Все следующие дни сливались в серую полосу, разбавляемую только вспышками боли — то физической, когда меняли повязки или делали перевязки, то душевной, накатывавшей волнами в самые неожиданные моменты. Я научилась различать шаги в коридоре: лёгкая походка Кати, уверенные шаги Романа Игоревича, торопливая поступь медсестёр. И его шаги — Саши. Он приходил каждый день, иногда по несколько раз. Сначала я отворачивалась к стене, делая вид, что сплю. Он молча сидел в кресле у окна, листал медицинские журналы или просто смотрел на весенний город за стеклом.

Катя с Сергеем навещали меня почти ежедневно. Катя приносила домашнюю еду, книги, пыталась рассмешить историями с работы. Сергей тихо сидел рядом, иногда рассказывал о своих проектах, показывал эскизы на планшете. Они старались отвлечь меня, но я видела сочувствие и тревогу в их глазах.

Однажды, недели через три после аварии, дверь палаты приоткрылась, и я увидела Тамару Алексеевну. Она замерла на пороге, словно не решаясь войти. На ней было простое серое платье, никаких драгоценностей, лицо без привычного идеального макияжа выглядело старше и человечнее.

— Можно? — спросила она тихо, совсем не похоже на привычную властную интонацию.

Я кивнула, не доверяя голосу. Она подошла, села на край стула, сцепив руки на коленях.

— Вероника, я… — она запнулась, подняла взгляд. В её глазах блестели слёзы. — Прости меня. За всё. За то, как я с тобой обращалась, за слова, за… за то, что предлагала деньги. Я была чудовищем.

Я молчала, глядя на эту сломленную женщину, так не похожую на ту надменную свекровь, которая два года отравляла мне жизнь.

— Когда Роман рассказал про аварию, про… ребёнка, — её голос дрогнул, — я поняла, что натворила. Мой внук… единственный внук, которого я могла бы любить… И я… я оттолкнула тебя, унижала…

Слёзы покатились по её щекам, размазывая тушь. Я протянула ей салфетку с тумбочки.

— Тамара Алексеевна, — сказала я устало, — что сделано, то сделано. Прошлое не вернуть.

— Я знаю, — она промокнула глаза. — Но я хотела, чтобы ты знала — я сожалею. Обо всём. Ты хорошая девочка, Вероника. Мой сын тебя не заслуживает! Но…, может простишь его? У вас обоих такое горе. Надо сплотиться дочка и поддерживать друг друга.

Я ничего ей не ответила, так как не верила своим ушам, она впервые назвала меня дочкой. И это звучало очень искренне. Тамара Алексеевна ушла, оставив меня в смятении. Свекровь очень изменилась, трагедия сломала не только меня.

Саша продолжал приходить. Сначала молча сидел, потом начал говорить — о работе, о погоде, о новостях. Я не отвечала, но и не прогоняла. Постепенно, день за днём, лёд между нами начал таять.

— Помнишь, как мы на первом свидании попали под ливень? — сказал он однажды, глядя на дождь за окном. — Ты была вся промокшая, тушь потекла, а я никак не мог поймать такси.

— И ты отдал мне свой пиджак, — тихо добавила я, удивляясь, что отвечаю. — А сам дрожал от холода в одной рубашке.

Он улыбнулся — грустно, но искренне.

— Ты тогда сказала, что я идиот и…, поцеловала.

Так начались наши разговоры. Осторожные, полные недосказанности, но живые. Мы вспоминали счастливые моменты — нашу поездку на море, где он учил меня сёрфингу, и я постоянно падала; как готовили ужин на годовщину и спалили курицу; как он приносил мне кофе в три утра во время моих дежурств.

— А помнишь, как ты пыталась научить меня вязать? — спросил он через неделю таких бесед.

Я фыркнула, впервые за долгое время почувствовав подобие улыбки.

— Ты запутался в нитках, как котёнок. Пришлось тебя распутывать час.

— Зато шарф получился… оригинальный.

— Кривой, ты хотел сказать.

— Уникальный, — поправил он. — Я его до сих пор храню.

Это удивило меня. После всего, что было, он хранил тот нелепый первый шарф?

Прошло почти два месяца. Нога срасталась, боль утихала, но пустота внутри оставалась. Однажды Саша пришёл с особенно мрачным видом.

— Что случилось? — спросила я, заметив его состояние.

Он сел, потёр лицо ладонями.

— Суд у Марины был вчера. Дали пять лет колонии общего режима.

Я замерла. Марина. Женщина, которая чуть не убила меня и убила моего ребёнка.

— Она не раскаялась, — продолжил Саша тихо. — Сказала, что ты виновата во всём. Что это ты разрушила её жизнь, забрала меня, потом Сергея. Что она зря потратила три года. Судья пытался вразумить её, но она только кричала, что ненавидит тебя.

Я закрыла глаза. Даже сейчас, потеряв всё, Марина не могла признать свою вину.

— Пять лет, — повторила я. — Мало за жизнь нашего ребёнка.

— Ника… — начал Саша, но я подняла руку.

— Не надо. Просто… не надо.

Он кивнул, понимая. Мы сидели в тишине, каждый со своими мыслями. За окном цвела сирень, её аромат проникал в палату. Жизнь продолжалась, равнодушная к нашей боли.

— Завтра тебя выписывают, — сказал он наконец. — Катя заберёт?

— Да.

— Ника, я… — он замялся, подбирая слова. — Можно я буду навещать тебя? Дома, я имею в виду. Помогать с реабилитацией, покупками…

Я долго молчала, разглядывая свои руки. За эти два месяца что-то изменилось. Не прошла боль, не вернулось доверие, но появилось… понимание? Усталость от ненависти?

