Если студент медицинского, технического, естественнонаучного вуза первые три года вкалывает, как ошалелый ("сопромат сдал - жениться можно"), то гуманитарий (что прежде, что теперь) приходит в институт сибаритствовать или подлаживаться под "концепцию" профессора, что наконец-то может вещать "свое". (Исключением всегда были специалисты по древним языкам и культурам.) У нас филологи знать не хотят истории, а историки - словесности и теоретической лингвистики. (И сокращение числа приемных экзаменов тому способствует.) Мы с восторгам усваиваем "новые веянья" (иногда продуктивные, иногда - так себе), но по-прежнему не хотим знать, что "без труда не вытащишь рыбку из пруда". Мы полагаем, что журналиста, пишущего на "культурные темы", после того, как он путает, скажем, Тартюфа с Гамлетом, надо поправить, а не гнать в три шеи. Нам кажется, что частные наблюдения (или архивные разыскания) избавляют молодого ученого от необходимости знать нечто, лежащее за пределами "его периода". Похвальная тяга к самостоятельному заработку оборачивается тем, что люди, не научившиеся читать (не имеющие представления о предмете и методах работы с ним), вовсю пишут. (Не замечая, как их правят представители "устарелого" "тоталитарного" редакторского клана.) Мы уверены, что классика (художественная, философская, религиозная, научная) - постыдный балласт. Мы не разумеем даже того, что человек незнакомый с русской литературой просто неадекватно воспринимает всякую постмодернистскую "крутизну", вроде Владимира Сорокина. (Что ж, есть тонкие стратегии преподавания, согласно которым с Джойсовым "Улиссом" можно знакомиться, не только ничего не зная о многовековой английской литературе и истории, но и об "Одиссее".) За справками мы бодро лезем в интернет, забыв, что найти там можно лишь то, что туда кто-то положил. Мы свято уверовали в то, что история ничему не учит, следственно лишена смысла, следственно допускает любые интерпретации. Реальные проблемы современного гуманитарного знания стали у нас патентом на невежество. Мы, каждодневно толкуя о бессмыслице своих занятий и победительном шествии масскульта, в глубине души не уважаем самих себя - и утешаемся грантами, кружковым общением, конференциями, удачными (кто бы спорил!) книгами и статьями, для которых скоро не будет читателей. Или "академической критикой" трудов Фоменко, которому только того и надо. Еще одна реклама.

Полемизировать с дилетантами - легко и приятно. Разводить науку и паранауку в общественном сознании, менять внутренний строй гуманитарного сообщества, прививать публике мысль - нет, не о "престиже истории", до нее все Митрофанушки и так охочи - о сложности и серьезности гуманитарной проблематики - гораздо труднее. Тут остроумными сборниками не отделаешься.

08.06.2000

Совсем другая история

Издана новая книга о старой кавказской войне

Яков Гордин написал (а журнал "Звезда" опубликовал) весьма содержательную и одновременно увлекательную книгу. Гордин - сильный историк, умеющий находить важные документы и по-новому интерпретировать известные источники. Гордин - исследователь со вкусом к историческим (а подчас и философским) обобщениям, не ограничивающийся констатацией сколь угодно интересных фактов. Наконец, но не в последнюю очередь, Гордин - приверженец "личностного" подхода к истории: отдавая должное экономическим и социальным закономерностям, он не забывает о персоналиях - людях с неповторимыми характерами, страстями, привычками, культурными ориентирами. Если прибавить к этому дарование литератора (энергичный слог, тактичная ирония, мастерство "сюжетной" подачи исторического ряда), то понятно, почему книги Гордина о декабристском мятеже, катастрофе "верховников", мексиканском президенте Бенито Хуаресе или драме последних лет Пушкина с интересом встречались как строгими профессионалами, так и любопытствующим читателем. (На днях предпоследняя гординская книга "Мистики и охранители" удостоилась престижной питерской премии "Северная Пальмира".) Не станет исключением и "Кавказ: земля и кровь".

Во-первых, книга вводит в оборот ряд ярких документов, среди которых выделяется записка адмирала Лазаря Серебрякова "Мысли о делах наших на Кавказе" (в приложении читатель найдет мемуарные материалы о Даргинской экспедиции 1845 года - неудачной попытке захватить резиденцию Шамиля и любопытный дневник обычного кавказского офицера). Во-вторых, многие этапы "кавказской эпопеи" описаны с привлекательной дотошностью и, что особенно ценно, введены в общий контекст николаевского царствования (проблемы нуждающейся в реформах армии, тяжелое финансовое положение страны, внешнеполитический аспект; к сожалению, меньше внимания уделено борьбе петербургских придворно-политических группировок). В-третьих, Гордин избегает плоского морализаторства: отнюдь не ретушируя "звериный лик завоеванья", порой позволяя себе сетовать на волю истории, что ввергла Россию в кавказскую войну, автор остается историком (напоминает читателям о сходных прецедентах - в частности о колониальной и ирландской политике Англии - и об изменении общественных взглядов на права народов и государств). Остается он и государственником - другое дело, что государство Николая I Гордина решительно не устраивают. Исследователь готов отдать должное многим представителям "кавказского" генералитета; после книги Гордина затруднительно будет спутать Ермолова с Цициановым, а Нейдгардта с Вельяминовым, однако, как только речь заходит о далеком центре, картина меняется. Автор со зримым удовольствием ставит эпиграфом к одной из глав строку из пастернаковских "Волн" ("Страны не знали в Петербурге") и акцентированно фиксирует все реальные и мнимые промахи императора.

