Только родился/ сразу стал взрослым/ тут и состарился/ пора умирать // Перед смертью/ надо бы вспомнить!/ Некогда - снова/ рождаться пора Точки нет - последний фрагмент «Лета с ангелами» называется «Жизнь».

  01.08.2000

Хорошо информированный пессимист

Издана новая книга Тимура Кибирова

Виктор Шкловский, рецензируя книгу Ахматовой Anno Domini MCMXXI, отказывался ее цитировать. Слишком конкретны были почти дневниковые строки, слишком открыто проступала сквозь них жизнь поэта. Другое лето на дворе, о другом поэте у нас речь, но, читая новый сборник Тимура Кибирова «Юбилей лирического героя» (М., поэтическая серия клуба «Проект О. Г. И.»), поневоле вспомнишь смущение Шкловского. В той же рецензии и в той же связи он рядом с Ахматовой упоминал Маяковского, великого мастера «делать стихи» из конкретики пропитанного болью и осязаемо достоверного интимного «быта». Маяковский при знакомстве с «Юбилеем...» вспоминается постоянно, хотя цитировать Кибиров предпочитает других поэтов. Зато «лирическую героиню» именует с маяковской прямотой.

Сходство с Маяковским разом неожиданно и понятно. Неожиданно, ибо Кибиров долго и умно ратоборствовал с любыми изводами «богоборчества» и «жизнетворчества», «надрыва» и «экстаза».Противовесом были доверие к миру, любовь к обыденной жизни, укорененность в культуре и - не в последнюю очередь - домашность. То есть та самая интимность. (Али не знали мы, что к жене обращена «Колыбельная Лене Борисовой» и что адресат «Двадцати сонетов к Саше Запоевой» - дочь сочинителя?) Только прежде домашность была «счастливой», уютной, несмотря на все страхи и фобии, почти идиллической, а теперь стала... Тут-то и запинаешься. И соображаешь, что в предыдущей фразе словцо «почти» не случайно вылезло.

В «Улице Островитянова» и «Нотациях» (обе книги вышли в 1999 году) ясно слышалось нежелание поэта мириться с «пристойной бедностью» и «опрятной старостью», столь логично вытекающими из «поэзии домашнего уюта». Чей там был свет на седьмом этаже? Без какой Сольвейг «не мог» обойтись «выпить мастак и поесть не дурак»? Почему любимая - обжитая, прокуренная «Примой» и опоэтизированная - кухня рождала приступы тоски и злобы? И какое «счастье все-таки стряслось»? Нет, не «имена, адреса, явки, пароли» нас интересуют, пусть любопытствуют любопытствующие. Но надо было обладать стопроцентной глухотой, чтобы уже тогда не почувствовать: идиллия кончилась.

Что случается после идиллии? Формальный ответ прост: катастрофа. «Юбилей лирического героя» - книга о неразделенной (или - не сполна разделенной) любви сорокапятилетнего «лирического героя» к молодой «лирической героине».Вот ведь не было печали - / черти накачали!/ Вот ведь не было проблемы - / бес в ребро и семя в темя/ ударяют скопом!/ Божий мир сплошным секс-шопом/ кажется в отчаянье! Конечно, эти строки «Образов Италии» не только о «фрейдистских символах», что грезятся поэту на чужбине - вдалеке от любимой. И даже не только о разлуке. Это и о самой любви.

В разговорах о новом Кибирове «возрастно-сексуальный» код возникает так же часто, как код «денежный». И так же он нелеп. Были умники, трактовавшие печаль двух предыдущих сборников как следствие авторского безденежья. Деньги - вещь важная (Кибиров как правоверный пушкинианец с первым поэтом спорить не будет). Только балтийские лебеди поважнее будут. И старость не радость. Только старости-то нет. И на свои же ламентации о «бесе в ребро» Кибиров отвечает как надо: Если баба в 45/ ягодка опять,/ то, наверно, мужичок/ снова дурачок. // Дурачина, простофиля,/ попросту балда./ Ну и не беда! Это не бравада, а всегдашнее кибировское отрицание пошлости правильных мнений. Вы точно знаете, как пагубна «страсть» и сколь благословенна «добропорядочная частная жизнь»? Прекрасно. Только что же вы волочите эту самую «частную жизнь», как крест, и видите в своей ухоженной приватности жалкое лекарство против бесчинств рока? Почему вы не умеете быть счастливыми? И почему так верите в силу зла? В то, что оно свое возьмет? А вдруг нет?

С новым годом! С новым счастьем!/ Занесенный злым ненастьем,/ ошалев в степи мирской,/ разлучаюсь я с тобой! В этих стихах, где «своя» боль слилась воедино с болью многих по-разному цитируемых поэтов (а едкой приправой стало детское полупристойное присловье), слово «счастье» звучит всерьез. Да, счастье. Несмотря на то, что: Этой песнью лебединой/ не прельстился дух невинный./ Тяжек старческий полет./ Здравствуй, полночь,/ Новый год. // Черный голос. Белый волос./ Ждет серпа набрякший колос. Да не «несмотря» - благодаря! Ибо благодарность - Богу, жизни, прошлому, любви, боли, поэзии - главное кибировское чувство.

