«Знамя» (№ 7) радует публикацией фрагмента романа Алана Черчесова «Венок на могилу ветра» и подборкой стихов Александра Кушнера «Потому что наскучил вымысел...». Черчесов - писатель очень сильный, всерьез работающий на вроде бы давно перепаханном «мифологическом» поле и, к сожалению, недостаточно замеченный. Те, кто в 1994 году прочел в «Волге» роман «Реквием по живущему», крепко помнят густую вязь черчесовского повествования, пластичность описаний, тяжело и медленно раскручивающуюся махину сюжета, жесткий и пристальный взгляд на человека. Судя по фрагменту, нас ждет очень интересный роман. Другое дело, что читать Черчесова - как жернова ворочать. Сквозь громадье четырехчастного целого не всякий пробьется, тем отраднее короткая - и весьма выразительная - знаменская публикация.
Ну а Кушнера просто процитирую - только последнюю строфу ключевого стихотворения: Потому что всего интереснее комментарий/ К комментарию и примечания. Потому,/ Что при Ахменидах: вы знаете, Ксеркс и Дарий - / Не читали, читали, - неважно - сошли во тьму,/ Потому что так чудно под ветром вспухает штора/ И в широкую щель пробивается звездный свет,/ Потому что мы, кажется, сможем проверить скоро/ Рухнет мир без романов и вымысла или нет.
Кроме того, в журнале имеется подборка стихов Новеллы Матвеевой, два рассказа Анатолия Курчаткина , очередные (точно такие же как всегда) «Русские анекдоты» Вячеслава Пьецуха, очерк Николая Работнова «Сороковка» (о «закрытом городе» под Челябинском), продолжение рабочих тетрадей Александра Твардовского, занятная статья Семена Файбисовича «Картина, рукопись и австралийская деревня. Опыт сравнительного анализа отчуждения творческого продукта от автора в живописи и литературе» и дискуссия «Гуманитарная мысль: светская или религиозная?», участники которой - исключая Ирину Роднянскую - блестяще работают в жанре «разговор глухих».
Вагриусовская серия «Мой 20 век» пополнилась томом очерков и рассказов Максима Горького - и это замечательно. Именно в малых, ориентированных на «документальность» формах сполна реализовался талант Горького-прозаика, растущий из его всегдашнего и неподдельного интереса к самым разным людям, будь то случайные встречные или всемирно известный Лев Толстой. Кстати, даже на общем ярком фоне горьковских портретов очерк «Лев Толстой» высится Монбланом. Удивительные витальность и обаяние вечно спорящего с миром и с собой Толстого словно бы передались его младшему собрату. На мой вкус, так лучше этого очерка и пьесы «На дне» Горький ничего не написал. В том вошли так же «Несвоевременные мысли» - антибольшевистские статьи Горького, пребывавшие при советской власти под густой тенью спецхрана и бурно тиражировавшиеся в перестройку. Что же до очерка «В.И. Ленин», который ныне гордо печатается в первой - то есть не исправленной под чьим-то диктатом - редакции, то надо заметить, что и в этом виде он остается показательным образчиком фальши, недомыслия и готовности к полному капитулянству.
В той же серии выпущены мемуарные очерки Дона Аминадо (известный сатирик, после революции отбывший в Европу) «Поезд на третьем пути» и старейшего советского драматурга Иосифа Прута «Неподдающийся».
«Мемуарные виньетки и другие non-fictions» Александра Жолковского (Спб., АЗОТ «Журнал «Звезда»; в рамках непериодического альманаха Urbi) - книга веселая и способствующая подъему настроения. Автор - известный филолог (поперву - лингвист, потом - радикальнейший из отечественных структуралистов-литературоведов, изобретатель так называемой «порождающей поэтики», потом - в эмиграции, куда он отбыл в 1979 году - литературовед, успешно следящий за быстрой сменой научных мод, но сохраняющий собственный слегка экстравагантный исследовательский стиль). Жолковский рассказывает всяческие истории из своей жизни: школьной, студенческой, младоструктуралистской в СССР, профессорской в США. То про симпозиум, то про велосипед. То про диссидентов, то про пишущие машинки и компьютеры. Подвернется ученое наблюдение - годится. Потянуло на «портрет» - тоже хорошо. Эпиграмматических колкостей - пруд пруди, но не думаю, что кто-то из коллег (а «обвиньечена» изрядная часть филологического истеблишмента) на автора обидится. Рассказчик так естественно и очаровательно любит себя, что любви этой хватает на всех персонажей. И на читателей. При том, что автор вовсе не идеализирует советчину (да и американщину тоже) мир книги уютен и добр. Прочтешь - и о себе в кои-то веки с симпатией подумаешь.