Откуда ветер дует, ясно: кому не ведомо, что николаевское царствование закончилось "крымской катастрофой"? К тому же император сумел навлечь на себя ненависть Герцена и Льва Толстого - их выразительный антиниколаевский миф (писатели-то бесспорно великие!) крепко-накрепко впечатался в российское общественное сознание. Так же, как и их ненависть к "централизму", их (и не только их, конечно) святая убежденность в том, что практики на местах во всем бы прекрасно разобрались, не дергай их злокозненный "некто сверху". Меж тем систематическое приукрашивание кавказских реалий (чем бы оно ни мотивировалось) исходило как раз от "проконсулов" мятежной окраины. Можно скорбеть о необходимости постоянных согласований любой операции с Петербургом (оно и впрямь делу мешало), но ведь сам Гордин не раз указывает на несовпадение "слов" (рапортов военному министру, обращений на высочайшее имя) и "дел" властителей Кавказа. Когда требовалось, Петербург умели обойти. А уж запутать - всегда. Тем более, что "замирение черкесов" было отнюдь не единственной головной болью императора, как-то в сердцах сказавшего, что Россией управляет не он, а столоначальники. Разумеется, русский царь отвечает за все, но "отвечать" и "быть всемогущим" - вещи разные. Реформы в России и приведшие к замирению Кавказа действия князя Барятинского случились не потому, что Александр II был "лучше" своего отца (это еще как посмотреть), а потому что общество - от высшей бюрократии до пехотных офицеров - восприняло уроки Севастополя.

Другая проблема незаурядной книги Гордина - ее излишняя актуальность. Тут, кроме нашей общей озабоченности ичкерийскими делами, работают и две спорных идеи автора: о Кавказе как "дурной случайности" в российской истории и о менталитете горцев, коего не понимали прежде и не понимают сейчас. Что до "ненужности" Кавказа, то это игра словами - Гордин знает, что в XIX веке вопрос о единоверческой Грузии (и, соответственно, ее коммуникациях с метрополией) был реальностью. Да и изменения в менталитете за полтора века произошли серьезные: нынешние полевые командиры и их подкованные идеологи совсем не похожи на воинов Шамиля.

Игнорируя историю, не разберешься с делами насущными. Но мысля об этих делах в духе тютчевского "в крови до пят мы бьемся с мертвецами, воскресшими для новых похорон", тоже многого не добьешься. Сейчас на Кавказе разыгрывается совсем другая история.

10.06.2000

"Некоторое безразличие": что дальше?

Вручены Государственные премии по литературе и искусству

Награждая в День независимости мастеров искусств, Владимир Путин заявил, что стремление уйти от идеологического диктата привело к "некоторому безразличию" государства к культуре. Если конкретизировать эпитет (идеология идеологии рознь, а диктат у нас в стране был коммунистическим), то все верно. Президент РФ дал понять, что такой расклад его не устраивает, и слова эти не случайны: в последнее время внимание власти к культуре бросается в глаза (подробнее об этом читайте в N 54 газеты "Время новостей" от 6 июня) . Отрадно, если наверху уразумели: небрежение культурой - не специфическая черта государства "рыночной экономики", а опасный, в сущности - антигосударственный, недуг. Другое дело, что поддерживать культуру можно по-разному - иной раз думаешь: может, без госпризрения и лучше?

Мысль эта возникает при знакомстве с большей частью списка новых избранников "Государыни". Даже лучшие позиции не без изъянов. В номинации "театральное искусство" к работам бесспорного классика Камы Гинкаса и яркого сорокалетнего (по российским меркам - молодого) Григория Козлова примостилась "Женитьба" Театра на Покровке, спектакль отнюдь не первой свежести. А за "просветительскую деятельность" наряду с подвижниками из новосибирского театра "Глобус" (пусть и разбавили их маститыми мэтрами, что привозят на тамошние рождественские фестивали свои спектакли - среди них Эймунтас Някрошюс, Владимир Рецептер, Роберт Стуруа и др.) и создателями всенародно любимой "Старой квартиры" отмечены журнал "Наше наследие", что взорлил на перестроечной тяге к прежде запретному и чем дальше, тем больше тяготеет к глянцевому китчу, и руководители канала "Культура". Не беда, что премирован прежний его шеф, ныне министр культуры Михаил Швыдкой. Полбеды, что канал оставляет желать лучшего. Но что наличие его стало индульгенцией по части культуры для государственного телевидения - это беда и стыд. Который не прикроешь именем академика Лихачева.

