Большинство русских государей не считало возможным актуализировать для публики свои сложности и внутренние драмы - Александр Павлович с великокняжеской юности и до глухой осени 1825 года строил жизнь как впечатляющий моноспектакль. Великая бабка называла отрока Александра актером и желала ему более естественности. Само по себе "актерство" Екатерину не страшило, это было и ее свойство (старик Державин не зря назвал покойную государыню "великой комедианткой"). Настораживало различие "исполнительских манер". Екатерина играла как бы "по Станиславскому" (и умела убедить "зрителей" в том, что она и есть "богоподобная царевна", премудрая Фелица). Александр, предлагавший России и Европе не образ "идеального властителя", а неповторимое собственное "я", постоянно делал лицедейство зримым. И - в то же время - заигрывался, смешивал имидж и суть, что никак не соответствовало циничному здравомыслию Екатерины.

"Актерское жизнетворчество" государя - лейтмотив книги Александра Архангельского, несколько лет назад в сокращенном варианте опубликованной журналом "Дружба народов", а теперь изданной "Вагриусом". И это правильно. Александрова "приученность к противочувствиям" (Пушкин) отмечалась многими современниками и в конце жизни обрекла царя на почти полное одиночество. Но та же лицедейская стратегия создала национальный миф о несчастном, ошибавшемся, всеми обманутом, чувствующем свою трагическую вину, но внутренне светлом "человеке на троне". Современников чудесное шармерство пленяло лишь до поры, воздействие его на потомков оказалось сильнее. Никто, наверно, так хорошо не понимал мистико-утопической пагубы Александровых деяний (и бездействий), как расхлебывавший с 14 декабря братнину кашу Николай I. Но и ему не дано было ускользнуть от обязательной легенды о "нашем ангеле" - в 1834 году вознеслась над Дворцовой площадью Александрова колонна. И всемогущего Пушкина государь после смерти переиграл, хотя тот куда как ясно выражал стойкую неприязнь к державному тезке. "Простить неправые гоненья" мог, вспомнить свой юношеский восторг при встрече вернувшегося из Парижа "нашего Агамемнона" мог, сочувственно взглянуть на потрясенного разгулом "Божьей стихии" царя тоже мог. Не любил никогда. Видел в Александре виновника случившихся и грядущих российских бедствий всегда. А толку?

В самом деле: лавирование меж августейшей бабкой и надломленным опальным отцом; участие в заговоре, приведшем к отцеубийству; легкость необычайная, с которой в жертву приносились ближайшие сподвижники (отставка Сперанского - пример яркий, но далеко не единственный); внешнеполитические и военные провалы первого десятилетия (от Аустерлица до Тильзита); чудовищная реализованная утопия военных поселений (и "без лести преданный" граф Аракчеев, "злодей из злодеев", твердо исполнявший любую государеву волю, знающий свою роль "ширмы"); развитие тайных обществ (будущие декабристы) и безответственное запутывание вопроса о престолонаследии (тайна отречения Константина, "подвешенное" положение не допускаемого до реальной политики Николая), поставившие страну на грань гражданской войны... И все равно: "На передней лошади едет император в голубом кафтане". Красиво. И всякому греху объяснение сыщется: не давал же прямого согласия на то, чтобы папеньку табакеркой в ухо били; сподвижники не те подворачивались; Наполеона в конце-концов победил (в кои-то веки послушал разумных советов: принял Барклаев план "скифской войны", позволив при этом позорить спасителя отечества; оставил армию; назначил главнокомандующим харизматично русского, хоть и лично неприятного Кутузова); за поселения Аракчеев ответит; метания меж госпожей Крюденер и протестантскими пасторами, Голицыным и Фотием на "религиозные искания" спишем; декабристы сами во всем виноваты (и ведь как благородно: "Не мне их судить!").

И с каким упоением - от Льва Толстого до наших дней - воспринимается легенда об уходе царя, о старце Феодоре Козьмиче. Все оставил, власть отринул (даром ли о приватной жизни с младых ногтей мечтал - в книге Архангельского точно проанализированы все изгибы этих мечтаний) - пусть худо царствовал, но душу бессмертную спас! А что монарший венец не цилиндр или кепка (хочу - ношу, не хочу - в гардероб прячу), что быть царем - это долг (даже если не веришь в таинство помазания), что "уход" 1825 года (если бы таковой случился) - это бегство от ответственности за страну, что готова взорваться революцией (в силу "тайных обществ" император верил), - так все это дело десятое.

