будем надеяться на лучшее. В ходе нынешних чтений на доме, где прошло детство Тынянова, вновь появилась мемориальная доска (некогда "пробитая" сквозь партийные заслоны; затем как бы "сама собой" исчезнувшая). Будем надеяться на взросление демократии во всех свободных странах бывшего СССР. Будем надеяться на молодое поколение - среди участников Десятых чтений были исследователи, что в 1982 году (Первые чтения) ходили в начальную школу, а то и в детский сад. И будем с благодарностью помнить о тех, кто некогда формировал неповторимый - академичный и вольный - строй "тыняновки". Нет больше Лидии Николаевны Тыняновой и Вениамина Александровича Каверина, Л. Я. Гинзбург и Т. Ю. Хмельницкой, З. Г. Минц и Ю. М. Лотмана, Н. Я. Эйдельмана и В. Э. Вацуро; за несколько дней до начала конференции ушел из жизни участвовавший в Третьих чтениях Юрий Александрович Молок - блестящий искусствовед, человек большой мысли и большого сердца. Это очень грустно (и не только для тех, кто близко знал ушедших), утраты невосполнимы, но как-то смягчить их тяжесть может только деятельная память, верность традиции, продолжающееся строительство свободной культуры. В частности - Тыняновские чтения.
Резекне-Москва
Подпись:
Режица. Начало века. Доктор Тынянов с детьми - Лидией и Юрием. Теперь на этом доме вновь есть мемориальная доска.
14.08.2000
Новые издания старых книг
13 августа исполнилось сто лет со дня смерти Владимира Соловьева - великого философа, удивительного поэта, одного из самых крупных людей за всю историю России. Меж тем все тихо. И не только в нынешнюю «мертвую» пору августа. Русская культура ХХ века на удивление неблагодарна по отношению к Соловьеву, без которого ее попросту бы не было. При советской власти мыслитель находился фактически под запретом (тем значимей были прорывы сквозь лживую немоту - прежде всего, статью И. Б. Роднянской в Краткой литературной энциклопедии и том «Стихотворения и шуточные пьесы», подготовленный З. Г. Минц в «Библиотеке поэта»). В годы дозволенной гласности предстал «одним из многих» - очередным «религиозным идеалистом». Ну а теперь словно бы затерялся меж давно канонизированной классикой и вошедшим в силу «серебряным веком». Разумеется, никакого соревнования между незаурядными мыслителями или писателями времен минувших быть не может, но все же тоска берет, когда Бердяев, Розанов, Андрей Белый, Кузмин явно перекрывают Соловьева и количеством изданий, и степенью востребованности современной гуманитарной мыслью. Для нашего жадного до экстравагантностей (пресытившегося, декадентского по духу) времени Соловьев слишком «прост» - слишком глубок, целен и свободен.
Стыдно, конечно, что в родном городе Соловьева - Москве, так крепко связанной с его жизнью и наложившей свой неповторимый отпечаток на сам склад его личности, до сих пор нет памятника Соловьеву. (Хотя, как вспомнишь наши новейшие монументы, подумаешь невольно: может, и к лучшему?) Но того печальнее, что мы не только не располагаем полным комментированным сводом соловьевских сочинений, но и воспринимаем сей факт как должное. (На миг - сравнения ради - представим себя без академического издания Достоевского, и станет понятно, до чего доехали.) Потому недавнее появление первого тома Полного собрания сочинений и писем (М., «Наука»; под эгидой Института философии РАН) - факт исторический, меру значимости которого оценят вдумчивые потомки.
В канун печальной годовщины появился и второй том (составители Алексей Козырев и Николай Котрелев; ответственный редактор Александр Носов). В него вошла незавершенная (принципиально важная для становления Соловьева) мистическая книга «София», писавшаяся по-французски в 1876 году, соответствующие черновики и наброски и книга «Философские начала цельного знания» (1877). Заметим, что «София» стала доступна русскому читателю лишь в начале 90-х годов; для академического издания перевод (он печатается параллельно французскому оригиналу) заново выверен; внесены существенные текстологические уточнения (фрагментарная рукопись «Софии» не поддается однозначной интерпретации). Комментарий радует фактографической основательностью (творческая история текстов и их ближайший контекст), вниманием к перспективам творчества Соловьева и не частой для философских изданий внятностью слога. Особенно же отрадно, что трудное дело продолжается - третий том должен появиться к концу 2000 года.
Переписка Бориса Пастернака с его двоюродной сестрой выдающимся филологом-античником Ольгой Фрейденберг - один из самых захватывающих русских эпистолярных романов ХХ века. Свободные и откровенные, всегда насыщенные большой мыслью, писаные неповторимым языком, сполна выражающим личностные особенности корреспондентов, письма эти читаются разом и как философско-эстетический диалог, и как хроника страшных лет России, и как свидетельство о силе творящего человеческого духа. Так читались они в 1981 году, когда появились на Западе и редкие тамиздатские экземпляры передавались из рук в руки, так читались в журнальных перестроечных публикациях, так читаются и теперь в книге, выпущенной московским издательством «АРТ-ФЛЕКС».