Говорят, что пессимист - это хорошо информированный оптимист. Речение это стоит перефразировать. Автор книги, чей «лирический герой» либо получает тумаки, либо корит себя за реальные и мнимые вины, - оптимист. То есть по-настоящему хорошо информированный пессимист. Знающий главное: Князь ли мира сего ты, Отец ли/ всякой лжи - а по мне ты говно!/ И надежнее всех дезинфекций/ галилейское это вино, // что текло по усам, не попало/ в искривленный ухмылкою рот./ Но и этого хватит, пожалуй./ Не умру. И никто не умрет. При таком знании можно оспорить (новогодними стихами да и всей книгой) тяжелый тезис Баратынского: Не положишь ты на голос/ С черной мыслью белый волос. Еще как положишь! И вообще все будет хорошо.

02.08.2000

Иного не дано

Статьи из «Русского журнала» получили книжное обличие

Хорошо известный посетителям интернета «Русский журнал» (выходит с 1997 года; главный редактор - Глеб Павловский) выпустил свое «избранное». «Самое-самое», как сказал бы Евгений Евтушенко. В предисловии за подписью «Редакция РЖ» читателя предупреждают: «Перед вами - просто книга. Которую можно положить на край стола, поставить на полку, перелистать, прочесть вразбивку или подряд. Даже, если кому придет охота, отсканировать и поместить в Сеть.

При всех видовых различиях он- и оффлайна одно правило остается незыблемым: плохой текст плох на любом носителе. А хороший - на любом хорош.

По крайней мере, мы в это верим».

Отрадно. А то ведь поднадоели уже разговоры о качественно иной реальности, что якобы открывается всякому посетителю Божественной Сети. Но всякая «просто книга», у которой, по определению, имеются начало и конец, предполагает некий принцип структурирования, некую авторскую (составительскую) стратегию, некий, извините, замысел. И хотя новоизданный том почему-то не рекомендует нам своего составителя (есть обширный, видимо, совпадающий с редакций «РЖ» список «участников проекта», а в выходных данных редактором значится Борис Кузьминский), все же кто-то эту «просто книгу» складывал. То есть отбирал из обильной груды публиковавшихся в «РЖ» материалов те статьи, что разместились по вполне привычным полочкам - «Власть» (ну конечно, у нас любая культура с власти начинается), «Языки», «Персоны», «Элиты», «Амбиции», «Под Сетью», «Перемены», «Юдоль», «Твердь».(Последние две - наиболее необычные - позиции, кстати, дублируют рубрики, активно применявшиеся на усопшей странице «Искусство» еще неотреформированной газеты «Сегодня», вел которую тот же Кузьминский.) И отбирал, надо признать, совсем не плохо.

Действительно, большинство участников сборника - опытные и умелые мастера поговорить на всякие животрепещущие темы: о Ельцине, о Березовском, о Фрейде, о Марининой, о семиотике, о фантиках, о тоталитарном языке, о ничтожестве современной культуры, об интеллигенции, о Солженицыне, о национальном вопросе, о выморочности Санкт-Петербурга, о Жириновском, о семиотике, о Бродском, о соросовских грантах, «ну о матерьях важных». Кто же не читал (с удовольствием или раздражением - это уж как придется) Глеба Павловского или Симона Кордонского, Андрея Новикова или Вячеслава Курицына, Андрея Левкина или Аркадия Драгомощенко, Романа Лейбова или Сергея Гандлевского, Ольгу Кушлину или Льва Сигала, Бориса Дубина или Михаила Ямпольского (список легко продолжить). Когда-нибудь их читали все, у кого еще не возникла аллергия на «культурную публицистику». И вовсе не обязательно в «РЖ».

Здесь-то и зарыта собака. Легко представить себе, что через год-другой ляжет на прилавки еще одна «просто книга». Подготовленная, к примеру, журналом «Итоги». Или «Неприкосновенным запасом». Или «Независимой газетой». Или еще каким-нибудь клубом интеллектуалов, что к этому моменту успеет обзавестись печатным либо электронным органом. Сознательно опускаю местоимение «своим», ибо «своего» в любом случае будет мало. Те же (процентов на семьдесят) авторы, те же проблемы, те же моды, те же запрограммированные конфликты, те же «чужаки» из старшего поколения, приглашаемые для некоторого оживления знакомого пейзажа, тот же «плюрализм», та же мечта о выходе за пределы среднеинтеллигентской нормы, та же обреченность друг на друга. Ну и, раз книга составляется, то же желание поворошить славную историю своего издания - как бы единственного, как бы неповторимого.

Вспоминать приятно. Не только сотрудникам того или иного СМИ, но и их читателям. Которые тоже не слишком меж собой рознятся. Не так уж много у нас умников. И то, что одни чураются слова «интеллигенция», а другие кое-как его терпят, дела не меняет. Как и время от времени вспыхивающие внутриклубные разборки. Как и личная неприязнь, разделяющая иных членов «культурного сообщества». Клуб и есть клуб. Иного, как говорили в годы перестройки, не дано.