Кто без симпатии относится к Элисо Вирсаладзе, Елене Камбуровой, Борису Заходеру? И кто скажет, что они воплощают сегодняшние достижения русского искусства? (Заходеровского "Винни-Пуха" детям читали уже в середине 60-х.) Установка на крепкий средний уровень с "патриотическим акцентом" господствует в "изобразительном искусстве". А одна (!) премия по литературе (обойденному ею же в прошлом году Владимиру Маканину) - это прямая - и постоянно тиражируемая - клевета на живую отечественную словесность. Кстати, в этом году и Пушкинская премия - особая "Государыня" для поэтов - осталась без хозяина. По слухам, ее намеревались разделить между Андреем Вознесенским и Константином Ваншенкиным. (Не берет оторопь?) Да и с литературными номинантами на Госпремию не лучше. Вспомнишь, кого выдвигают (год за годом) - поостережешься винить комиссию при президенте РФ. Коли писательская да и общекультурная общественность хочет жить вчерашним днем, то какой спрос с власти?

Но спрос все-таки есть. Если государство вбухивает около 20 миллионов долларов (кого еще так в последние годы поддерживали?) в фильм, что призван воплотить "национальную идею" и отбить у зрителя любовь к Голливуду, если в результате получается развесистая клюква, вялое перемигивание критиков и весьма относительный успех у публики, что дико истосковалась по отечественному кино "большого стиля", то как назвать присуждение Госпремии "Сибирскому цирюльнику"? "Некоторое безразличие" (к мнению профессионалов, к общественной реакции, к критериям качества, к русской истории и страстно взыскуемому патриотизму, наконец)? Слабовато будет.

14.06.2000

Новые журналы

Большая часть "Звезды" (№ 5) посвящена Иосифу Бродскому - в связи с его шестидесятилетием (24 мая). Интересны и подборка архивных документов "Освобождение" (финальный акт борьбы за возвращение поэта из ссылки), и воспоминания Сергея Шульца ("Иосиф Бродский в 1961-1964 годах"), и фрагменты книги голландского писателя Кейса Верхейла "Пляска вокруг вселенной" (смысл названия проясняется эпиграфом из Эпикура: "Дружба обходит с пляской вселенную, объявляя нам всем, чтобы мы пробуждались к прославлению счастливой жизни"). Стоит познакомиться со стихами Регины Дериевой. Бродскому автор виделся большим поэтом, о чем свидетельствует опубликованное здесь же его письмо к Дериевой (1990).

Главное - тексты самого Бродского: "Профиль Клио" (прочитано в качестве Хейзинговской лекции в Лейденском университете, 1991), "С любовью к неодушевленному. Четыре стихотворения Томаса Гарди" (лекция из курса "Проблема содержания в современной лирической поэзии", 1994) и особенно написанное по-русски письмо в "Нью-Йорк Таймс" "Писатель - одинокий путешественник..." (осень 1972 - первые месяцы изгнания). Его и процитируем: "Я не думаю, что кто бы то ни было может прийти в восторг, когда его выкидывают из родного дома. Даже те, кто уходят сами. Но независимо от того, каким образом ты его покидаешь, дом не перестает быть родным. Как бы ты в нем - хорошо или плохо - ни жил. И я совершенно не понимаю, почему от меня ждут, а иные даже требуют, чтобы я мазал его ворота дегтем. Россия - это мой дом, я прожил в нем всю свою жизнь, и всем, что имею за душой, я обязан ей и ее народу. И - главное - ее языку <...> Для писателя существует только один вид патриотизма: по отношению к языку. Мера писательского патриотизма выражается тем, как он пишет на языке народа, среди которого он живет. Плохая литература, например, является формой предательства. Во всяком случае, язык нельзя презирать, нельзя быть на него в обиде, невозможно его обвинять. И я могу сказать, что я никогда не был в обиде на свое отечество. Не в обиде и сейчас. Со мной там происходило много плохого, но ничуть не меньше - хорошего. Россия - великая страна, и все ее пороки и добродетели величию этому более или менее пропорциональны. В любом случае, размер их таков, что индивидуальная реакция адекватной быть не может". И финал: "Писатель - одинокий путешественник, и ему никто не помощник. Общество всегда - более или менее - враг. И когда оно его отвергает, и когда принимает. Во всяком случае, и то и другое оно делает в грубой форме. И не только в силу своего личного, но и в силу видимого мной окружающего опыта, я все больше и больше убеждаюсь в правоте Святого Павла, назвавшего землю "юдолью плача". Человек, как слагаемое, от перестановки ничего не выигрывает. Трагедию можно обменять только на трагедию. Это старая истина. Единственное, что делает ее современной, это ощущение абсурда при виде ее - трагедии - героев. Так же, как и при виде ее зрителей".