Дома меня встретила Катя в своём фирменном образе: мягкие домашние штаны с котиками, растянутая футболка с надписью «Не буди во мне зверя, он и так не выспался» и рыжие кудри, собранные в небрежный пучок карандашом.

— Ну что, боец? — она выглянула из кухни с деревянной ложкой в руке. — Как адвокат?

— Внушает доверие, — я скинула туфли и прошла на кухню, где пахло чем-то невероятно вкусным. — Что готовишь? Кстати, завтра нас пригласили на кофе, Сергей. Пойдёшь?

— Борщ по бабушкиному рецепту. Помнишь, как мы в детдоме мечтали о домашней еде? — она помешала кастрюлю и повернулась ко мне. — Ты уверена, что я там уместна? Хотя…, нам всё равно нужно ехать смотреть тебе квартиру. А теперь расскажи мне всё, как встреча с адвокатом?

Я села за стол и начала пересказывать встречу со Смирновым. Катя слушала, кивая и изредка вставляя крепкие словечки в адрес Саши. Её зелёные глаза — яркие, с золотистыми искорками — вспыхивали гневом при каждом упоминании о предательстве.

Глядя на неё, я невольно вспомнила наше первое знакомство. Мне было семь, я только что попала в детский дом номер 14 на окраине Москвы. Серое трёхэтажное здание, облупившаяся краска, решётки на окнах первого этажа. Меня привезли прямо из больницы. Я помню, как стояла в коридоре с маленьким чемоданчиком, в котором было всё моё имущество: две смены белья, любимая кукла и фотография родителей.

Воспитательница — усталая женщина с выцветшими глазами — отвела меня в спальню на втором этаже. Двенадцать коек в два ряда, серые покрывала, запах хлорки. За окном — заросший двор с покосившимися качелями.

— Вот твоя кровать, — она указала на койку у стены. — Вещи в тумбочку. Ужин в шесть.

И ушла, оставив меня одну. Я села на жёсткий матрас, прижимая к груди куклу, и тихо заплакала. Вокруг сновали девочки разных возрастов — кто-то играл, кто-то читал, но никто не обращал на меня внимания. Новенькие появлялись часто.

Вечером, когда все пошли на ужин, я осталась в спальне — есть не хотелось, в горле стоял ком. И тут дверь распахнулась, и в комнату ворвались трое мальчишек лет десяти-одиннадцати. Паша — долговязый с острым лицом, Витька — коренастый с маленькими глазками, и Серёга — самый крупный, с вечно красным лицом.

— О, новенькая! — Паша ухмыльнулся, подходя ближе. — Что, мамочка с папочкой бросили?

— Или сдохли? — добавил Витька, и они заржали.

Я вжалась в стену, крепче сжимая куклу. Серёга выхватил её у меня из рук.

— Гляньте, с куколкой спит! Малявка!

— Отдайте! — я попыталась отобрать куклу, но Паша толкнул меня, и я упала на пол.

— Ещё и голос подаёт! — Витька пнул мою тумбочку, и вещи рассыпались по полу.

Слёзы брызнули из глаз. Кукла была последним, что осталось от прежней жизни — папа подарил на день рождения за месяц до аварии.

— Ой, плачет! — Серёга поднёс куклу к окну. — А что, если я её выброшу?

И тут в дверях появилась она. Рыжая худющая девчонка лет девяти в мальчишеских джинсах и растянутом свитере. Веснушки россыпью по всему лицу, острый подбородок, глаза — зелёные, яркие, злые.

— А ну отвали от малой! — её голос прозвучал как удар хлыста.

Мальчишки обернулись. Паша фыркнул:

— Катька-психопатка пришла. Чего тебе?

— Куклу отдай, урод, — она шагнула в комнату, сжимая кулаки.

— А то что? — Серёга демонстративно поднял куклу выше.

Катя не ответила. Она просто разбежалась и со всей силы врезала коленом Серёге между ног. Он взвыл, выронил куклу и согнулся пополам. Катя подхватила игрушку на лету, развернулась и ударила Пашу кулаком в нос. Брызнула кровь.