18.07.2000
Приятно вспомнить
Двести лет назад родился Александр Вельтман
Всякий раз, как заходила речь об очередном «воскрешении» сегодняшнего юбиляра - Александра Фомича Вельтмана, его объявляли чьим-нибудь предшественником. В его потомки зачислялись Достоевский, Лесков, Мельников-Печерский, Андрей Белый, Ильф и Петров. И не без оснований. В ряд этот просятся и другие имена - Ремизов (он, кстати, на Вельтмана больше всех похож), Зощенко, Набоков. А если поближе к современности, то родство с прозой «классика второго ряда» можно приметить в исторических фантазиях Булата Окуджавы (особенно - в «Свидании с Бонапартом»), плутовских повествованиях Алексея Слаповского и игровых сказках Михаила Успенского. Какая, однако, пестрая компания! А ведь можно ввести в нее и сочинителей чужеземных, заведомо с Вельтманом незнакомых. Хоть Борхеса.
«В руках писателя все слова, все идеи, все умствования подобны разноцветным камушкам калейдоскопа. То же самое всякий перевернет по-своему, выйдет другая фигурка, и - он счастлив, ему кажется, что он ее выдумал». Это не мрачный аргентинский слепец написал, а наш Александр Фомич - сын обрусевшего шведа, любитель славянских древностей, знаток всевозможных языков, неутомимый выдумщик, добрый семьянин и всеобщий друг (о Вельтмане, кажется, ни один мемуарист худого слова не обронил), автор многочисленных ученых трудов, где блестящие прозрения соседствуют с простодушной до издевательства ахинеей, кропотливый исследователь стародавних рукописей, последней службой которого (опять привет великому библиотекарю Борхесу) было директорство в Оружейной палате. Но до этой тихой пристани Вельтман добрался только в 1842 году (его взял в помощники тогдашний директор палаты Михаил Загоскин, славный исторический романист, у которого Хлестаков пытался «перехватить» «Юрия Милославского»; через десять лет Загоскин умер и Вельтман унаследовал его должность и отменно исправлял ее до самой смерти в 1870 году). А до этого была военно-межевая служба в Бессарабии (в Кишиневе Вельтман познакомился с Пушкиным), стихотворство в модном духе (романтическая поэма «Беглец» пользовалась успехом, а разбойничью песню «Что отуманилась, зоренька ясная» кое-кто пробует петь и сегодня), участие в русско-турецкой войне (1828-29), не слишком обеспеченная жизнь профессионального литератора - выйдя в 1831 году в отставку с чином подполковника Вельтман начинает сочинять прозу как заведенный.
Карьеру прозаика открыл «Странник» (1831-33) - полулирическое, полупародийное фрагментарное «путешествие» - одновременно по хорошо знакомому автору югу России и по географической карте. С многочисленными поэтическими вставками, экскурсами в баснословные времена, домашним философствованием, бытовыми юморесками и беспрестанным подшучиванием над собой и над читателем.
«Видите ли... О неосторожность... Какое ужасное наводнение в Испании и Франции!.. Вот что значит ставить стакан с водою на карту!.. но думал ли я когда-нибудь, что столкну его локтем с Пиренейских гор?
Таким же образом, может быть, сказал я с глубочайшим вздохом, подобным моему уважению к халдейским преданиям, таким же образом опрокинулся сосуд гнева Кронова и пролилось Океан-море на землю! <...> Все претерпело от потопа, все гибло; только невинные рыбы хладнокровно плавали в бесконечном Океане и воображали: вот настало на земле вечное царство рыб!» «Странник» пришелся публике по вкусу; Пушкин, хоть и не написал обещанной Вельтману рецензии, но отметил в этой «немного манерной болтовне» знаки «настоящего таланта». А Вельтман развивал успех - ироническая вольность, беззаботное отношение к композиции, наслаждение от многознания и искусства писать позволили ему возвести причудливые громадины романов из жизни Древней Руси («Кощей бессмертный. Былина старого времени», 1833; «Светославич, вражий питомец. Диво времен Владимира Красное Солнце», 1835). Совершает он путешествия и в более отдаленное прошлое («Александр Филиппович Македонский. Предки Калимероса», 1836 - к «властелинам мира» у Вельтмана был устойчивый интерес, «Калимерос» - греческий перевод фамилии «Бонапарт»; в 1840 году будет сочинен роман «Генерал Каломерос» - не за буквами же следить! - о тайной любви маскирующегося под «простого генерала» Наполеона к русской красавице). Заглядывает в грядущее - «Рукопись Мартына Задеки. MMMCDXLYIII год» (1833). Да и современность у Вельтмана не хуже исторической экзотики - невероятные приключения, гротеск, чередующийся с добродушным умилением, поразительные сочетания бытовой наблюдательности и аллегорического морализма, ученой игры (как сказали бы лет пятнадцать назад: «эрудицией щеголяет!») и сказочной веры в силу добра. Особенно мила эта фантастическая мешанина в довольно лихо закрученных, но вполне счастливо разрешающихся романах «Сердце и думка» (1838) и «Новый Емеля, или Приключения». Оба вполне стоит читать и сейчас, благо они сравнительно недавно переизданы.
