ЭЙДЕН

Как, чёрт возьми, она может быть красивее, чем десять лет назад?

И почему, чёрт возьми, это первая мысль, которая приходит мне в голову, когда я смотрю в глазок и вижу её по другую сторону двери, её тёмные глаза наполняются слезами?

Я должен думать о том, насколько правдивы эти слёзы. О том, что она должна плакать, умолять и быть готовой сделать всё, что захочу, лишь бы я уделил ей хоть секунду своего времени.

Но стоит мне взглянуть на неё, и я словно снова вижу её у своей квартиры в колледже. Мои пальцы чешутся от желания прикоснуться к ней, а лёгкие жаждут вдохнуть запах её волос. И эти губы… Боже, я бы всё отдал за ещё один её поцелуй.

Она разворачивается и уходит почти так же быстро, как и пришла, а я распахиваю дверь и говорю первое, что приходит на ум.

— Снова сбегаешь, Оливия?

Она замирает, её длинные волосы, цвета красного дерева, спадают на спину, где чёрный топ перекрещивается на кремовой коже. Я с трудом сглатываю, мой жадный взгляд опускается ниже, к её темным джинсам и изгибам, которые я мог бы обрисовать во сне. И её аромату… чёрт возьми, всё точно так, как я помню. Мягкое, сладкое и такое чертовски соблазнительное.

Она снова начинает поворачиваться, и время как будто замедляется. Каждое мгновение кажется долгим и тяжёлым из-за истории, которая нас связывает. Она была моей первой любовью, а я был для неё всем на свете. И все же сейчас мы практически незнакомые люди.

— Я не сбегала, — говорит она, и в этих трёх словах столько муки. Столько боли, которую я не ожидал или, может быть, не хотел слышать.

— Но и не собиралась остаться, — говорю я натянуто, потому что не хочу давать ей поблажек. Я не позволю этой дерьмовой ситуации заставить меня забыть о том, что она сделала со мной много лет назад.

Венка на её бледной фарфоровой шее вздрагивает, когда она сглатывает и неохотно поднимает на меня свои водянистые глаза.

— Я знаю.

Моя челюсть сжимается, когда мы стоим так, как мне кажется, уже целую вечность, и реальность того, что мы вновь рядом после стольких лет, постепенно начинает меня беспокоить. Наконец, я прочищаю горло и отхожу в сторону, без лишних слов приглашая её в свой гостиничный номер.

Она делает судорожный вдох и, словно набираясь смелости, вздёргивает подбородок, прежде чем пройти мимо меня. Нежный, знакомый аромат весенних цветов щекочет мой нос, и мой предательский член дёргается, слишком хорошо помня, как быстро мы раздевались, когда были вместе после нескольких недель или даже месяцев разлуки. Но это не старшая школа и даже не колледж, и уж точно это не счастливое воссоединение.

Она сразу же подходит к окну, как будто высматривает что-то или кого-то, прежде чем достать телефон.

— Мне нужно связаться со спецагентом Ноланом.

Пока она пишет, я снова изучаю её. Несмотря на очевидную нервозность, она выглядит чертовски хорошо для женщины, чей муж получил пулю в затылок всего шесть недель назад. Встревожена, но не опустошена. Постаревшая, но по-прежнему потрясающе красивая.

— У меня есть два часа, и мне нужно отмечаться каждые тридцать минут, иначе федеральный агент, который припарковался снаружи, зайдёт внутрь и вытащит меня, как капризного ребёнка.

Я чуть не фыркаю.

— Нолан прислал тебя с подкреплением?

Она кивает.

— Люди, убившие Джейка, передали мне фотографию, на которой я с мишенью на голове.

— Они пришли к тебе домой?

— Они пришли в университет, вошли в лекционный зал и передали мне фотографию, когда мои студенты уходили с занятий.

— Ни хрена себе. Но ведь мы говорим о мафии.

— Я бы не стала просить тебя о помощи, если бы это не было настолько серьёзно, Эйден.