— Сука! — Витька замахнулся на неё, но она увернулась и пнула его по голени.

— Следующий раз руки переломаю, — она стояла между мной и ними, как маленькая рыжая фурия. — Вали отсюда, пока я Серого не позвала!

Серый — старший мальчик из детдома, неофициальный лидер. Его побаивались даже воспитатели.

Мальчишки переглянулись. Паша утирал кровь, Серёга всё ещё корчился, Витька хромал.

— Ещё встретимся, — прошипел Паша, и они вы ковыляли из комнаты.

Катя повернулась ко мне, и её лицо смягчилось. Она протянула куклу.

— Держи. Больше не отдавай никому. Тут если дашь слабину — сожрут.

Я взяла куклу дрожащими руками.

— Спасибо, — прошептала я сквозь слёзы.

— Да ладно, — она пожала плечами и села рядом на пол. — Я Катька. А ты?

— Ника.

— Сколько лет?

— Семь. А тебе?

— Девять. Я тут уже три года. — Она достала из кармана мятую карамельку. — На, поешь.

Так началась наша дружба. Катя стала моим ангелом-хранителем, защитницей и единственной семьёй. У неё было обострённое чувство справедливости — она не могла пройти мимо, если кого-то обижали. Дралась, как мальчишка, ругалась как сапожник, но со мной всегда была терпеливой и заботливой.

Её история была не менее трагичной. Мать-алкоголичка лишилась родительских прав, когда Кате было шесть. Отца она не знала. Первый год в детдоме Катя надеялась, что мама одумается, бросит пить, заберёт её. Но мать так и не пришла. Умерла от цирроза, когда Кате исполнилось десять.

— Знаешь, что я тогда почувствовала? — рассказывала она мне годы спустя. — Облегчение. Больше не надо было ждать, надеяться. Можно было просто жить.

В детдоме Катя была легендой. Она организовала что-то вроде профсоюза младших — защищала малышей от старших, следила, чтобы никто не отбирал еду и вещи. Воспитатели её то ругали за драки, то хвалили за помощь. А когда ей исполнилось шестнадцать, случилось чудо — её забрала приёмная бабушка.

Анна Сергеевна пришла в детдом как волонтёр — приносила книги для библиотеки. Увидела, как Катя защищает восьмилетнего мальчика от компании хулиганов, и влюбилась в эту рыжую фурию. Процесс усыновления занял полгода, но Анна Сергеевна добилась своего.

— Я думала, это сон, — вспоминала Катя. — Своя комната, своя бабушка, которая печёт пироги и называет «внученькой». Я первую неделю боялась уснуть — вдруг проснусь обратно в детдоме.

Но это была реальность. Анна Сергеевна дала Кате всё, чего ей не хватало: дом, семью, образование. Катя окончила школу с медалью, поступила на юридический, работала как проклятая. Когда четыре года назад Анна Сергеевна умерла от инсульта, Катя чуть не сломалась. Но выстояла — бабушка научила её быть сильной.

— Эй, ты где витаешь? — Катя щёлкнула пальцами перед моим лицом, возвращая в настоящее. — Борщ стынет!

Она поставила передо мной тарелку, и аромат домашней еды окутал меня теплом.

— Вспоминала, как ты меня от Пашки с компанией спасла, — я улыбнулась, зачерпывая ложку борща.

— А, эти придурки! — Катя фыркнула, садясь напротив. — Паша, кстати, сейчас в тюрьме сидит. За грабёж. А Серёга спился, как и его папаша. Только Витька вроде образумился — автомехаником работает.

— Откуда знаешь?

— Я многих наших отслеживаю, с кем плотно общалась в детдоме. Привычка, — она пожала плечами.

— Кстати, у тебя же отпуск, собираешься куда-то поехать, отдохнуть? — я знала, что Катя взяла отпуск впервые за два года.

