Неохота стоять в одном ряду (бегать в одном лесу) с «ответственным товарищем»? Может, и так, да нас не спрашивают. Если товарищ уверен, что песня про него, то никто его в этом переубедить не сможет. Вне зависимости от того, сколько «волков» (то есть людей) загнал и забил этот самый товарищ. Он ведь не раскаяться возжелал, не слиться в экстазе с инакомыслящими, даже не дозволить Высоцкому издать малюсенький сборник или пластинку без «военной» обязаловки (пусть не с «Охотой», но хотя бы с «Лукоморьем» или «Чудой-юдой» - совершенно, кстати, не хочется именовать эти песни «правильно», как в квалифицированно подготовленных книгах). Он просто обрадовался - оказывается, и до его неприятностей (а кто же себя не чувствует затравленным?) кому-то дело есть. Начальник впервые смекнул, что он несколько сродни всем иным-прочим. Главное, что они с услышавшим его Высоцким выговорили, это - «про нас про всех».

Высоцкий и пел про всех. И для всех. Широта его тематического диапазона (тут, конечно, сказывался навык актерских перевоплощений) неотделима от установки на самую широкую сочувствующую аудиторию. Влюбленную в певца, хотя бы покуда он поет, а там уж - как Бог даст. Высоцкий страстно (опять-таки по-актерски) хотел, чтобы его любили. Об этом одна из лучших его песен - «Смотрины»: А я сидел с засаленною трешкой,/ Чтоб завтра гнать похмелие мое,/ В обнимочку с обшарпанной гармошкой - / Меня и пригласили за нее.<...> А я стонал в углу болотной выпью,/ Набычась, а потом и подбочась, - / И думал я: а с кем я завтра выпью/ Из тех, с которыми я пью сейчас?! Ради этой любви он превратил свою жизнь в неостановимый спектакль: песни о разном и про разное, но сочиняет и поет их, срастаясь то с одним, то с другим персонажем, один - единственный и неповторимый - резкий, своевольный, весь ваш МУР (и прочие сходные структуры) в гробу видавший Поэт. А что его не печатают, так даже лучше. Знаем, кого эти печатают.

Высоцкого прекрасно знали без книг и качественных пластинок. Как бы ни перевирали слова его песен бесчисленные самодеятельные исполнители, какие бы тексты ему ни приписывали (мне, к примеру, доводилось видеть в машинописных сборниках Высоцкого стихи Есенина и Вознесенского и слышать, как лихой гитарист уверяет, что именно Высоцкий сочинил «Едут с товарами тройками-парами Муромским лесом купцы» - ну, действительно, не Вельтман же какой-то?) и каких бы ни отнимали (сколько раз с пеной у рта мне доказывали, что вся «блатняра» к нашему поэту никакого отношения не имеет, что если он разок и спел «Я женщин не бил до семнадцати лет» или «У тебя глаза - как нож», то по пьяной дури), - все это ни в коей мере на его репутации не сказывалось. В конце концов сам Высоцкий вполне мог спеть в одной аудитории «Я не люблю насилья и бессилья, - / Вот только жаль распятого Христа», а в другой заменить строку на диаметрально противоположную - «И мне не жаль распятого Христа». Интонация и голос были сильнее прямых словесных смыслов. Вполне возможно, что Высоцкий о Христе очень даже думал (и, всего скорее, в разные дни по-разному), но песня была совсем о другом - о себе. Социуму были важны не столько детали, сколько личность. А уж ее «конкретные черты» каждый выбирал по собственному вкусу.

Музея и сборников воспоминаний при жизни Высоцкого, конечно, не было (чать не Леонид Ильич Брежнев), но их сполна возмещали легенды и слухи. Кстати, не так уж сильно отличавшиеся от тех, что полегоньку начали проникать в печать после смерти героя и лавиной хлынули в пору вожделенной гласности. Лейтмотивы неизменны - пьянство, Таганка, Марина Влади, еврейство, русскость, непредсказуемость, резкость, всегдашняя готовность петь для «людей трудных профессий» - золотодобытчиков, нефтяников, лесорубов, военных, милиционеров и т. д., а также для поэтов, режиссеров, музыкантов, писателей, художников и прочего культурного истеблишмента. Оппозиционный артистический круг столицы нуждался в Высоцком не меньше, чем суровые сибирские мужики. В лучшей летописи «поздних шестидесятых - ранних семидесятых» - аксеновском романе «Ожог» - Высоцкий (в отличие от большинства других, тоже вполне узнаваемых персонажей) является под собственным именем - такого не зашифруешь.