Моё имя на её языке и мольба в её голосе на долю секунды заставляют мои стены рухнуть, прежде чем я снова возвожу их.

— Почему я? — требую я, стиснув зубы.

Её ресницы трепещут над влажными глазами, когда она облизывает свои блестящие розовые губы.

— Потому что я больше никому не доверяю.

На этот раз я фыркаю.

— Ты что, шутишь?

Прошло десять лет. Она больше не знает меня, а я, чёрт возьми, точно не знаю её.

— Я знаю, о чём ты думаешь…

— Правда? — смеюсь. — Потому что, если бы ты хоть немного знала, ты бы сейчас здесь не стояла.

Ожидаю, что она ответит каким-нибудь жалостливым образом. Какое-нибудь жалкое оправдание «горе моё». Но вместо этого она смотрит на меня, и каждая тонкая чёрточка её лица становится решительной.

— Я знаю, что ты меня ненавидишь. И просить тебя сделать это после того, что я сделала… это самая эгоистичная вещь, о которой могла бы тебя попросить. — Она расправляет плечи и прерывисто вздыхает. — Но, после Брена, ты единственный, кому я доверю свою жизнь.

И всё же она ушла от меня и вышла замуж за другого.

— Как? — качаю головой. — Как ты можешь так говорить? Насколько тебе известно, я мог бы стать настоящим ублюдком.

— Ты ведь здесь, не так ли?

Она наклоняет голову, и мне хочется сцеловать эти самодовольные слова прямо с её губ.

— Я могу быть здесь, чтобы лично послать тебя к чёрту.

— Я этого и жду.

— И всё же ты пришла.

— Я была готова рискнуть, учитывая альтернативу. Она не сводит с меня глаз, пока сглатывает, и, как бы мне ни хотелось презирать её за самоуверенность, я не могу не уважать её за это. Любой другой человек спрятался бы, но по какой-то причине она предпочитает сражаться.

— Я не знаю, что чувствую, когда ты снова решаешь, что я стою твоего времени, потому что тебе что-то от меня нужно, — признаюсь я и тут же жалею, что показал ей свою уязвимость. Я больше не буду слабым ради неё, чёрт возьми.

— Я никогда не думала, что ты не стоишь моего времени.

Она делает шаг ко мне, и я сжимаю кулаки, чтобы не протянуть руку и не коснуться её.

— Но меня было недостаточно, да? Если бы это было так, ты бы не уехала.

ОЛИВИЯ

Хорошая новость в том, что я знала, что этот вопрос возникнет.

Плохая новость в том, что у меня была неделя на раздумья, и я до сих пор не знаю, как объяснить ему, что его всегда было достаточно. Что в каком-то смысле его было слишком много, и это я чувствовала себя недостойной. Но сказать ему это означало бы рассказать, почему так себя чувствовала, а я к этому не готова. По крайней мере, не совсем.

— Я солгала тебе, — тихо признаюсь я. — Когда мы расстались, я сказала тебе, что не люблю тебя… что неправильно поняла свои чувства, когда произносила эти слова, но это было неправдой.

Он скрещивает руки на груди, привлекая моё внимание к темным татуировкам и крепким мышцам на его предплечьях, которых гораздо больше, чем я помню.

— Я слушаю.

— Я действительно любила тебя. Чертовски сильно.

Волна эмоций подступает к горлу, и я опускаю взгляд на покрытый ковром пол. Как ни глупо, я хочу, чтобы он подошёл ко мне, положил свои успокаивающие руки мне на плечи и облегчил боль, как делал это раньше. Но он не двигается.

— Все было сложно, и мне было легче притвориться, что мне всё равно, чем сказать правду.

— Ты так боялась того, что скажет Брен? — он хмурится, а я качаю головой. Я имею в виду не эту правду.

— Я не хотела ставить ни одного из вас в такое положение… — я делаю паузу, пытаясь подобрать слова, не говоря больше, чем я готова объяснить, по крайней мере, прямо сейчас. — В положение, когда придётся выбирать.

— Выбирать?

Господи, мы же говорили об этом.

