Накопление фактов, взрывы новых и ярких гипотез, появление блестящих статей (о Хлебникове в последние годы писали такие незаурядные ученые, как Михаил Гаспаров, Хенрик Баран, Георгий Левинтон - их работы, вошедшие в «Мир Велимира...» порадуют самого взыскательного читателя), внимание к нему поэтов, причем отнюдь не футуристической ориентации (наряду с известными мемуарами Давида Самойлова «Хлебников и «поколение сорокового года» в книгу вошло тонкое эссе Ольги Седаковой) - все это было. Но было и другое. Отсутствие школы. Неизбежные конфликты профессионалов, отягощенные издательскими каверзами и экономическими трудностями. Дурная мифологизация «подпольного гения». Безвкусица многочисленных продолжателей. Забвение уже сделанного.
Истинное продолжение Хлебникова невозможно на путях подражания. У него должно учиться лишь одному - внутренней свободе. Но постигнуть ее можно только, «изучив его методы. Потому что в этих методах - мораль нового поэта. Это мораль внимания и небоязни, внимания к случайному (а на деле - характерному и настоящему), подавленному риторикой и слепой привычкой, небоязни поэтического честного слова, которое идет на бумагу без литературной «тары», небоязни слова необходимого и не заменимого другим, «не побирающегося у соседей», как говорил Вяземский. А если слово это детское, если иногда самое банальное слово честнее всего? Но это и есть смелость Хлебникова - его свобода» (Тынянов). Эту свободу мы ищем в стихах и прозе будетлянина. Эта свобода вошла в состав русской словесности, умевшей неожиданно и непохоже переосмыслить контуры велимировой вселенной (и здесь нужно многое вспомнить: от игр Олейникова до раскатов Цветаевой, от тайнописи Мандельштама до филологической мифологии Тынянова, от соловьиного щелканья Пастернака до «языкового расширения» Солженицына). Эта свобода строила грандиозное здание науки о Хлебникове - то самое, что мы видим теперь воочию благодаря составителям почти девятисотстраничного тома. Без классических работ, составивших его первый раздел, без напряженной внутренне поэтической мысли Николая Гумилева и Романа Якобсона, Григория Винокура и князя Николая Трубецкого, князя Дмитрия Святополка-Мирского и Осипа Брика, Юрия Тынянова и Осипа Мандельштама, нельзя войти в мир Велимира, нельзя представить себе будущее живой русской словесности.
26.06.2000
Три десятка романистов
Заметки члена жюри премии Smirnoff-Букер
Букеровская премия открыла девятый русский сезон. Британская традиция присуждать награду за лучший роман года крепко вросла в нашу почву. Смена спонсоров (с 1999 года премия финансируется компанией United Distillers & Vintners и ее благотворительным фондом Smirnoff и именуется Smirnoff-Букер) не изменила рисунка букериады. Прежними остались призовой фонд (12 500 долларов - победителю, по тысяче - призерам, попавшим в шорт-лист) и главные правила (ежегодная полная смена жюри; сезонный график: конец июня - общий список, начало октября - шестерка главных соискателей, начало декабря - финал).
Есть и важные новации. Спонсоры намерены активнее пропагандировать творчество лауреатов: все романы, попавшие в шорт-лист, будут размещаться на интернетовских сайтах компании UD&V и выходить книгами с маркой премии (сведения об этих книгах будет появляться на сайте крупнейшего виртуального книжного магазина amazon.com).
Больной проблемой премии была некорректность некоторых номинаций. Постоянно нарушались как хронологические параметры (на Smirnoff-Букер-2000 могут претендовать сочинения, увидевшие свет между 1 мая 1999 и 1 июня 2000 годов), так и жанровые критерии (за роман выдавались сборники рассказов, разросшиеся эссе и новеллы, а то подборки стихов). Вело это к дурному разбуханию общего списка. Отныне список оглашается после первого заседания жюри, где выбраковываются тексты, не соответствующие условиям конкурса. Этим и занималась 27 июня судейская коллегия - поэт Олег Чухонцев (председатель), прозаик Галина Щербакова, издатель Геннадий Комаров (СПб.), кинорежиссер Валерий Тодоровский и литературный критик Андрей Немзер, он же - обозреватель газеты "Время новостей". Результатом стал список из тридцати романов.
Совмещать обязанности члена жюри и газетного обозревателя - занятие рискованное. Тайна судейской комнаты остается тайной: нельзя говорить как о своих предпочтениях, так и о прогнозах. Зато можно сказать кое-что о ходе нашей работы и общем впечатлении от новейшей русской романистики.
