В статейном разделе выделяется эссе Льва Лосева "Солженицын и Бродский как соседи". Явлена в номере и поэтическая ипостась Лосева. Сюжетом для "петербургской поэмки" "Ружье" он избрал тот канцелярский анекдот, из которого Гоголь сделал "Шинель". С памятником Гоголя автор беседует в "отвергнутом вступлении" к поэмке: Мной зачитан и отчитан,/ в знак согласия молчит он,/ больше думая о том,/ как бы люди-человеки,/ из Варяг шагая в Греки,/ уши, щеки, нос и веки/ не снесли в металлолом,/ чтоб хлестнуть по полстакана./ Утешаю истукана:/ "Мы другого отольем".

"Новый мир" (№ 6) открывается блестящим и страшным романом Анатолия Азольского "Монахи". Место действия - весь мир: от занюханных подмосковных дачек до Австралии. Время действия - начало семидесятых. Главные герои - два советских шпиона-нелегала. Старшему должно найти проштрафившегося младшего, разгадать его тайну, войти в доверие и доставить в СССР. Как обычно у Азольского, человек по-звериному одинок, а противостоящая ему система безжалостна и бессовестна. Тотальная подозрительность неотделима от установки на предательство. Любой агент может быть в любой момент сброшен со счетов: выдан, загнан в угол, ликвидирован. Разведки противоборствующих сторон не могут существовать без внедренных в самое сердце "системы" противников. Цинизм оборачивается крайним идеализмом, подлость - доблестью, провокация - спасением. Резкость сюжетных ходов ошарашивает даже испытанных читателей Азольского, помнящих бешеный гон авантюр в "Клетке" или "Крови". Никогда еще автор не погружался так глубоко в человеческое подсознание. "Монахи" - роман не о "дурном ХХ веке", а о природе человека, что, отдавая душу дьяволу, ухитряется видеть себя служителем Высшей Справедливости, о внутреннем надрыве личности, об обреченности истории на отсутствие смысла. Книга затягивающая, но, к счастью, оставляющая маневр для читательской мысли.

К девяностолетию Александра Твардовского публикуются фрагмент книги Александра Солженицына "Угодило зернышко промеж двух жерновов" и этюд Юрия Кублановского. В завершающей части публикации дневниковых записей Мариэтты Чудаковой "Людская молвь и конский топ" портретируется "исход советского времени".

"Интеллектуальный форум" - журнал новый и амбициозный. Как и все начинания его издателя Глеба Павловского (редакторы - Елена Пенская и Марк Печерский). Выходить "ИФ" будет раз в три месяца, а задачи свои формулирует так: "Речь идет не о популяризации достижений науки и культуры <...> а о public philosophy. К сожалению, мы вынуждены употребить это английское выражение, потому что аналога ему в русской культуре нет. Ни поэт-пророк, ни писатель, бросающий вызов власти, ни публицист, ни общественный деятель, принимающий на себя бремя коллективной ответственности, не отвечают этой бесконечно важной функции, без которой, по нашему мнению, современная культура неполноценна. Авторы журналов, с которыми мы сотрудничаем - The New Republic, The New York Review of Books, London Review of Books, The New Yorker, - больше, чем специалисты, они - public philosophers, то есть люди, занятые поиском универсального уровня, на котором их идеи и проблемы соединяются с идеями и проблемами других людей, специалистов и неспециалистов <...> Журнал адресован любому думающему человеку, уважающему сложность мира - своего и чужого". В номере можно прочесть эссе об экологии, Вальтере Беньямине, Исайе Берлине, актуальности Вагнера и индуизма, хасидах и Борхесе. Свежо, как тезис об уникальности и русская тоска по варягам. Если не обращать внимания на буквально лезущую в голову строку Цветаевой "Уж сколько их упало в эту бездну", то исполать.

20.06.2000

"В рабстве спасенное сердце свободное"

Девяносто лет назад родился Александр Твардовский

Твардовский так прочно вошел в историю, что круглая дата вызывает недоумение. Неужели только девяносто лет исполняется? Так мало. Ведь получается, что поэт мог бы дожить если не до нынешних дней, то, по крайней мере, до новой эпохи. Особенно если вспомнить о могучей крестьянской закваске, что обеспечивала жизнестойкость любимых героев Твардовского. Василий Теркин сумел отбиться от самой Смерти, а когда Костлявая все же совладала с бойцом ("Теркин на том свете"), торжество ее оказалось временным. Сходный сюжет мелькнул и в довоенной балладе "Как Данила помирал": Жил на свете дед Данила/ Сто годов да пять./ Видит, сто шестой ударил, - / Время помирать. // Вволю хлеба, вволю сала,/ Сыт, обут, одет./ Если б совесть позволяла,/ Жил бы двести лет. Данила, лежа в гробу, слушает речи односельчан, покуда те не заговаривают о любимом плотницком деле и новых мастерах: Эх, Данила, эх, Данила/ Был ты молодым!/ С молодым бы впору было/ Потягаться им. // Не обижен был ты силой,/ Мы признать должны.../ - Ах вы, - крикнул дед Данила, - / Сукины сыны! // Не желаю ваш постылый/ Слушать разговор./ На леса! - кричит Данила. - / Где он мой топор?!