Письма Пастернака к Фрейденберг более доступны - они вошли в пятитомник поэта и сборник его эпистолярия. Но письма Фрейденберг по-своему не менее значительны. В частности, для понимания самого Пастернака. Тут, кажется, достаточно и одного примера.
«Наконец-то я достигла чтения твоего романа.
Какое мое суждение о нем? Я в затруденьи: какое мое суждение о жизни? Это жизнь - в самом широком и великом значеньи. Твоя книга выше сужденья. К ней применимо то, что ты говоришь об истории, как о второй вселенной. То, что дышит из нее - огромно. Ее особенность какая-то особая (тавтология нечаянная), и она не в жанре и не в сюжетоведении, тем менее в характерах. Мне не доступно ее определенье, и я хотела бы услышать, что скажут о ней люди.
Это особый вариант книги Бытия» (29 ноября 1948).
Издательство «Вагриус» приступило к новому проекту - серии «Записные книжки». Маленькие (около пяти листов), изящно оформленные томики - своего рода путеводители по писательским творческим лабораториям. Или по их бессознательному. Это зависит от того, в чьи потаенные тетради устремится наш взгляд.
Пока вышли три книжицы - Лев Толстой, Антон Чехов, Александр Блок. Конечно, их «записные книжки» не тайна за семью печатями, но обычный читатель не так уж часто обращается к последним томам собраний сочинений. А тут все как на ладони - хоть в метро читай. И радуйся. Но чаще - ужасайся. Потому что в не предназначенных чужому глазу «записных книжках» писатель особенно откровенен, зачастую - безжалостен и при этом совершенно беззащитен. Даже если он не касается «личных» своих обстоятельств (хотя кто же их не касается?), а намечает будущие сюжеты либо формулирует сентенции самого общего плана. «Записные книжки», как и дневники либо письма к редким близким людям, - хроника неутолимой боли. Сколько бы ни содержалось в них метких наблюдений и удачных острот. Да и ищем мы в них не отвлеченную мудрость, а лицо. Что, конечно, неправильно, ибо сполна реализуется художник в своих созданиях, но давным-давно стало нормой. Что ж, почитаем:
«Злоба к одному человеку заражает сердце точно так же, как злоба ко всему миру. И Нерон, сжигающий Рим, и Калигула, желавший, чтоб у всего мира была одна голова, чтобы отрубить, не больше зол, чем муж, сердящийся на свою жену за то, что суп не хорош» (Толстой).
«Пока человеку нравится плеск щуки, он поэт; когда же он знает, что этот плеск не что иное, как погоня сильного за слабым, он мыслитель; когда же он не понимает, какой смысл в погоне и зачем это нужно равновесие, которое достигается истреблением, он опять становится глуп и туп, как в детстве. И чем больше знает и мыслит, тем глупее» (Чехов).
«Сейчас имел мужество уйти, не дождавшись «Речи» в Кургаузе. Надо и пора совсем отучиться от газет. Ясно, что теперешние люди большей частью не имеют никаких воззрений, тем более - воззрений любопытных - на искусство, жизнь и религию и прочие предметы, которые меня волнуют. Газета же есть голос этих людей. Просто потому ее читать не следует. Развивается мнительность, мозг поддельно взвинчивается, кровь заражается. Писать же в газетах - самое последнее дело.
Работы, работы, работы! Заработка честного и нелитературного. Постараться отыскать... деньги» (Блок).
15.08.2000
Будь каждый при своем
Канонизация Николая II - внутреннее дело Церкви
В том, что император Николай II канонизирован Архиерейским собором Русской Православной Церкви, нет ничего удивительного. Сумму причин можно свести к сакраментальному "к тому шло". Удивления достойно иное - азарт, с которым обсуждалась грядущее решение Собора. Изъяны в нем изыскивали и обсуждали люди, часто крайне далекие от церковных стен. Не скрывающие своего атеизма.
Между тем атеисту (равно католику, мусульманину, иудею, буддисту) в принципе не должно быть дела до того, кого именно прославляет некое стороннее ему сообщество. В советскую пору интеллигенция демонстративно отказывалась обсуждать государственные награды, присужденные писателям, композиторам, актерам и т. д.: "Их премии; кому хотят, тому и дают". Было тут некоторое лукавство, но был и здравый смысл. Сгинувший в дискуссии о канонизации царской семьи. Когда внецерковные люди наставляют иереев и верующих мирян в церковных правилах, это свидетельствует либо об их дикости, либо о желании увязать церковную жизнь с нуждами современной политики. То есть о том самом, в чем и упрекают ревнителей прославления расстрелянного царя.