Традиционно задача первого заседания - знакомство членов жюри, их мягкая взаимная притирка. Нам же надлежало еще и избавить список от сочинений, не вписывающихся в параметры премии. Эта конкретная работа упростила процедуру налаживания диалога. Быстро выяснилось, что резких разногласий меж судьями нет. Теория литературных жанров не математика, и точного определения романа выработать не может никто. Однако при наличии доброй воли и здравого смысла можно отличить от романа и сборник рассказов, и короткую монологичную повесть (иногда - рассказ-переросток), и разбухшее бессюжетное эссе. По отдельным пунктам вспыхивали споры, но заканчивались они обычно в пользу номинированного текста. Если кто-то из членов жюри усматривал в нем романные интенции, мы предпочитали оставить текст в списке.
Сложнее обстояло дело с "эстетическими параметрами". Жаль было снимать с дистанции некоторые яркие работы, не влезающие в прокрустово ложе жанра. Утешались правилом: закон есть закон. Еще же печальнее было оставлять в списке романы откровенно слабые и вызывающие единодушное отторжение членов жюри. Но закон опять-таки есть закон - стыдиться же за иных соискателей должно номинаторам, что руководствовались, видимо, не вкусом, а чувствами дружескими, земляческими, конъюнктурными и т. п.
Не знаю, хорош ли итоговый список, но уверен, что он точно отражает современный романный пейзаж. Бросается в глаза внутрижанровая пестрота и взаимодействие словесности "массовой", элитарно-эзотерической и, так сказать, мейнстримной (не рискну назвать ее традиционной). В романном пространстве уживаются эпическая притча ("Единорог" Шавката Абдусаламова), исторический стилизованный детектив ("Коронация, или Последний из романов" Бориса Акунина, "Князь ветра" Леонида Юзефовича), игровая утопия/антиутопия, возросшая на историософско-политологических дрожжах ("Павел II" Евгения Витковского, "Жаворонок" Андрея Столярова, "Ноль часов" Михаила Веллера), бытовое повествование, часто с сильной иронической приправой ("Место, где пляшут и поют" Николая Якушева, "Парус" Владимира Шапко, "Ветер в оранжерее" Андрея Коровина), метафизическая фантасмагория ("Человек-язык" Анатолия Королева, "Последний сон разума" Дмитрия Липскерова), современный извод древнего авантюрно-плутовского дискурса ("День денег" Алексея Слаповского, "Последний коммунист" Валерия Залотухи), love story с глянцевым оттенком ("Двенадцать месяцев и вся жизнь"), психологизированная культур-эссеистика ("Читающая вода" Ирины Полянской) и культур-эссеистика деконструкторского типа ("Несчастная дуэль" Михаила Берга), психологические тексты с жестким сюжетным каркасом ("Один в зеркале" Ольги Славниковой) и трансформирующие традиции Пруста или Беккета ("Похороны кузнечика" Николая Кононова, "Ланч" Марины Палей), триллер из жизни "новых богатых" ("Большая пайка" Николая Дубова), фэнтези ("Алая аура протопарторга" Евгения Лукина), семейно-историческое повествование ("Розы и хризантемы" Светланы Шенбрунн), поэтизированная исповедь ("Анна Гром и ее призрак") и так далее. Эта пестрота ясно свидетельствует о напряженной жизни живого старого жанра, о его внутренней конфликтности, способности адекватно реагировать на быстро меняющуюся реальность. И в то же время - о некоторой суетливости, стремлении во что бы то ни стало захватить большую аудиторию и определенной растерянности, что неизбежно сопутствует подобной установке. Отсюда откровенные вкусовые провалы, небрежение языком и сюжетной логикой, картонные характеры, что пытаются выдать за характеры полноценные. Отсюда же новаторство не второй, а двадцать второй свежести. Грехи эти будут существовать столько же, сколько сама словесность - и хорошие писатели (а таких в нашем списке не мало!) не несут ответственности за просчеты своих соседей. Тем более, что иные из них умеют превращать чужие недостатки в собственные достоинства, вытягивать из масскульта или интеллектуальной заморочки живые нити. Имен не называю - члену жюри сие заказано. Третьего октября (день объявления шорт-листа) вы узнаете, к какому выводу пришла наша судейская коллегия.
Один намек все же себе позволю. И сам список, и диалог с коллегами подводят к мысли о том, что доминировать в шестерке финалистов будут писатели "среднего" поколения - те, что пришли в литературу в 90-х и доказали, что это их литература. Вполне настоящая, включенная в большую традицию и неожиданная.