Он прав — мы действительно говорили о том, что хотим сохранить наши отношения, несмотря на ущерб, который они могут нанести каждому из нас с Бреном, но мы не говорили о выборе, который я должна была сделать ради них обоих, чтобы им не пришлось делать этого.

— Я знаю. Мы говорили, но… — Мне не приходится уклоняться от правды, потому что в сумочке вибрирует телефон. — Наверное, это агент Нолан.

Глаза Эйдена, которые кажутся более тёмными, чем я помню, сужаются, и я вздрагиваю. Теперь он кажется более мрачным и напряжённым. Более резким. Более опасным. От татуировок до бороды и судя по его напряжённым плечам, он мог бы навредить — и навредил бы — тому, кто встал бы у него на пути.

«Так он сделает это?» — спрашивает агент.

«Я пока не знаю».

Когда он не отвечает, я убираю телефон и оглядываюсь на Эйдена, который всё ещё пристально смотрит на меня, словно не может понять, действительно ли я здесь или ему всё это привиделось.

— Федералы собираются выломать мою дверь?

— Нет, но агент Нолан хочет знать, поможешь ли ты.

Его задумчивый взгляд скользит по моему телу снизу-вверх и обратно, и у меня в животе порхают бабочки. Мои нервы на грани того, чтобы сорваться, а моё тело решает добавить к этому ещё и бабочек в животе? Серьёзно?

— Что будет, если я откажусь? — он приподнимает бровь.

— Они назначат кого-нибудь другого или заставят меня участвовать в программе защиты свидетелей.

— И тебе не нравятся эти варианты, потому что…?

— Потому что я слишком усердно работала над своей карьерой, чтобы отказаться от неё, а что касается кого-то другого… — Бабочки в животе мгновенно превращаются в тошноту. — Не знаю, смогла бы я это сделать.

— Но ты бы сделала это со мной.

Я сделаю с ним всё, что угодно. Что угодно.

Провожу рукой по волосам и кусаю губы, чтобы они не дрожали.

— Мне должно быть комфортно с тем, с кем бы меня ни поставили в пару.

— А тебе было бы комфортно со мной? Спустя столько времени? — на его лице мелькает недоверчивая ухмылка, и я закрываю глаза, набираясь смелости. Как мне сказать ему, что он единственный, с кем мне было комфортно?

— Я готова рискнуть.

Он невесело смеётся.

— А как же Брен? Тогда ты не была готова рискнуть и рассказать ему о нас, и я гарантирую, что сейчас он не будет в восторге.

— Он уже знает.

Его брови взлетают вверх.

— Что?

— Не о том, что было раньше, — быстро уточняю я. Я не была такой смелой. — Но он знает, что ФБР хочет дать мне телохранителя, который выглядел бы больше чем телохранитель.

— И он не против, что этим парнем буду я? — он скептически смотрит на меня, и я киваю.

— Думаю, он не большой поклонник похорон.

Тугие мышцы на его шее напрягаются, а заросшие щетиной челюсти сжимаются.

— Я ушёл, знаешь ли. Я сказал Нолану и Болинджеру, что ни за что на свете не соглашусь на это.

— Я знаю.

Он внимательно смотрит на меня.

— Но по какой-то причине я не смог. Я не мог уйти, зная, что, если с тобой что-то случится, это убьет твою семью.

На глаза наворачиваются слезы, но я киваю. Конечно, я бы хотела, чтобы он был здесь ради меня, а не потому, что он коп и лучший друг моего брата, но я возьму то, что могу получить прямо сейчас, и надеюсь, что смогу показать ему, что я не такая ужасная, какой он меня считает.

— Я здесь ради них.

— Я понимаю.

— Это будет непросто, — говорит он с тяжёлым вздохом, и я чуть не плачу.

Вместо этого, я вздёргиваю подбородок с фальшивой уверенностью.

— В моей жизни за последние полтора месяца не было ничего простого.

— И, если мы собираемся это сделать, тебе нужно быть со мной честной.

Я снова киваю, хотя от боли у меня сводит живот.

— С этого момента.