Разве не было Твардовскому дела, когда он - не в "сто годов да пять", а всего-то в шестьдесят один оставил землю? Да, о преступлении советской власти твердо сказал в "Поминальном слове" Солженицын: "Есть много способов убить поэта. Для Твардовского было избрано: отнять его детище - его страсть - его журнал".

Но было и другое. В 1968 году - "Новый мир" истерзан, но еще жив! - Твардовский писал: Допустим, ты свое уже оттопал/ И позади остался твой предел,/ Но при тебе и разум твой, и опыт,/ И некий срок еще для сдачи дел/ Отпущен - до погрузки и отправки. // Ты можешь на листах ушедших лет/ Внести еще какие-то поправки,/ Чертой ревнивой обводя свой след; // Самозащите доверяясь шаткой,/ Невольно прихорашивать итог.../ Но вдруг подумать:/ - Нет, спасибо в шапку,/ От этой сласти береги нас бог. // Нет, лучше рухнуть нам на полдороге,/ Коль не по силам новый был маршрут./ Без нас отлично подведут итоги/ И, может, меньше нашего наврут. Здесь, да и в иных поздних стихах слышится перекличка с "Последними песнями" Некрасова. Сознательная. Твардовский видел в "Новом мире" продолжение "Современника", а с Некрасовым ощущал кровное родство. И не только в любви к русскому крестьянину, но и в неизбывном чувстве вины. Перед всеми, кто был уничтожен той самой историей, что вознесла смоленского паренька на вершины славы.

Самые сильные лирические стихи Твардовского - о смерти или беде, что должны были настигнуть поэта, а выпали другому. Я знаю, никакой моей вины/ В том, что другие не пришли с войны./ В том, что они - кто старше, кто моложе - / Остались там, и не о том же речь,/ Что я их мог, но не сумел сберечь ,- / Речь не о том, но все же, все же, все же...

Не менее остро, чем Ходасевич или Мандельштам, Твардовский осознавал: главный герой ХХ века - неизвестный солдат. Я убит подо Ржевом,/ В безымянном болоте,/ В пятой роте, на левом,/ При жестоком налете <...> И во всем этом мире,/ До конца его дней,/ Ни петлички, ни лычки/ С гимнастерки моей <...> Фронт горел, не стихая,/ Как на теле рубец./ Я убит и не знаю,/ Наш ли Ржев наконец? Это после Победы. А прежде (1943): Из записной потертой книжки/ Две строчки о бойце-парнишке,/ Что был в сороковом/ Убит в Финляндии на льду <...> Среди большой войны жестокой,/ С чего - ума не приложу, - / Мне жалко той судьбы далекой,/ Как будто мертвый, одинокий,/ Как будто это я лежу,/ Примерзший, маленький, убитый/ На той войне незнаменитой,/ Забытый, маленький лежу. И еще раньше: Лет семнадцать тому назад/ Мы друг друга любили и знали./ Что ж ты, брат?/ Как ты, брат?/ Где ж ты, брат?/ На каком Беломорском канале?.. "Братья" датированы 1933 годом; "лет семнадцать тому назад" - четкая веха: до революции, до той революции, которую Твардовский не мог до конца разлюбить и много лет спустя.

Как было совместить веру в революцию и ее вождей и скорбь по уничтоженному крестьянству? (Твардовский знал, что катастрофа его семьи не "частный случай") Одним исходом была неотступная тема личной вины. Другим - стремление воскресить "неизвестного солдата", дать ему плоть, лицо, имя. Так появилась лучшая книга Твардовского - "Василий Теркин", где "собирательный" персонаж обрел потрясающую конкретность. "В каждой роте Теркин есть,/ Даже в каждом взводе", но это не превращает его в "неизвестного солдата". "Был рассеян я частично/ И частично истреблен", но опять-таки безликим пушечным мясом не стал. "Книга про бойца" самим строем своим опровергала советскую практику изничтожения личностного начала. Войну выиграл не Сталин (имя которого не упоминается в поэме ни разу), а Теркин. Свободный эпос Твардовского предполагал будущую свободу России. Правда в "Теркине" неотделима от надежды. Впрочем, не безусловной. Вспомним горькое замечание автора о "структуре" поэмы: Почему же без конца?/ - Просто жалко молодца.

