Я проснулась от аромата свежесваренного кофе. Катя стояла в дверях с кружкой в руках, её рыжие волосы торчали во все стороны, напоминая гриву растрёпанного льва.

— Подъём, доктор! Семь утра, через час на работу, — сказала она, протягивая мне кружку.

Я резко села, и реальность обрушилась на меня, как ледяной душ. Вчерашний день не был кошмаром. Я действительно ушла от Саши, который два года изменял мне с ассистенткой.

— Может, возьмёшь больничный? — Катя присела на край дивана, глядя на меня с тревогой. — После такого…

— Нет, — я отхлебнула горячий кофе, обжигающий горло. — У меня приём. Дети ждут.

Катя покачала головой, но спорить не стала. Она знала, что работа для меня — как спасательный круг.

В больнице я переоделась в ординаторской, стараясь не думать о Саше, который дежурил где-то в хирургическом отделении. Педиатрия находилась в другом крыле, и наши пути редко пересекались на работе. Но сегодня каждый шаг по коридору, каждый скрип двери заставлял моё сердце сжиматься.

Первый пациент — пятилетний Миша с бронхитом — отвлёк меня от мрачных мыслей. Я слушала его дыхание, объясняла маме схему лечения, и боль отступила. Здесь, в кабинете, я была на своём месте. Здесь я знала, что делать.

К обеду я приняла пятнадцать пациентов. Простуды, аллергии, плановые осмотры — рутина, которая держала меня на плаву. В ординаторской я выпила чай, старательно избегая взгляда на пустое кресло, где обычно мы сидели с Сашей во время перерыва, разговаривая и строя планы на выходные.

— Ника? — в дверь заглянула Лена, медсестра из хирургии. Её сочувствующий взгляд выдал, она в курсе происходящего: новости в больнице распространялись быстрее вируса.

— Ты в порядке? — спросила она тихо.

— Да, спасибо, — я натянула улыбку, отворачиваясь к компьютеру. — Всё нормально.

Лена хотела что-то добавить, но я уткнулась в экран телефона, давая понять, что разговор окончен.

В три часа, когда я заполняла карту последнего пациента, дверь кабинета резко распахнулась. На пороге стоял Саша в хирургической форме. Его лицо было непроницаемым, но в серо-зелёных глазах мелькали раздражение и решимость.

— Нам нужно поговорить, — бросил он, закрывая дверь.

Я откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Сердце заколотилось в бешеном ритме, но я заставила себя дышать ровно. Он не увидит моей боли. Не дождётся.

— Я работаю, Саша. У тебя операция через полчаса, если я правильно помню твой график. Или ты теперь вместо скальпеля размахиваешь словами?

Он поморщился, не ожидая моего сарказма. Я всегда была мягкой, сдержанной, но сегодня во мне проснулась та Ника, которая в детдоме умела давать отпор, если её загоняли в угол.

— Приём окончен, я проверил твоё расписание, — его тон был холодным, деловым, как будто он обсуждал план операции. — Хватит строить из себя святую. Нам надо обсудить развод.

— Развод? — я вскинула бровь, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Как мило, ты уже спешишь расчистить место для своей новой пассии. Что, Марина уже примеряет мои тапочки?

Его глаза сузились, щёки слегка покраснели — я попала в цель.

— Не начинай, Ника. Давай без театральных сцен. Подпишешь бумаги — и всё закончится быстро. У нас брачный договор, делить нечего.

Я встала, обойдя стол, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Он был выше, но я выпрямила спину, глядя прямо в его глаза — те самые, что когда-то казались мне тёплыми, а теперь были холоднее январского льда.

— Быстро? — я позволила себе лёгкую усмешку. — Прости, дорогой, но я не тороплюсь. Знаешь, я вспомнила один пункт в нашем брачном договоре. Кажется, там было что-то про измену. Думаю, стоит освежить память. А ещё… — я сделала паузу, наклонив голову, — будет любопытно послушать, как ты объяснишь Роману Игоревичу — нашему главврачу и, по совместительству, твоему отцу, — почему твой роман с ассистенткой обсуждает вся больница.

