МЫШЕЧНАЯ ПАМЯТЬ

Лишь через тайну и безумие раскрывается душа.

— Томас Мур

КОЛЛИНЗ

Никто не считает удары своего сердца.

Пока мышца сокращается, мы не хотим осознанно думать о том ограниченном числе ударов, что нам осталось. О том мгновении, когда оно остановится.

Дрожащей рукой я достаю из кармана пальто серебряный футляр для таблеток, замаскированный под неприметную пудреницу. Открываю крышку и пересчитываю белые таблетки — единственное число, которое я отслеживаю. Мне пришлось запастись лекарствами на несколько месяцев вперёд.

Резкий порыв ветра проносится под сводчатой аркой, пока я глотаю сухую таблетку. Растрёпанные ветром концы волос бьют по щеке, вызывая вспышку ярости. Гнев вскипает слишком быстро, чтобы его сдержать, и я швыряю футляр о каменную колонну, впиваясь зубами в губу, чтобы сдержать крик, рвущийся из горла.

Один. Два…

Моё тело содрогается в приступе, пока металлический привкус крови не появляется на языке, а огонь в желудке не угасает, превращаясь в тлеющий пепел.

Я выпускаю боль вместе с прерывистым вздохом, теперь она притупилась, сжавшись в тугой узел за грудиной. Упираясь рукой в стену, я сжимаю пальцами футляр, дожидаясь, пока отступит тошнота и постепенно исчезнет головокружение.

Три.

— Чёрт. Возможно, это была самая рискованная и глупая выходка в моей жизни.

Я почти слышу недовольное ворчание Дарби, вижу, как он выразительно качает головой, готовясь прочесть мне очередную нотацию.

При мысли о нём на моём лице пробивается улыбка, даже несмотря на то, что холод пробирает до самых костей, и мне кажется, будто я уже никогда не смогу согреться.

Хотя мне удалось захватить из офиса сменную одежду и обувь, действовать пришлось быстро, у меня не было времени на передышку.

Сунув футляр в сумку, я оглядываюсь, проверяя, не наблюдает ли за мной Орион. Ночную тишину университета наполняет гнетущая пустота, а тьма словно обретает форму, таясь в каждом углу.

Очередной порыв ветра выталкивает меня из колоннады. Я обхватываю себя руками, чувствуя, как лекарство медленно растекается по венам.

Тусклые фонари стоят вдоль неровного тротуара, указывая мне путь прочь от университетского кампуса. Отдалённый грохот волн преследует меня, словно насмешка, пробуждая воспоминание о ледяных волнах, качающих моё тело, и о спокойных сине-зелёных глазах, в которых я нашла опору.

Я брала интервью у самых обаятельных и харизматичных преступников. Изучала изощрённые манипуляции психопатов. Но после сегодняшней встречи Орион — первый, кто оставил меня потрясённой до глубины души.

Призрачное ощущение его рук, обнимающих меня, жжёт, словно клеймо. Я всё ещё слышу, как его сердце бьётся во мне, словно барабан; всё ещё чувствую его пульс у своей щеки, когда он нёс меня в безопасное место.

Спасённая от опасности руками самой опасности.

Наблюдая за ним последний месяц, я была готова к интеллектуальным играм, но не к его эмоциональной проницательности. Орион копирует поведение лучше любого психопата, которого я изучала. Он подстроил свою личность под меня, под мой страх, точно зная, как помочь мне расслабиться.

Эти отвлекающие кокетливые подмигивания и усмешки… Он прекрасно осознаёт свою сексуальную привлекательность и использует её в своих интересах. У кого-то другого столь откровенные мысли выглядели бы грубыми и отталкивающими.

Он схватывает на лету, настоящий хищник, безупречно владеющий искусством лёгкой беседы и умеющий создать иллюзию близости.

Я не могу к тебе прикоснуться.

Низкий, чуть шероховатый тембр его голоса пробирал до дрожи. Как ловко он обезоружил меня всего несколькими словами…

Но я своими глазами видела, к чему приводит его жестокость. Ему не обязательно касаться меня, чтобы причинить боль.

Прикладываю ладонь к груди, выравниваю дыхание, заставляю себя идти медленнее. Мой страх сегодня не был целиком притворным, когда-то я отлично плавала. Но моя уязвимость должна была выглядеть искренней.

Я не могу просто изображать жертву. Мне нужно подставить горло хищнику, позволить ему вонзить зубы в яремную вену и вкусить мой страх.