Редакторский подвиг Твардовского был прямым следствием его главной книги. В рукописи безвестного сочинителя поэт понял главное: Иван Денисович Шухов - это Теркин, попавший в лагерь и сохранивший там живую душу. Весть об этой живой душе в царстве колючей проволоки должно донести до России. И сам Твардовский, и его любимый герой, и авторы "Нового мира", и люди, о которых они заговорили, идеально описываются некрасовскими строками "В рабстве спасенное/ Сердце свободное". Потому новомирская работа Твардовского обрекала его на противоборство с властью. И на строгие счеты с собой. В конце 60-х поэту было больно не только из-за начальственной подлости и дури. Не зря Солженицын сравнил его с трагическим героем "Августа Четырнадцатого" - потерпевшим поражение и покончившим с собой генералом Самсоновым, "семипудовым агнцем".

Твардовский и тогда знал, что другим пришлось страшнее. И о них думал на исходе своей - такой, в сущности, короткой - жизни. К обидам горьким собственной персоны/ Не призывать участья добрых душ./ Жить, как живешь, своей страдой бессонной,/ Взялся за гуж - не говори: не дюж. // С тропы своей ни в чем не соступая,/ Не отступая - быть самим собой./ Так со своей управиться судьбой,/ Чтоб в ней себя нашла судьба любая/ И чью-то душу отпустила боль.

21.06.2000

На пути к будетлянину

Нам снова открывается мир Велимира Хлебникова

Виктор Хлебников родился в 1885 году, а умер, прежде обернувшись Велимиром и став Председателем Земного Шара, в 1922. Так что вроде бы никакой юбилей не просматривается. Меж тем начало нынешнего лета ознаменовалось настоящим хлебниковским бумом. Появился первый том шеститомного собрания сочинений (М., ИМЛИ РАН, «Наследие»), а издательство «Языки русской культуры» выпустило три огромных и роскошно оформленных книги: «Будетлянин» Виктора Григорьева - свод работ одного из наиболее авторитетных «велимироведов»; том «Поэзия и живопись», посвященный памяти выдающегося исследователя русского футуризма Николая Ивановича Харджиева (составлен Михаилом Мейлахом и Дмитрием Сарабьяновым; здесь, разумеется, есть работы и о других поэтах и художниках начала ХХ века, но, как и в судьбе самого Харджиева, Хлебников играет первую роль); особенно впечатляющий фолиант «Мир Велимира Хлебникова» (составители Вячеслав Вс. Иванов, Зиновий Паперный и Александр Парнис, тщанием которого том получил и великолепный набор иллюстраций). Чудеса! Впрочем, когда имеешь дело с Хлебниковым, всяко может статься: вдруг в его историко-математической мифологии что-то значат числа 115 (столько лет прошло со дня рождения поэта) и 78 (годы посмертные)?

Увы, дело не в мистической хронологии, что так страстно изобреталась Хлебниковым, а в тоскливой обыденности. Рудольф Дуганов, инициатор Собрания сочинения, разработавший его концепцию, подготовивший и откомментировавший большинство текстов, не увидел главного дела своей жизни - он умер в 1998 году. (Собрание должно было осуществиться еще в начале 90-х, в некогда дееспособной «Художественной литературе».) Харджиевский том планировался в 1994 году не как надгробный венок, но как здравица патриарху отечественной филологии. Нет в живых одного из составителей «Мира Велимира Хлебникова» - Зиновия Паперного. Ушли из жизни иные авторы этого издания: Лидия Гинзбург, Давид Самойлов, замечательный польский литературовед Анджей Дравич, совсем недавно - Ефим Эткинд. Изрядную часть книги составляют работы, некогда замурованные в письменных столах (например, статья Теодора Грица, написанная в 1933 году и впервые републикованная Александром Парнисом только в 1996, то есть через тридцать семь лет после смерти яркого, но «невостребованного» исследователя), извлеченные из архивов (материалы, связанные с пионерской книгой Романа Якобсона «Новейшая русская поэзия» публикуются Максимом Шапиром), перепечатки из труднодоступных изданий, переводы статей, что появлялись на Западе.

Мало того, что издательская судьба сочинений Хлебникова была редкостно тяжелой и при жизни поэта, и сразу по его кончине. В 1936 году Николай Асеев писал: «Что бы вы сказали о стихах Пушкина, в которых первая строфа была «Для берегов отчизны дальней», вторая - «Не пой, красавица, при мне», а заканчивалась бы строфой из «Пира во время чумы»? А приблизительно так именно и представлено большинство произведений Хлебникова». Конечно, сам тип творческого мышления Хлебникова такой путанице в некоторой мере способствовал. Конечно, пятитомник под редакций Юрия Тынянова и Николая Степанова - 1928-33 - и «Неизданные произведения», подготовленные Харджиевым и Грицем в 1940 году, ситуацию несколько выправили. Но ведь отнюдь не до конца. И хлебниковеды не только при советской власти, но и в наше славное посткоммунистическое десятилетие обречены были на долгое «хождение по мукам», словно бы повторяющее мытарства их «объекта».