Утро началось с аромата свежесваренного кофе, дразнящего ноздри и напоминающего, что он мне теперь под запретом. Катя, напевая старую мелодию, гремела посудой на кухне, создавая иллюзию спокойного зимнего утра. За окном искрился снег, отражая редкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь серые московские облака. Я потянулась, ощущая лёгкую тошноту — новый утренний ритуал, подарок беременности.

— Доброе утро, будущая мамочка! — Катя влетела в комнату с подносом, на котором дымилась кружка травяного чая. — Кофе тебе нельзя, так что держи ромашку с мятой. Как спала?

Я натянула тёплый свитер, подавляя зевок.

— Нормально, — соврала я, хотя ночью, мысли о звонке Марины не давали покоя. — Спасибо, что осталась.

— Да брось, — Катя махнула рукой, ставя передо мной тарелку с яичницей и тостами. — Ешь, а то знаю я тебя — весь день на йогуртах просидишь. Беременным нужно нормально питаться, Ника.

Я послушно взялась за вилку, чувствуя, как её забота согревает лучше любого одеяла. Катя всегда умела создавать ощущение нормальности, даже когда моя жизнь напоминала сценарий плохой драмы. Мы завтракали в тишине, прерываемой её лёгкими шутками о погоде и планах на день.

— Ты какая-то задумчивая, — заметила Катя, прищурившись. — Всё из-за этой змеи, да? Не бери в голову её угрозы. Она просто бесится, что осталась с носом.

— Стараюсь, — ответила я, отпивая чай. — Но её голос… как будто яд в уши заливает.

Катя нахмурилась, сжав кружку пальцами.

— Ника, она никто. Пустое место. Пусть тявкает, сколько хочет. Ты сильнее.

Я улыбнулась, тронутая её поддержкой. Катя была права — я не позволю Марине залезть мне в голову. Не сейчас, когда я несу ответственность не только за себя.

— Ладно, мне пора, — Катя встала, собирая посуду. — Но вечером я вернусь, приготовлю что-нибудь вкусное. Без возражений! Держи телефон рядом, если что — сразу звони.

— Договорились, — ответила я, провожая её до двери.

Когда Катя ушла, квартира погрузилась в тишину. Я положила руку на живот, чувствуя лёгкое тепло. Этот ребёнок, ещё такой маленький, был моим якорем. Ради него я должна быть сильной. Ради него я не отступлю.

В больнице день прошёл в привычном ритме. Маленькие пациенты, тревожные родители, бесконечные истории болезней — всё это было моим убежищем. Работа помогала отвлечься от личных драм, переключиться на что-то важное. Шестилетняя Аня, моя постоянная пациентка с астмой, сегодня была в приподнятом настроении. Она влетела в кабинет, размахивая листом бумаги.

— Вероника Андреевна, это вам! — с гордостью протянула она рисунок: яркий котёнок с огромными зелёными глазами, нарисованный цветными карандашами.

— Аня, это просто шедевр! — я улыбнулась, прикрепляя рисунок к доске в кабинете. — Спасибо, солнышко.

Она просияла, а её мама благодарно кивнула. Такие моменты напоминали, почему я выбрала педиатрию. Здесь, среди детских улыбок и их искренности, я чувствовала себя на своём месте.

Во время обеда, в больничном кафе, ко мне подсела Светлана, терапевт из соседнего отделения. Её тёплые карие глаза внимательно изучали моё лицо.

— Ника, ты как? — спросила она, откусывая кусок бутерброда. — Выглядишь уставшей. Всё в порядке?

— Всё нормально, Свет, — отмахнулась я, хотя знала, что тёмные круги под глазами выдают меня. — Просто… жизнь немного усложняет задачу.

Она кивнула, не настаивая, но её взгляд говорил: «Если захочешь — расскажи, я рядом». Я была благодарна за её тактичность. Не хотелось вдаваться в подробности, особенно когда больничные сплетни уже разносили обрывки моей личной жизни.

После приёма я вышла из больницы, кутаясь в пальто. Холодный воздух обжёг щёки, но я вдохнула его полной грудью, пытаясь прогнать усталость. И тут я увидела его. Саша стоял у входа, прислонившись к фонарному столбу. В тёмном пальто, с лёгкой щетиной и усталым взглядом, он выглядел как человек, не спавший несколько ночей. Но в его осанке всё ещё чувствовалась уверенность, которую я когда-то любила. Он выпрямился, заметив меня, и шагнул навстречу.