Саша стиснул челюсти, его пальцы сжались в кулаки, но он не двинулся с места.

— Не смей угрожать мне, Ника, — его голос стал тише, но в нём звенела злость. — Ты думаешь, это что-то изменит?

— О, я не угрожаю, — я наклонила голову, позволяя себе лёгкую язвительную улыбку. — Я просто напоминаю, что у меня есть глаза, уши и пара друзей, которые с дивайсами на «ты». Например, взломать твой телефон, ноутбук. Интересно, сколько там ещё переписок с «коллегами», а может и не только с ними?

Он шагнул ближе, нависая надо мной, но я не отступила. Его одеколон — цитрус и кедровое дерево — ударил в нос, вызвав волну воспоминаний, которые я тут же подавила.

— Думаешь, ты такая умная? — его голос стал тише, но от этого только злее. — Марина переехала ко мне. Вчера. И знаешь, она не тратит жизнь на спасение чужих детей. Она знает, как быть с мужчиной. А ты… ты всегда была холодной, Ника. Ходячая функция, а не жена.

Я рассмеялась — коротко, резко, как будто он рассказал неудачную шутку. Смех помог скрыть боль, которая резанула сердце.

— Ходячая функция? — я скрестила руки, глядя на него с холодной насмешкой. — Это ты про ту, которая ждала тебя дома, пока ты «оперировал» с Мариной? Про ту, которая верила каждому твоему слову про «срочные операции»? О, Саша, у тебя талант перекладывать вину. Может, тебе в театр податься?

Его лицо исказилось от злости, но я не дала ему ответить.

— И давай начистоту, — продолжила я, чувствуя, как во мне закипает что-то давно забытое, что-то из тех времён, когда я училась выживать в детдоме. — Ты обвиняешь меня в том, что я слишком много работаю? А ты, герой-любовник, когда последний раз спрашивал, как мои дела? Когда приносил мне кофе в ординаторскую? Или это слишком сложно для того, кто занят «срочными операциями» в объятиях ассистентки?

— Хватит! — он повысил голос, но я видела, как его уверенность даёт трещину. — Ты сама виновата, Ника. Ты всегда ставила работу выше нас.

— Это ты использовал меня как ширму, Саша. Удобная жена, без родственников, без претензий. Идеальная картинка для твоих родителей и друзей. Сам же мне вчера сказал. А я, дура, верила в твоё «всегда»!

Мой голос дрогнул на последнем слове, и я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Но я не позволю им пролиться. Не перед ним.

— Ты всё сказал? — я выпрямилась, глядя на него с холодной насмешкой. — Тогда вали обратно к своей «настоящей женщине». И не забудь постирать её халатик — говорят, она любит, когда за ней ухаживают.

Саша открыл рот, но слова застряли у него в горле. Впервые я видела его растерянным. Он явно не ожидал, что я буду огрызаться, что во мне ещё есть силы держать оборону.

— Ты пожалеешь, — наконец выдавил он, но его голос звучал неуверенно.

— Пожалею? — я покачала головой, чувствуя, как внутри растёт холодная ярость. — Единственное, о чём я жалею, это о двух годах, которые потратила на тебя. Но знаешь, Саша, я врач. Я умею резать по живому. И я вырежу тебя из своей жизни, как аппендицит. Без наркоза.

Я повернулась к столу, демонстративно начав складывать бумаги, давая понять, что разговор окончен. Он постоял ещё секунду, затем резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стеклянные баночки на полке звякнули.

Я выдохнула, опустившись на стул. Руки дрожали, но в груди горел странный, почти торжествующий огонь. Я не сломалась. Не разревелась перед ним, не умоляла вернуться. Девочка из детдома, которая умела выживать, всё ещё была во мне. И она была сильнее, чем он думал.