Не всем сочинениям Вельтмана так повезло. Его заветное сочинение поздних лет - цикл из пяти романов «Приключения, почерпнутые из моря житейского» - полностью напечатано не было никогда. Если первый роман - «Саломея» (1846-48) - был встречен скорее приязнено, то дальше дело пошло хуже, четвертый ругали вовсю, а пятый так и остался в рукописи. Правда, его пробовал издать сам Достоевский. Увы, в деловые шестидесятые и позднейшие годы великолепный архаист-новатор был не ко двору. Давние комплименты Белинского забылись (тем паче, что он успел «Нового Емелю» ругнуть, по меркам «неистового» - мягко). Теперь в глаза бросалась сумбурность, «прыгучесть» и фантасмагоричность «беспроблемных» и «неактуальных» романов на старый лад. (Впрочем, не любивший «вывертов» Лев Толстой Вельтмана помнил и говорил даже, что тот порой «лучше Гоголя»). «У одной папеньки и одной маменьки было две дочки. Точка. Не об них сказ». Но если «не об них», то на кой они сдались? А ведь, выходит, что нужны! Как «Саломея», зачинающаяся таким экстравагантным манером. Как выдумки и словесные переливы. Как всякое вроде бы надоевшее излишество, которое временами хочется забыть, но так приятно потом вспомнить.
Доступные издания Вельтмана
Приключения, почерпнутые из моря житейского. Саломея. М., «Художественная литература», 1957
Странник. М., «Наука», 1977 (серия «Литературные памятники»)
Повести и рассказы. М., «Советская Россия», 1979
Романы. М., «Современник», 1985 (в том числе - «Кощей бессмертный», «Светославич, вражий питомец»)
Сердце и думка. М., «Советская Россия», 1986
Избранное. М., «Современник», 1989 (в том числе - «Новый Емеля, или Превращения»)
20.07.2000
«Про нас про всех - какие, к черту, волки»
Двадцать лет назад умер Владимир Высоцкий
Двадцать лет - срок в принципе большой; последние двадцать лет России - срок огромный. Даже неловко произносить «Чему, чему свидетели мы были!» - и так ведь говорено-переговорено. Меж тем два отбушевавших десятилетия очень мало сказались на отношении российского общества к Владимиру Высоцкому. Вернее, к тому мифу, что успешно складывался в последние годы жизни поэта-певца-актера и принял окончательную, обжалованью не подлежащую, форму в июле 1980 года - в дни смерти, прощания, похорон. Известие о смерти мгновенно распространилось по раскаленной, необыкновенно ухоженной и освобожденной от «нежелательных элементов» «олимпийской» Москве. Начальство постаралось, благо милиционеров в столицу Олимпиады-80 нагнали со всей страны - перебои с движением на Таганской площади возникли до того, как туда потянулись люди. И все попытки «сохранить порядок», сделать вид, что ничего не случилось («у нас тут, понимаете, сказочные спортивные торжества всемирного масштаба проходят, а вы почему-то здесь толпитесь») только усиливали значимость события. Какая Олимпиада, если Высоцкий умер! Все кончилось! Что «все»? - Да все вообще. Многочисленные поклонники Высоцкого, его редкие ненавистники и еще более редкие аффектированные скептики одинаково ощущали: ушел главный герой эпохи. Но он никуда не ушел. Остался, причем - таким же.
Могут возразить: при жизни Высоцкого не печатали вовсе, а теперь выходит книга за книгой. При жизни концерты проходили полуофициально, а теперь хриплый голос несется из каждого третьего (или второго) ларька, не говоря уж о вполне качественных дисках. Памятников в оны годы, понятное дело, не было, а также музея, а также научных конференций. И вообще Высоцкий был едва ли не диссидентом, а теперь признан вполне официально.
В этом-то, как пел Высоцкий, все и де-е-ло!.. Не в том даже, что нынче у нас официально признаны все вообще, а бунтари (как давние, так и теперешние) - в особенности. Гораздо интереснее, что эта любовь к ниспровергателям, отщепенцам, нонкоформистам, людям, противостоящим «системе», довольно тесно связана с феноменом Высоцкого. Который никаким диссидентом никогда не был. И нравился не только шибко умным отъезжантам, измотанным совслужащим (от искусствоведов до инженеров) и простодушным работягам, но и осанистым начальникам. Другое дело как к этому относился сам Высоцкий. Относился по-разному. ...Ну все, теперь, конечно, что-то будет - / Уже три года в день по пять звонков;/ Меня зовут к себе большие люди - / Чтоб я им пел «Охоту на волков»... Разумеется, визит к «ответственному товарищу» никакой радости Высоцкому не доставил. Но ведь пришел он в солидный кабинет и «проорал ту самую «Охоту», а уж потом излился песенным же к ней комментарием. Злым, обиженным, язвительным, но от того не теряющим точности. Поэт мог и не верить своему сановному слушателю - мы знаем: он говорил, что чувствовал: И об стакан бутылкою звеня,/ Которую извлек из книжной полки,/ Он выпалил: «Да это ж - про меня!/ Про нас про всех - какие, к черту, волки!»