— Ника, можно тебя на минутку? — его голос был спокойным, но в нём звучала твёрдость, будто он приготовился к моему сопротивлению.

Я остановилась, скрестив руки на груди. Моя сила была моим щитом, и я не собиралась позволить ему пробить его.

— Мы уже всё обсудили, Саша, — холодно ответила я. — У меня нет времени на ещё один раунд твоих извинений.

Он не отступил, его взгляд поймал мой, и я невольно заметила боль в его глазах. Но я знала его слишком хорошо — Саша умел играть на эмоциях, и я не собиралась попадаться на эту удочку.

— Я знаю про ребёнка, — тихо сказал он, и его слова повисли в морозном воздухе.

Сердце замерло, но я заставила себя дышать ровно. Откуда? Марина бы не сказала — это не в её интересах. Роман Игоревич, его отец, тоже вряд ли. Тогда кто? Неужели, Тамара Алексеевна!

— Мама рассказала, — подтвердил он мои догадки. — Она была у тебя, да? Прости за неё. Она… не в себе после всего.

Я молчала, не зная, что ответить.

— Ника, я не прошу прощения. Я знаю, что не заслуживаю. Но этот ребёнок — мой тоже. Я хочу участвовать в его жизни.

— Ты два года врал мне, Саша. Ребёнок не исправит прошлого, — отрезала я.

— Я не пытаюсь исправить прошлое, — он опустил руку с букетом белых роз, лепестки которых слегка подмёрзли на холоде. — Но будущее… Может, у нас есть шанс построить что-то новое? Ради ребёнка?

— Я подам на развод, — холодно ответила я. — Через суд ты сможешь добиться права видеться с ребёнком. Но между нами всё кончено.

Он кивнул, принимая мой ответ, но шагнул ближе, протягивая букет.

— Цветы? Серьёзно? — я покачала головой, мой голос сочился сарказмом. — Ты два года изменял мне, Саша. Спал с другой женщиной в нашей постели. А теперь думаешь, что букет и пара красивых слов всё исправят? Ты правда считаешь меня такой наивной?

Его рука с букетом медленно опустилась, но он не отвёл взгляд. В его глазах было что-то новое — не привычная самоуверенность, а отчаяние.

— Ника, — продолжил он, как будто меня не слыша. — Я знаю, что натворил. И ненавижу себя за это. Но будущее… ради ребёнка мы могли бы попробовать построить что-то новое. Настоящую семью.

Я рассмеялась — коротко, горько, и мой смех эхом отразился от заснеженных стен больницы.

— Семью? — переспросила я, шагнув к нему так близко, что видела своё отражение в его зрачках. — Ты разрушил нашу семью, Саша. Два года ты врал мне в лицо, твои слова, о детдомовке, удобной, без кучи родственников, ширма. Ты думаешь я их забыла? А теперь хочешь, чтобы я поверила в твоё раскаяние о осознание ошибки? Ты не изменился. Ты просто боишься остаться один, ведь даже твой отец от тебя отвернулся.

Его лицо напряглось, но он не отступил.

— Ты права, — сказал он тихо. — Я боюсь. Но не одиночества, Ника. Я боюсь, что потерял тебя навсегда. Что потерял шанс быть отцом своему ребёнку. Мой отец прав — я вёл себя, как последний подлец. Но когда он сказал, что ты была лучшим, что у меня было… я понял, насколько был слеп. И да, он запретил мне переступать порог родительского дома, до тех пор, пока я не восстановлю, то, что разрушил.

Он замолчал, аккуратно положил розы на скамейку у входа, словно сдаваясь, но лишь на мгновение.

— Подумай над моими словами, Ника, — сказал он, глядя мне в глаза. — Я не жду, что ты простишь меня сегодня. Или завтра. Но я буду ждать. Сколько нужно. У каждого есть право на ошибку. И только тебе решать, будет у меня шанс эту ошибку исправить или нет. Я приму любое твоё решение.

— Саша, ошибка длиною в два года? — с горечью в голосе ответила я. — Я могла бы понять…, оступился, один раз, бывает, но врать на протяжении двух лет… Ты это называешь ошибкой!

Он повернулся и ушёл, не оглядываясь. Его фигура растворилась в снежной пелене, а я осталась стоять, глядя на белые розы, медленно покрывавшиеся снегом. Странная смесь грусти и облегчения сдавила грудь. Я не хотела его слов, его обещаний, но они всё равно задевали что-то внутри. И я ненавидела себя за это.