— Да какой отдых! — она махнула рукой. — Сижу вот дома, третий день, уже стены на меня давят. Ты уверена, что тебе стоит встречаться с этим Сергеем? Надо бы его проверить.

Я рассмеялась. Катина привычка всех проверять и защищать меня не исчезла за годы.

— Он нормальный, Кать. Такой же обманутый, как я.

— Вот мы и проверим завтра, — она прищурилась. — А то знаю я этих «обманутых». Сначала плачутся на жилетку, а потом в койку тащат. Не дам тебя в обиду, подруга.

— Кать, мне тридцать, а не семь.

— И что? — она упёрла руки в бока. — Ты всегда будешь той девочкой с куклой, которую я защищала. Смирись.

Я почувствовала, как глаза защипало от слёз. После предательства Саши, Катины слова поддержки, были как бальзам на душу.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Да ладно, — она смутилась, как всегда, когда речь заходила о чувствах. — Ешь давай. И расскажи про этого адвоката подробнее. Сколько берёт, какие шансы…

Остаток вечера мы провели за борщом и разговорами. Катя задавала практичные вопросы, предлагала варианты, ругала Сашу такими словами, что даже мне становилось неловко. Её энергия и боевой настрой передавались мне, прогоняя тоску.

— Знаешь что? — сказала она, когда мы мыли посуду. — К чёрту грусть. У меня отпуск, у тебя — новая жизнь. Завтра после кафе пойдём смотреть квартиры. Или может лучше у меня останешься, ну…, пока с этим не разведёшься?

— Кать, я не могу вечно тебя объедать…

— Заткнись, — она брызнула в меня водой из-под крана. — Во-первых, не вечно, а пока не разберёшься со своим козлом. Во-вторых, мне в кайф, что ты здесь. Одной скучно. В-третьих… в-третьих, просто заткнись и скажи спасибо.

— Спасибо, — я обняла её мокрыми руками.

— Вот и умница. А теперь спать. Завтра важный день — будем проверять твоего Сергея на вшивость.

Дома меня встретила Катя в своём фирменном образе: мягкие домашние штаны с котиками, растянутая футболка с надписью «Не буди во мне зверя, он и так не выспался» и рыжие кудри, собранные в небрежный пучок карандашом.

— Ну что, боец? — она выглянула из кухни с деревянной ложкой в руке. — Как адвокат?

— Внушает доверие, — я скинула туфли и прошла на кухню, где пахло чем-то невероятно вкусным. — Что готовишь? Кстати, завтра нас пригласили на кофе, Сергей. Пойдёшь?

— Борщ по бабушкиному рецепту. Помнишь, как мы в детдоме мечтали о домашней еде? — она помешала кастрюлю и повернулась ко мне. — Ты уверена, что я там уместна? Хотя…, нам всё равно нужно ехать смотреть тебе квартиру. А теперь расскажи мне всё, как встреча с адвокатом?

Я села за стол и начала пересказывать встречу со Смирновым. Катя слушала, кивая и изредка вставляя крепкие словечки в адрес Саши. Её зелёные глаза — яркие, с золотистыми искорками — вспыхивали гневом при каждом упоминании о предательстве.

Глядя на неё, я невольно вспомнила наше первое знакомство. Мне было семь, я только что попала в детский дом номер 14 на окраине Москвы. Серое трёхэтажное здание, облупившаяся краска, решётки на окнах первого этажа. Меня привезли прямо из больницы. Я помню, как стояла в коридоре с маленьким чемоданчиком, в котором было всё моё имущество: две смены белья, любимая кукла и фотография родителей.

Воспитательница — усталая женщина с выцветшими глазами — отвела меня в спальню на втором этаже. Двенадцать коек в два ряда, серые покрывала, запах хлорки. За окном — заросший двор с покосившимися качелями.

— Вот твоя кровать, — она указала на койку у стены. — Вещи в тумбочку. Ужин в шесть.