Всякая канонизация до определенной степени условна (не все святые прославлены, не все прославленные святы). Всякая канонизация в какой-то мере отвечает запросам общества (долгое время все общество было церковным). Свят князь Александр Невский, умевший ладить с Батыем, и свят замученный в орде князь Михаил Черниговский. Святы Иосиф Волоцкий и всю жизнь противодействовавший ему Нил Сорский. То, что атеисту кажется политиканством, для церковного человека - напряженная проблема. Не снимаемая сколь угодно весомыми аргументами. Благочестие, добрая семейная жизнь, мученическая кончина, стихийно сложившееся почитание царской семьи в Екатеринбургской епархии не отменяют приверженности к сомнительным персонажам, ксенофобии, безответственности в управлении страной, в итоге сорвавшейся в революцию, отречения (государь - помазанник Божий, именно и только с церковной точки зрения) и вопроса о том, насколько "стихийно" сложилось поклонение царской семье. И наоборот.
Только спорить об этом могут (и должны!) люди, верующие во Христа и его Церковь, стремящиеся оградить ее от "злобы дня", ищущие истины внутри храма. Для остальных в силе пословица: "Не твоя печаль - чужих детей качать".
Говорят, что нынешняя канонизация - событие политическое. Это правда. Но если бы Архиерейский собор принял иное решение, оно тоже было бы политическим. И ответственность за эти малоприятные обертоны текущего момента несет не общество в целом. В том числе ярые поборники свободомыслия и "исторической справедливости". Собор решение принял. Насильно молиться новомученику Николаю никого не заставишь. Тем, кто хочет видеть церковь вне политики, не стоит предъявлять ей политические претензии.
15.08.2000
Forevеr!
Тимур Кибиров читает старые стихи и пишет новые
В клубе "О.Г.И." прошла презентация книги Тимура Кибирова "Юбилей лирического героя", изданной в поэтической серии того же клуба и отрецензированной в нашей газете 2 августа (№ 94). Мероприятие аккуратно вписалось в эстетику новой "Бродячей собаки", роль которой в Москве конца века успешно исполняет клуб "О.Г.И.". Колокольный звон ножей и вилок, густой сигаретный дым, редкие, но оттого особенно выразительные звонки мобильников. Кто-то пьет водку, кто-то пиво, кто-то кофе, кто-то даже и ничего не пьет. Есть публика (и ее немало), пришедшая слушать поэта - она базируется на табуретах перед эстрадой, не успевшие захватить посадочное место стоят стоймя. Есть публика, занятая исключительно винопийственно-гастрономическими делами - шумит она за своими столиками вполне умеренно, ибо час чтения хороших стихов перетерпеть не трудно.
В кибировском вечере было две занятных особенности. Во-первых, поэт фактически обошел презентируемую книгу, так как месяца три назад (до издания) он уже читал ее в том же "О.Г.И.". Сорокапятилетие лирического героя было отмечено иначе - чтением ключевых стихотворений Кибирова из всех его сборников, начиная с "Лирико-дидактических поэм" (1986) и до искомого "Юбилея..." В тесноте, да не в обиде./ В простоте, да в Госкомсбыте./ В честноте, да в паразитах/ (паразитам никогда!)./ В чесноке, да в замполитах/ (замполитам - завсегда)./ Не в обиде, не беда - это старт. Так выпьем за нашу победу,/ как в фильме советский шпион,/ за то, что бы все я разведал/ и вовремя смылся, как он - финиш, разумеется, промежуточный. Слушая эту композицию, еще раз убеждаешься: пронзительная лирика Кибирова - настоящий роман; не только с героем, второстепенными персонажами, историческо-бытовым фоном и "отступлениями", но и с интригующим, полным неожиданностей сюжетом. Роман этот обязательно должен получить адекватное издательское воплощение - проще говоря, необходим объемистый том "избранного" Кибирова. Чем скорее, тем лучше.
Второй "изгиб" вечера тоже занятен. Кибиров словом не обмолвился о еще одной книге, вышедшей вслед "Юбилею...", хотя написанной по большей части ранее. Возможно из уважения к хозяевам-издателям, ибо сборник Amour, exil... выпущен не "О.Г.И.", а питерским "Пушкинским фондом" в серии "Автограф" (впрочем, в "О.Г.И" он продается). Exil, если кто не знает, по-французски "изгнание". Amour переводить не надо. Целое заголовка отсылает к пушкинской записи в альбоме Анны Петровны Керн: Amour, exil - / Какая гиль!, а суть спрятана в многоточии. Потому что совсем не про "гиль" Кибиров пишет. Пишет он про любовь.