Высоцкий мог сердиться на нелепые слухи, но так ли уж они были нелепы? Разумеется, в Магадане он ни с кем не сидел и не только в гражданской, но и в Отечественной войне не участвовал. Но ведь хотел быть своим и сидельцам (причем разного толка) и фронтовикам. Публика не виновата, что теории литературы не изучала и про «лирического героя» слыхом не слыхивала. А что «покинул Расею» и «девочки ходят в соплях», так ведь почти правда. Объясни-ка простому человеку, что при нашей советской власти можно уезжать и назад возвращаться? На смех бы подняли. Да и не таков наш Высоцкий, чтобы туда-сюда вертеться - уехал так уехал! Пьет так пьет! Скандалит так скандалит! Один на всю Россию. И не важно даже, остался он за кордоном или нет. То есть как в первый вариант принимался с восторгом (пусть и приправленной печалью), так и второй. Особенно после того, как сам сказал: Не волнуйтесь - я не уехал,/ И не надейтесь - я не уеду!

Про Высоцкого рассказывали байки, потому что в него верили. Есть один, с которым что угодно может случиться. Но этот избранник от нас всех почти и не отличается. Такой же алкаш (в зоопарке к бегемоту залез и с черта к трем вокзалам гоняет), а как сказануть умеет. Такой же затравленный советской властью интеллигент, а умеет себя поставить. Любого еврея переевреит (может, и правильно, что предпочел его ОВИР Мишке Шифману), а про баньку да купола поет - никакому русскому не снилось. Ну, уговорили, не воевал (возрастом не вышел), но если б воевал...

Конечно, Высоцкого с его персонажами никто до конца не отождествлял. Но и себя с победителем Фишера, бегуном, рванувшим на «десять тыщ, как на пятьсот», бывшим лучшим королевским стрелком или мычащим в вытрезвителе Серегой тоже никто полностью не равнял. Но восхищаясь и смеясь над песенными персонажами (а чаще всего совмещая эти чувства), человек прикидывал: и я бы эдак мог, коли захотел или: и я бы мог так влипнуть. Надо было напитать своими волей, нахрапом, страстью десятки разноликих персонажей, чтобы всякая песня звучала как исповедь. (Пусть пропитанная иронией, но кто же станет все говорить прямо?) Только при этой актерской хватке получалось, что всякая исповедь оказывается историей «про нас про всех». Какие еще, действительно, к черту, волки?

25.07.2000

На орбите «НЛО»

Как литература, так и литературоведение в «Новом литературном обозрении» (№ 43) погоды не делают. С одной стороны, можно предположить, что после перенасыщенного историко-литературными работами № 42 (большую часть его составил «мемориал» недавно скончавшегося Вадима Вацуро) редакция решила взять тайм-аут. С другой же, установка на «смежные области» - от истории и социологии до эссеистической публицистики - все больше сказывается в общей стратегии журнала. (Этого пока еще нельзя сказать о прижурнальном издательстве, регулярно радующем публику и нетривиальной современной словесностью, и ценными публикациями «из наследия», и собственно историко-литературными монографиями.) Оно и понятно: про Пушкина (и даже Набокова) и так все знают, а вот социология запахов - это вещь.

С таковой социологии номер и начинается. Для затравки фрагмент из классического (1923) «Экскурса о социологии чувств» Георга Зиммеля (там, впрочем, про зрение и слух больше говорится). Затем «главное блюдо» - лирическое теоретизирование Алексея Левинсона «Пять писем о запахе». Дальше «фактура» - фрагменты вполне добротных чужеземных работ на более или менее экзотические темы: «Священные благовония и пифагорейская кухня» Марселя Детьена (там, правда, больше про еду, но и обонятельная тематика представлена) и «Ароматы частной жизни» Алена Корбена (очень любопытный очерк о социологии моды в первой половине XIX века). Для пущей умственности - размышления Ханса Д. Риндисбахера о «моделировании значений» в «Парфюмере» Патрика Зюскинда (куда без него!). Для веселья - шуточная антология (не пугайтесь, всего семь страниц) Ольги Кушлиной «Русская литература, прочитанная носом».

Весьма увлекателен раздел «Праздники, торжества, церемонии».Андрей Зорин анализирует эмблематику знаменитого потемкинского праздника (апрель 1791 года, ошеломляющая пышность Таврического дворца, «Гром победы раздавайся,/ Веселися, храбрый Росс») и таким образом открывает нам грандиозные политические замыслы «великолепного князя Тавриды» (им не суждено было сбыться). Ольга Майорова описывает торжества в честь тысячелетия России, кульминацией коих стало воздвижение в Новгородском кремле известного многофигурного памятника работы Михаила Микешина. (На дворе 1862 год: власти должно одновременно быть «западнической» и «почвенной», реформаторской и хранящей дух николаевской империи - и ведь ничего, вывернулись. И иделогически компромиссный монумент Микешина не так плох.)