И ушла, оставив меня одну. Я села на жёсткий матрас, прижимая к груди куклу, и тихо заплакала. Вокруг сновали девочки разных возрастов — кто-то играл, кто-то читал, но никто не обращал на меня внимания. Новенькие появлялись часто.

Вечером, когда все пошли на ужин, я осталась в спальне — есть не хотелось, в горле стоял ком. И тут дверь распахнулась, и в комнату ворвались трое мальчишек лет десяти-одиннадцати. Паша — долговязый с острым лицом, Витька — коренастый с маленькими глазками, и Серёга — самый крупный, с вечно красным лицом.

— О, новенькая! — Паша ухмыльнулся, подходя ближе. — Что, мамочка с папочкой бросили?

— Или сдохли? — добавил Витька, и они заржали.

Я вжалась в стену, крепче сжимая куклу. Серёга выхватил её у меня из рук.

— Гляньте, с куколкой спит! Малявка!

— Отдайте! — я попыталась отобрать куклу, но Паша толкнул меня, и я упала на пол.

— Ещё и голос подаёт! — Витька пнул мою тумбочку, и вещи рассыпались по полу.

Слёзы брызнули из глаз. Кукла была последним, что осталось от прежней жизни — папа подарил на день рождения за месяц до аварии.

— Ой, плачет! — Серёга поднёс куклу к окну. — А что, если я её выброшу?

И тут в дверях появилась она. Рыжая худющая девчонка лет девяти в мальчишеских джинсах и растянутом свитере. Веснушки россыпью по всему лицу, острый подбородок, глаза — зелёные, яркие, злые.

— А ну отвали от малой! — её голос прозвучал как удар хлыста.

Мальчишки обернулись. Паша фыркнул:

— Катька-психопатка пришла. Чего тебе?

— Куклу отдай, урод, — она шагнула в комнату, сжимая кулаки.

— А то что? — Серёга демонстративно поднял куклу выше.

Катя не ответила. Она просто разбежалась и со всей силы врезала коленом Серёге между ног. Он взвыл, выронил куклу и согнулся пополам. Катя подхватила игрушку на лету, развернулась и ударила Пашу кулаком в нос. Брызнула кровь.

— Сука! — Витька замахнулся на неё, но она увернулась и пнула его по голени.

— Следующий раз руки переломаю, — она стояла между мной и ними, как маленькая рыжая фурия. — Вали отсюда, пока я Серого не позвала!

Серый — старший мальчик из детдома, неофициальный лидер. Его побаивались даже воспитатели.

Мальчишки переглянулись. Паша утирал кровь, Серёга всё ещё корчился, Витька хромал.

— Ещё встретимся, — прошипел Паша, и они вы ковыляли из комнаты.

Катя повернулась ко мне, и её лицо смягчилось. Она протянула куклу.

— Держи. Больше не отдавай никому. Тут если дашь слабину — сожрут.

Я взяла куклу дрожащими руками.

— Спасибо, — прошептала я сквозь слёзы.

— Да ладно, — она пожала плечами и села рядом на пол. — Я Катька. А ты?

— Ника.

— Сколько лет?

— Семь. А тебе?

— Девять. Я тут уже три года. — Она достала из кармана мятую карамельку. — На, поешь.

Так началась наша дружба. Катя стала моим ангелом-хранителем, защитницей и единственной семьёй. У неё было обострённое чувство справедливости — она не могла пройти мимо, если кого-то обижали. Дралась, как мальчишка, ругалась как сапожник, но со мной всегда была терпеливой и заботливой.

Её история была не менее трагичной. Мать-алкоголичка лишилась родительских прав, когда Кате было шесть. Отца она не знала. Первый год в детдоме Катя надеялась, что мама одумается, бросит пить, заберёт её. Но мать так и не пришла. Умерла от цирроза, когда Кате исполнилось десять.

— Знаешь, что я тогда почувствовала? — рассказывала она мне годы спустя. — Облегчение. Больше не надо было ждать, надеяться. Можно было просто жить.