— Посмотрим, — ответила я наконец. — Сначала мне нужно прийти в себя.

Он кивнул, в его глазах мелькнула надежда.

— Конечно. Я буду ждать. Сколько нужно.

Когда он ушёл, я откинулась на подушки. Завтра начнётся новая жизнь. Без ребёнка, с изувеченным телом и израненной душой. Но всё же — жизнь. И может быть, когда-нибудь, я смогу снова дышать без боли. Может быть.

Утро выписки встретило меня ярким июньским солнцем и щебетанием птиц за окном. Катя приехала рано, привезла мне одежду — мягкие спортивные штаны и свободную тунику, чтобы не давить на швы.

— Готова ехать домой? — спросила она, помогая мне одеться.

Домой. Странное слово. Та съёмная квартира на Бауманской больше не казалась домом — там я была беременной, полной надежд. Теперь это место будет напоминать о потере.

— Кстати, — добавила Катя, застёгивая молнию на моей толстовке, — Сергей вчера закончил ремонт в нашей новой квартире. Мы переехали на прошлой неделе, и… мы приготовили для тебя сюрприз.

Я подняла брови, но расспрашивать не стала.

Саша появился в дверях, когда мы уже собирались уходить. В руках у него были костыли и пакет с лекарствами.

— Вот, — протянул он костыли. — Подобрал по росту. И обезболивающие на первое время, схема приёма в пакете.

— Спасибо, — тихо сказала я, принимая костыли.

Он помог мне встать, придерживая под локоть. На миг наши взгляды встретились, и я увидела в его глазах столько невысказанного, что отвернулась.

— Береги себя, — сказал он тихо. — Если что-то понадобится…

— Я позвоню, — закончила я.

Спускаться на костылях оказалось сложнее, чем я думала. Каждый шаг отдавался тупой болью в бедре, но я стиснула зубы и двигалась вперёд. У выхода нас ждал Сергей с машиной.

— Привет, Ника, — он улыбнулся, открывая дверь. — Как самочувствие?

— Бывало лучше, — честно ответила я, с трудом устраиваясь на заднем сиденье.

Дорога прошла в молчании. Я смотрела на город за окном — Москва цвела, каштаны и сирень наполняли воздух сладким ароматом. Люди спешили по своим делам, жизнь кипела, равнодушная к личным трагедиям.

Но Катя свернула не к моему дому.

— Кать, это не та дорога, — заметила я.

— Знаю, — загадочно улыбнулась она. — Доверься мне.

Через пятнадцать минут мы остановились у современного жилого комплекса недалеко от парка. Сергей помог мне выйти, Катя взяла мои вещи.

— Что мы здесь делаем? — спросила я, опираясь на костыли.

— Пойдём, покажем, — Катя взяла меня под руку.

Мы поднялись на лифте на пятый этаж. Катя открыла дверь квартиры номер 47 и жестом пригласила войти.

Внутри была светлая трёхкомнатная квартира с панорамными окнами. Современный ремонт в спокойных тонах, просторная кухня-гостиная, две спальни. Но больше всего меня поразила одна из комнат — она была обставлена точь-в-точь как моя спальня в съёмной квартире. Та же кровать, тот же комод, даже мои книги на полках.

— Катя, что это? — я повернулась к подруге, чувствуя, как горло сжимается.

— Твоя новая комната, — просто сказала она. — Ты будешь жить с нами.

— Но… я не могу… это слишком…

— Можешь и будешь, — твёрдо сказал Сергей. — Ника, ты для Кати как сестра. А значит, и для меня тоже. Мы семья.

— Мы перевезли все твои вещи, — добавила Катя. — Расторгли договор аренды. Ты не будешь жить одна, не сейчас. И не спорь.

Слёзы потекли по моим щекам. После стольких потерь эта забота, это тепло были невыносимо трогательными.

— Спасибо, — прошептала я, обнимая Катю. — Я не знаю, что бы без вас делала.

— Тонула бы в жалости к себе, — фыркнула она, но я видела, как блестят её глаза. — А так будешь под присмотром. Буду кормить тебя, следить за приёмом лекарств и гонять на физиотерапию.

Остаток дня прошёл в обустройстве. Я медленно раскладывала вещи, привыкая к новому пространству. К вечеру пришла усталость — костыли требовали непривычных усилий, нога ныла.

За ужином — Катя приготовила борщ — мы сидели втроём за большим столом. Домашняя атмосфера, тёплый свет, запах свежего хлеба — всё это создавало иллюзию нормальности.

— Завтра начнём физиотерапию, — сказала Катя, наливая чай. — Я договорилась с реабилитологом, будет приходить на дом первое время.

— И не вздумай отказываться, — добавил Сергей. — Чем раньше начнёшь, тем быстрее восстановишься.

Я кивнула. Они правы — нужно двигаться дальше, как бы тяжело ни было.

Ночью, лёжа в своей новой комнате, я смотрела в потолок. Тишина давила, мысли кружились. Ребёнок, которого больше нет. Марина в тюрьме. Саша, пытающийся вернуть прошлое. И я — сломанная, но всё ещё живая.

Телефон на тумбочке завибрировал. СМС от Саши: «Как устроилась? Если что-то нужно — пиши.»

Я долго смотрела на экран, потом набрала: «Всё хорошо. Спасибо.»

Его ответ пришёл мгновенно: «Рад. Спокойной ночи, Ника.»

Я отложила телефон. За окном шумел ночной город, в соседней комнате слышался приглушённый разговор Кати и Сергея. Жизнь продолжалась. И мне предстояло научиться жить в ней заново — без того, что потеряла, но с теми, кто остался рядом.