28.06.2000
Сказка об одиноком пилоте и планете людей
Сто лет назад родился Антуан де Сент-Экзюпери
Жизнь Сент-Экзюпери видится единым красивым сюжетом. Древний аристократический, но обедневший род - отец писателя, несмотря на графский титул, служил страховым инспектором. Семейная идиллия, в которой рано проступили трагические черты, - отец умер, когда Антуану - третьему из пятерых детей - было четыре года. Экзальтированная привязанность к матери и традиционная католическая религиозность в детстве. Юношеские духовные метания, увлечение Достоевским и Ницше. Тоска по активной деятельности, что заставила рафинированного интеллектуала стать военным летчиком. Тяжелая и рискованная работа в гражданской авиации: сперва в Северной Африке, затем - в Южной Америке. Безбрежная Сахара и страшные Анды, аварии, в которых гибнут друзья, труд и долг. Книги, сопутствующие полетам и о полетах повествующие. Их безусловный успех. Орден Почетного легиона (1930) за безупречную работу пилота. Дерзкие (и не всегда удачные) опыты далеких, с установкой на рекорд, перелетов. Триумф "Планеты людей" (1939). Ненависть к германскому нацизму. Запрет летать, настигший героя в начале мировой войны ("Я нравственно заболею, если не буду драться <...> Великая духовная гнусность утверждать, что тех, "кто представляет собой какую-то ценность", надо держать в безопасности" - из письма к возлюбленной). Вынужденное бегство из оккупированной Франции. Одиночество изгнанника, поглощенного мыслью о тех, кто остался в захваченном врагами отечестве ("Письмо к заложнику"), лишенного возможности действовать и не находящего общего языка с лидерами эмиграции (Экзюпери скверно относился к генералу де Голлю, и тот платил ему той же монетой). Борьба за право летать, то есть воевать. Боевые вылеты (май-июль 1944) года. Полет над Средиземным морем, из которого Сент-Экзюпери не вернулся 31 июля.
Все это похоже на сказку. Особенно если отрешиться от некоторых деталей, вроде временами вспыхивающего богоборческого надрыва, симпатий к СССР, подчеркнутого небрежения политической конкретикой - то есть от родовых недугов совестливого европейского интеллектуала первой половины ХХ века. Особенно если, вполне в соответствии с замыслом Сент-Экзюпери, постоянно видеть сквозь контуры его мужественных героев личность самого автора "Южного почтового", "Ночного полета", "Планеты людей". Особенно если не вникать в совсем непростую философию последней, оставшейся неоконченной книги Сент-Экзюпери - грандиозного утопического эпоса "Цитадель". Сказка существует помимо деталей, а чем, как не сказкой, должна быть жизнь писателя, придумавшего Маленького Принца?
Сент-Экзюпери с его одинокой мужественной сентиментальностью, с его тоской по всеобщей правде и целостной жизни, с его не менее четко выраженным гуманистическим индивидуализмом, с его сочетанием аристократичности и любви к простым людям, с его мирской религиозностью и прорывающим усталый скепсис утопизмом, оказался органически необходим русскому читателю 60-х годов. Он был нужен как интеллигентам старой закалки, так и простодушным неофитам, ощутившим вкус простых слов, вдруг очистившихся от мерзкого привкуса советчины - "человечность", "ответственность", "доброта", "солидарность", "долг". Книги Сент-Экзюпери (и, конечно, в первую голову, "Маленький принц") были частью того странного сплава, в который входили "Над пропастью во ржи" и песни Булата Окуджавы, проза "Юности" и портрет Хэменгуэя в каждой квартире, спектакли "Современника" и первые толки о великой - уничтоженной большевиками - культурной традиции. Легко нынче иронизировать над тогдашним прекраснодушием, над наивным любованием суровым мужеством, над бесконечными повторениями слов Лиса об ответственности за тех, кого мы приручили, - но без всего этого нельзя представить себе нашего медленного и извилистого пути.
В "Братской ГЭС" Евгения Евтушенко монтажник говорит поэту: "Знаешь, есть писатели и лучше,/ но люблю я Сент-Экзюпери". И дальше: "Все летает этот чертов летчик/ и глядит на то, как мы живем". Не о литературе речь шла - о тоске по "планете людей", по миру без границ и даже по бессмертию. Точно так же, дабы выразить тоску по сгинувшему цельному миру, по культуре, противостящей современной цивилизации, Владимир Солоухин в "Письмах из Русского музея" цитировал "Письмо генералу Х": "Стоит услышать крестьянскую песенку XV века, чтобы измерить всю глубину нашего падения". (В том же письме Сент-Экзюпери признавался: "Я всей душой ненавижу нашу эпоху".)