Собственно литературоведение (зато высокого класса) представлено, по сути, двумя работами. Олег Проскурин обнаруживает многочисленные литературно-полемические подтексты в арзамасской речи Сергия Уварова (издевался будущий граф и министр над милейшей поэтессой Анной Буниной и главным супостатом карамзинистов - адмиралом Шишковым - но как издевался!). Елена Обатнина пишет об «эротическом символизме» Алексея Ремизова (тут за тему любое литературоведение простится).

Большой раздел отведен под обсуждение романа Александра Пятигорского «Вспомнишь странного человека...» Это причудливое, многосмысленное и, как ни странно, весьма увлекательное сочинение известного философа было опубликовано «НЛО» в прошлом году. Теперь интервью у загадочного автора берут Кирилл Кобрин и Игорь Померанцев. А в промежутке меж ними хвалу мудрецу и его созданью поют Виктор Кривулин, Илья Калинин и НадеждаГригорьева.

Ну а дальше - вожделенное: «Другие языки». Известно, какие у нас языки - «другие»: Интернет (Гасан Гусейнов - «Заметки к антропологии русского Интернета: особенности языка и литературы сетевых людей»; Виктор Сонькин - «Отцы и дети в Интернете»), анекдот (статья Ирины Каспэ про советский и «постсоветский» анекдот скучнее даже, чем большинство постсоветских анекдотов, хотя, казалось бы, это невозможно), мат (И. Яковенко - «Ненормативный анекдот как моделирующая система»; В. Михайлин - «Русский мат как мужской обсценный код: проблема происхождения и эволюции статуса»). Последняя работа резко выходит за рамки общего салонно-анекдотического интермата.

Меж тем издательство «НЛО» выпустило книги двух столпов отечественного авангарда (и/или поставангарда). Дмитрий Александрович (на обложке почему-то просто «Д. А.») Пригов теперь угощает публику романом. Роман - метафизический, мифологический, космогонический, мемуарный, документальный, параноидальный (остальные определения - по вкусу читателей) и, что самое важное, довольно длинный. Ситуация давно воспета Высоцким: «Если я чего решил, то выпью обязательно»; применительно к Пригову «выпью» автоматически заменяется на «напишу». Он ведь стихотворений написал, кажется, уже миллион. Или миллиард. Что, в сущности, одно и то же. Теперь вот роман - «Живите в Москве» называется. Через год с небольшим нас ждет увлекательнейшая дискуссия на тему: «Почему эти реакционеры опять не включили бессмертное сочинение Пригова в букеровский шорт-лист. Ну ладно, раньше - у него тогда не было романов, хотя всякая строка томов премногих тяжелей, а тут ведь настоящий роман романыч!» Если вынести за скобки всегдашнюю приговскую авторепрезентацию («совершенно не важно, что именно я говорю - пишу, кричу, пою, ваяю, танцую и т.п.; важно, что это делаю именно Я, а вы все будете меня слушать, обсуждать, обслуживать, брать у меня интервью и давать мне премии»), то «Живите в Москве» сведется к довольно нудному пересказу городского фольклора, разумеется, в резко гиперболизированной тональности. Москва - город большой, завораживающий и страшный. Поставьте перед каждым эпитетом слово «очень» (троекратно), напишите сами эпитеты по семь раз и прописными буквами - получите концепт «романа». О слоге, довольно тесно с этим концептом увязанном, можно судить по любой странице. К примеру, по 73-ей: «Однако же, (запятая приговско-энэлошная. - А.Н.) наличествовало нечто большее, объединявшее гораздо теснее, прочнее, почти неразрывно, правда (отсутствие запятой тоже не мое. - А.Н.) Нечто более грандиозное. И это конкретное коммунально-объединяющее являлось как бы проекцией того великого сверхкоммунального, велико-коммунального объединяющего. Но обратное ему, его изнанка, отрицательная проекция великого объединяющего - враги быта. В данном конкретном случае - крысы». И так одиннадцать листов (они же 350 страниц четкого крупного шрифта). Господи, какая же скучища! Хоть и появляется время от времени некогда всем полюбившийся Милицанер.

В предисловии к книге Генриха Сапгира «Лето с ангелами» Виктор Кривулин пишет о недавно ушедшем поэте: «Его словесные маски суть масленичные, праздничные личины, а не бесконечная и бесперспективная (в смысле отсутствия каких бы то ни было исторических перспектив) игра цельноотлитыми авторскими имиджами, как у Д. А. Пригова. Смерть, уход из жизни - тоже одна из масок поэта Сапгира. Хотя и последняя, неснимаемая. Маска писателя - это всего-навсего кавычки, знак препинания. Сейчас Сапгира «нет». В официальном, житейском смысле». Лучше не скажешь.

Остальное - стихи, похожие на прозу, и проза, во всем подобная стиху, под обложками книг Сапгира.