Нет, не десятое. Наше умиление Александром - следствие его филигранного актерства. Отнюдь не простого лицемерия - и мудрые планы строил, и добра стране и миру хотел (кто же не хотел?), и страдал, и духовных наставников искал, и 1812 год забыть не мог. Но при всем при том ощущал себя единственным. Остальные (от ближайших сотрудников до безмолвной крестьянской массы) - статисты. Своевольные, мелкие, не постигшие истинного хода вещей, собой озабоченные. Всех можно использовать. Всех лучше умиротворять. (И стравливать.) Всех и всегда должно опасаться.

Были грандиозные (и благие) утопические проекты. Был навык внутридворцового интриганства. Были вычитанные из книг поведенческие модели. И было роковое недоверие к людям (за то, что не ангелы) и столь же роковая подмена реальной России то страшными, то сладкими сказками. Об этом и написана книга Архангельского.

Можно оспоривать авторские трактовки частных эпизодов, недоумевать, почему в монографии столь много место уделено религии и поэзии, сетовать на эффектные лакуны (к примеру, в "военных" частях) и недостаточное внимание к иным персонам (если Сперанский, Аракчеев, архимандрит Фотий, Карамзин, митрополит Филарет прописаны тщательно, то портрет князя Александра Голицына бледен, а лица князя Петра Волконского или барона Дибича просто не видны). Не отменишь другого: Архангельский написал о внутреннем надрыве эпохи, которую принято почитать эталоном красоты и благородства.

Последняя дата в книге - 2 мая 1837 года, день, когда наследник престола отправился в путешествие по России в сопровождении своего наставника Жуковского, что и замыслил показать будущему государю (будущему Царю-Освободителю!) его державу. Последние слова: "Все наконец-то было сделано правильно. Но времени уже не оставалось". Увы, театр одного актера кончился, но инерция его сказывалась вплоть до гибели империи.

07.07.2000

Любовный интерес неприятного человека

Анатолий Найман по-прежнему пишет о самом главном

Новую книгу Анатолия Наймана (престижная «серая» серия «Вагриуса») составили два сочинения - давший тому название «Любовный интерес» и «Неприятный человек». Оба в прошлом году печатались журналом «Октябрь», оба снабжены подзаголовками - «Роман Фрагмент Романа» (так: с заглавных букв и без знаков препинания). На мой взгляд, авторское определение жанра - единственный недостаток новой прозы Наймана. Дело тут не в «непонятности»: писатель хочет сказать, что всякая «частная история» по-своему «романна» (сюжет в ней есть, лейтмотивы, смысловые переклички, завязка с развязкой), но в конечном итоге она только часть чего-то большего - той Истории, что началась грехопадением, а разрешится Апокалипсисом. Кто бы спорил, только не нуждается эта мысль в дополнительном ударении. Вот «Анна Каренина» или «Доктор Живаго» «просто романы», так ведь не теряют от этого своей открытости, сопряженности с другими «фактами культуры», глубокой жизненности (не в том смысле, что «про людей», а в том, что стали неотделимой составляющей нашего бытия), включенности в Историю. И на фоне этом мелочью глядятся наши «умные» антиномии: документ / вымысел, спонтанность / условность, «про себя» / «про других»!

Найман-прозаик начинался с мемуаров, но уже «Рассказы о Анне Ахматовой» были не только сводом свидетельств. Может, даже и не столько. За волшебно завораживающей, пластически ощутимой конкретикой поздних ахматовских лет (они же - годы мужания автора) открывались «бег времени» и - пастернаковский образ здесь не менее важен - «земной простор». Читатель (в том числе и сочувствующий) был настроен на «мемуарную волну», Найман в своих дальнейших вещах («Поэзия и неправда», «Славный конец бесславных поколений») вроде бы ожиданиям соответствовал, а по сути гнул свою линию - писал о поисках Бога, об отношении человека и социума, о проклятом ремесле поэта и величии замысла, о юности и старости, об одиночестве, надежде и любви. Разлад с «культурным читателем» намечался исподволь, а обнаружился вполне после романа «Б. Б. и др.»: история свободного, а потому вне правил живущего и, пользуясь новейшим наймановским словом, «неприятного», человека была прочитана как серия баек об интеллигентском сообществе. Искали (и нашли, конечно) прототипа романного Б. Б., возмущались раскрытием каких-то «секретов». И в упор не видели героизации свободного человека, претворившего подсоветскую жизнь не только в роман (это у многих получалось), но в Поэзию.