В детдоме Катя была легендой. Она организовала что-то вроде профсоюза младших — защищала малышей от старших, следила, чтобы никто не отбирал еду и вещи. Воспитатели её то ругали за драки, то хвалили за помощь. А когда ей исполнилось шестнадцать, случилось чудо — её забрала приёмная бабушка.

Анна Сергеевна пришла в детдом как волонтёр — приносила книги для библиотеки. Увидела, как Катя защищает восьмилетнего мальчика от компании хулиганов, и влюбилась в эту рыжую фурию. Процесс усыновления занял полгода, но Анна Сергеевна добилась своего.

— Я думала, это сон, — вспоминала Катя. — Своя комната, своя бабушка, которая печёт пироги и называет «внученькой». Я первую неделю боялась уснуть — вдруг проснусь обратно в детдоме.

Но это была реальность. Анна Сергеевна дала Кате всё, чего ей не хватало: дом, семью, образование. Катя окончила школу с медалью, поступила на юридический, работала как проклятая. Когда четыре года назад Анна Сергеевна умерла от инсульта, Катя чуть не сломалась. Но выстояла — бабушка научила её быть сильной.

— Эй, ты где витаешь? — Катя щёлкнула пальцами перед моим лицом, возвращая в настоящее. — Борщ стынет!

Она поставила передо мной тарелку, и аромат домашней еды окутал меня теплом.

— Вспоминала, как ты меня от Пашки с компанией спасла, — я улыбнулась, зачерпывая ложку борща.

— А, эти придурки! — Катя фыркнула, садясь напротив. — Паша, кстати, сейчас в тюрьме сидит. За грабёж. А Серёга спился, как и его папаша. Только Витька вроде образумился — автомехаником работает.

— Откуда знаешь?

— Я многих наших отслеживаю, с кем плотно общалась в детдоме. Привычка, — она пожала плечами.

— Кстати, у тебя же отпуск, собираешься куда-то поехать, отдохнуть? — я знала, что Катя взяла отпуск впервые за два года.

— Да какой отдых! — она махнула рукой. — Сижу вот дома, третий день, уже стены на меня давят. Ты уверена, что тебе стоит встречаться с этим Сергеем? Надо бы его проверить.

Я рассмеялась. Катина привычка всех проверять и защищать меня не исчезла за годы.

— Он нормальный, Кать. Такой же обманутый, как я.

— Вот мы и проверим завтра, — она прищурилась. — А то знаю я этих «обманутых». Сначала плачутся на жилетку, а потом в койку тащат. Не дам тебя в обиду, подруга.

— Кать, мне тридцать, а не семь.

— И что? — она упёрла руки в бока. — Ты всегда будешь той девочкой с куклой, которую я защищала. Смирись.

Я почувствовала, как глаза защипало от слёз. После предательства Саши, Катины слова поддержки, были как бальзам на душу.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Да ладно, — она смутилась, как всегда, когда речь заходила о чувствах. — Ешь давай. И расскажи про этого адвоката подробнее. Сколько берёт, какие шансы…

Остаток вечера мы провели за борщом и разговорами. Катя задавала практичные вопросы, предлагала варианты, ругала Сашу такими словами, что даже мне становилось неловко. Её энергия и боевой настрой передавались мне, прогоняя тоску.

— Знаешь что? — сказала она, когда мы мыли посуду. — К чёрту грусть. У меня отпуск, у тебя — новая жизнь. Завтра после кафе пойдём смотреть квартиры. Или может лучше у меня останешься, ну…, пока с этим не разведёшься?

— Кать, я не могу вечно тебя объедать…

— Заткнись, — она брызнула в меня водой из-под крана. — Во-первых, не вечно, а пока не разберёшься со своим козлом. Во-вторых, мне в кайф, что ты здесь. Одной скучно. В-третьих… в-третьих, просто заткнись и скажи спасибо.

— Спасибо, — я обняла её мокрыми руками.

— Вот и умница. А теперь спать. Завтра важный день — будем проверять твоего Сергея на вшивость.