07.08.2000

Остановка не предполагается

В Резекне состоялись Десятые Тыняновские чтения

С интервалом в два года маленький латвийский город Резекне принимает гостей из Москвы, Петербурга, Риги, Тарту (с некоторых пор и из Европы, Израиля, США). На родину Юрия Тынянова съезжаются литературоведы, историки, культурологи, социологи, искусствоведы - ныне Тыняновские чтения прошли в десятый раз.

Вернее - и это принципиально - состоялись Десятые Тыняновские чтения. На их торжественном открытии инициатор резекнеских конференций Мариэтта Чудакова напомнила о том, какая борьба шла в 1982 году вокруг всего одного слова - "первые". Если чтения "первые", то должны быть и "вторые", "третьи", "десятые". Это понимали ученые и писатели, стремившиеся актуализировать наследие Тынянова (историка и теоретика литературы, прозаика, критика) и по мере сил продолжить его работу. Но еще лучше это понимали партийные функционеры (что московские, что рижские), со скрипом дозволившие "разовое мероприятие" и никак не рассчитывавшие на его долгую жизнь. Летом 1986 года (Третьи чтения - дули уже "свежие ветры перемен") тогдашний "хозяин района" (первый секретарь райкома КПСС) объяснял организаторам конференции, что пора, дескать, кончать с их научными посиделками, а вместо того раз в пять лет устраивать "народные праздники". Заметим, что ни тогда, ни позднее участники чтений не отказывались от внеконференционных выступлений. И в этом году научным заседаниям предшествовали публичные лекции Мариэтты Чудаковой, Александра Осповата и Артура Приедитиса, директора Центра мультинациональной культуры, тщанием которого (при поддержке Фонда Сороса в Латвии) был организован нынешний съезд "тыняновцев".

Артур Приедитис (участник всех десяти конференций) говорил о "локальном культурном контексте Тыняновских чтений", о том, как на смену коммунистическому диктату пришел узкий национализм, о нынешнем небрежении русской культурой, об исторических корнях этого печального положения дел. Говорил обстоятельно, конкретно, внешне бесстрастно - и с огромным живым чувством, чувством человека европейских духовных горизонтов и настоящего патриота Латгалии.

Латгалия - пространство особенное, здесь веками сосуществовали латыши, русские (в начале века - это Витебская губерния; в культуре Латгалии издавна большую роль играли русские старообрядцы), литовцы, поляки, евреи (приснопамятная "черта оседлости"). Многоязыкая и насыщенная исторической памятью Режица (так звался городок в пору тыняновского детства), по признанию самого писателя, учила его говорить. Учила ощущать историю как личное достояние. Учила свободному и широкому видению культуры. Учила тому, без чего не было бы Тынянова - с его историзмом и верностью поэзии, иронией и открытостью судьбе, жадностью к фактам и смелостью в обобщениях, напряженной (до болезненности) любовью к прошлому и жаждой будущего.

Для профессиональных гуманитариев (не только филологов) Тынянов - великий ученый. Для читающей публики - популярный романист. При всем этом Тынянов не стал "культовой фигурой". В его наследии, как научном, так и литературном, есть, конечно, "готовые ответы" (впрочем, и они взывают к рефлексии новых исследователей), но еще больше там "вопросов", стимулов к расшифровке либо развитию авторской мысли, к конструктивной полемике. Участники Тыняновских чтений всегда - вне зависимости от тем отдельных докладов - старались уяснить, во-первых, что именно сказал Тынянов, во-вторых же, что он недоговорил. Отсюда (а не только в силу широты тыняновских научных интересов и мощных смысловых связей его творчества с самыми разными феноменами русской культуры) редкостная и радостная тематическая пестрота чтений. В тыняновский контекст встраиваются и семантика имперского календаря, и поэтика официальных торжеств, и проблема противоречий в исторических источниках, и механизмы литературной эволюции, и вопрос о возможности цитаты в фольклорном тексте, и полупристойное рифменное клише, и роковая для литературоведения проблема "биография и творчество". Героями десятых чтений были: Пушкин, поэтически оспаривающий Шевырева; Баратынский, конфликтующий с философическими банальностями своей эпохи; Погодин, превращающий свой дневник в творческую лабораторию; чета Мережковских, переосмысливающая давнюю полемику Лескова с Достоевским; Ходасевич в диалоге с крестьянскими поэтами. И конечно сам Тынянов - автор фундаментальных теоретических статей, новеллы "Подпоручик Киже", романа "Пушкин"; Тынянов, восторженно прочитанный Эйзенштейном и вызывающий полемический отклик Набокова. Самое же существенное, что сосредоточенным на столь разных предметах докладчикам было интересно слушать друг друга, что ни одно выступление не осталось без отклика, что дискуссия продолжалась в "свободное время", что разъезжались из Резекне с твердой уверенностью: юбилей юбилеем, а одиннадцатые чтения проводить необходимо. Как и выпускать очередные сборники. Таковых вышло уже десять; если в первом - 130 страниц, то в последнем - на сегодня! - 910.