В «Любовном интересе» и «Неприятном человеке», вероятно, тоже можно найти следы неких «реальных» историй (как шутят о комментариях: «кто что ел и кто с кем спал»). И культовые персонажи возникают - с трогательным восхищением описан Виктор Голявкин, в Диме, Жене, Иосифе опознаются молодые Бобышев, Рейн и Бродский, да и спортивного «маэстро советской поэзии», когда-то повсеместно любимого, а ныне пьяно повторяющего «что я им сделал плохого», идентифицируешь без труда. Написан первый роман (все-таки никакой не фрагмент!) от первого лица и много в нем говорится о семье автора. Особенно об отце: завязка повествования - знакомство в церкви с неким стариком, что, услышав редкое отчество автора (Генрихович), принимает его за сына своего когдатошнего товарища; развязка - сомнительность этого отождествления. И все это значит не так уж много. Тот был Генрих или не тот, а поговорили старик глубокий со стариком «начинающим», увидели, как отражаются друг в друге их жизни, как с непреложностью сопутствуют судьбе человеческой восторг, самообман, надежда, предательство. И - любовный интерес. «Детская считалка есть: шла девица темным лесом за любовным интересом, инте-, инте-, интерес, выходи на букву эс. Главное слово - девица и любовный. А после детства втискивается грязное содержание и только оно». А когда нет ни «девицы», ни «интереса любовного», когда все одно - что любить, что не любить (а не «не любить» даже комфортнее - нервы сбережешь), тут-то и надо выходить на букву эс - на встречу с «костлявой».

Первый из новых наймановских романов - о любви. Второй - о том, как трудно нам дается и легко отнимается, о том, что «чем больше человек уходит в человечество, тем меньше он человек». Спор. И «этого спора никому не проиграть, не выиграть». Но в том-то и дело, что «неприятному человеку» (а кто из нас приятный? кто хоть раз в жизни не чувствовал себя выламывающимся из самых милых и корректных норм? кто не искал тайной свободы?) дано почувствовать жалящую силу «любовного интереса». Потому и связаны романы не только общими героями, изысканной сюжетной техникой (закрученный детектив утоплен в вольных рассуждениях) и неподражательной странностью авторской иронии, но и большой мыслью. Мыслью о нашей участи - участи неприятных людей с любовным интересом. «Земля, как известно непредвзятому зрению, плоская, горизонт. Человек, прямоходящий, - вертикаль. Пересечение человека и человечества - вот и крест. Крестик на карте».

13.07.2000

Журналы и мемуары

В «Новом мире» (№ 7) прежде всего обращаешь внимание на посмертную публикацию Сергея Залыгина. «Бабе Ане - сто лет», вероятно, последний рассказ выдающегося писателя, долгие годы возглавлявшего «Новый мир». Живут в полузаброшеной деревне две старухи - бабка, которой и впрямь исполняется сто лет, и шестидесятилетняя внучка. Мыкаются без пенсий, но зато ежемесячно получают от городского внука (уже и не поймешь чьего) пятьсот рублей, вызывающих лютую зависть местных мерзавцев. Те над старухами всячески измываются. А баба Аня с бабой Груней живут. Тихо вспоминают прошлое. Настоящий рассказ позднего Залыгина - такого никто другой не напишет. Как никто другой не напишет и коротких рассказов Бориса Екимова - подборка «Память лета». И ведь просто все: степная балка, в которой иначе дышится, чем на окружающей ее скупой земле; вкус деревенского каймака или зажаренного на сене леща; муравьи, снующие по двору деревенского дома. Читано про это сто раз и перечитано, а замечательно.

И как же неловко смотрятся рядом с Залыгиным и Екимовым вторичные, при всей своей «жизненной фактуре» скверно литературные повесть Михаила Тарковского «Ложка супа» и рассказ Александра Кузнецова «Мираж у Геммерлинга». Нет уж, захочется про пьющих, но чистых душой енисейских мужиков почитать - сниму с полки Астафьева, а потянет на «морскую прозу» - «Три минуты молчания».

Роль «главной прозы» отведена роману Александра Мелихова «Нам целый мир чужбина». Окончание еще следует, но в целом понятно. Обычный Мелихов - замаскированное под роман рассуждение обо всем на свете - с непременным «еврейским вопросом» и непременными же адюльтерными темами. На роман похоже даже больше, чем составившее славу автора «Изгнание из Эдема». Похоже, перед тем, как за дело браться, перечитал Мелихов Трифонова.

Стихотворные подборки представили Елена Шварц, Олег Хлебников и Юрий Кублановский. Поклонников Станислава Лема ждут фрагменты из его совсем новой книги «Мегабитовая бомба» (1999!). Это сборник эссе о проблемах компьютерных технологий (перевод Сергея Ларина). С интересом читаются семейные мемуары физика Дмитрия Костомарова «В ряду поколений» и, как водится, политологическая статья Юрия Каграманова «Квартирный вопрос» может нас испортить» (о новейшем изводе национально-расовых проблем - и у нас и в США). «Литературная коллекция» Александра Солженицына пополнилась заметками о прозе Евгения Носова.