Есть сила в том, чтобы сдаться, беспомощно смотреть на хищника, ожидая укуса, позволяя ему думать, что он всё контролирует. Ждать, пока его клыки вонзятся глубоко…

А потом он ощутит первый горький привкус яда.

Мои вены наполнены им.

Ветер шевелит оголённые ветви деревьев, и тени, накрывающие город, становятся гуще, обретая зловещие очертания. Пусть я давно привыкла существовать в одиночестве и перестала бояться изоляции, тьма по-прежнему пробуждает инстинктивный ужас.

Именно в ней бродят чудовища. Ты не замечаешь их, пока они не окажутся достаточно близко, чтобы нанести удар.

Я знаю, что Орион мог запросто дать мне утонуть или свернуть шею.

Играть на защитной реакции убийцы — дело столь же хитрое, сколь и рискованное. Но для преступника с высоким интеллектом «защищать» зачастую означает «владеть». Орион по натуре собственник, и он считает Стоунхерст своей территорией.

Трагическая смерть в его университете обратила бы пристальное внимание властей, осветив его логово ярким прожектором. Охотник не станет рисковать и привлекать расследование, особенно когда он так близок к завершению своего ритуала.

Вот его схема: Шорхейвен. Солнечное затмение. И жертва…

Я окидываю взглядом тихий городок, гадая, где сейчас его жертва. В чём её обвиняют, какое тёмное деяние она совершила. Одиннадцать из двенадцати небесных созвездий уже «завоеваны», осталось лишь Близнецы, последний знак в его схеме.

К тому моменту, как я добираюсь до своей квартиры, руки уже немеют, лёгкие горят от холода. Дрожащими пальцами вставляю ключ в замок и едва не вваливаюсь внутрь.

Единственным источником света оказывается тусклое сияние кухонной техники. Я поспешно включаю лампу, разгоняя тьму.

Скидываю обувь и закутываюсь в пушистый плед на диванчике, пытаясь унять стук зубов. Не пойму, то ли это от холода, всё ещё пробирающего до костей, то ли от нервов.

— Чёрт возьми, — сжимаю телефон, набираясь смелости сделать звонок, которого боялась с самого начала этого задания.

С обречённым вздохом я ставлю таймер на телефоне, затем набираю номер, прижимая свободную руку к груди. Я использую приложение, чтобы скрыть свой номер. Если после трёх гудков никто не ответит, придётся сбросить вызов.

— Кто это? — раздаётся в трубке.

Горло сжимается, я с трудом сглатываю. Как же давно я не слышала голос Дарби.

— Я здесь. Была с ним.

Наступает напряжённая пауза, прежде чем он наконец произносит:

— Ты в безопасности?

Облегчённо выдохнув, я ослабляю хватку на телефоне и окидываю взглядом своё жилище. Взгляд цепляется за немногие личные вещи, которые я расставила по комнате, чтобы не потерять связь с реальностью.

— Да, я в безопасности.

Отчётливо слышу, как он выдыхает:

— Господи, где ты?

— Я не могу тебе сказать. Просто хотела, чтобы ты знал, со мной всё в порядке, — и чтобы услышать голос друга, почувствовать, что у меня ещё есть спасательный трос.

— Но это не так. Я слышу по твоему голосу, — резко бросает он, подрывая мою решимость. — Расскажи, что случилось, — я прикусываю уголок губы, мысленно проклиная себя. Конечно, Дарби сразу понял, что я на взводе. — Хол, если это тот, кого мы ищем, ты подвергла себя серьёзной опасности, — продолжает он. — Позволь мне помочь тебе выбраться оттуда.

Я подавляю вспышку раздражения и прижимаю плед к груди.

— Я знаю, что делаю, — уверяю я. — Я месяцами погружалась в его мир, изучала его…

— Преследовала, — резко перебивает он.

Во мне вскипает возмущение.

— Только я могу это сделать.

Дарби не имел права голоса, когда я принимала это решение.

— Назови мне имя, — требует он.

— Ты знаешь, что я не могу. Послушай… — подаюсь вперёд, пытаясь унять давящее чувство в груди. — Просто… хоть раз доверься мне.

— Я всегда тебе доверял. Даже когда эта одержимость вышла из-под контроля, — наступает долгая пауза. — Ты же понимаешь, Лорел никогда бы это не одобрила. Она всегда была против того, чтобы ты лично вела… — он обрывает фразу, устало вздохнув.

Его слова обжигают, словно кислота.

Между нами повисает молчание. Моё прерывистое дыхание эхом отдаётся в трубке. Я с трудом сглатываю, преодолевая жгучую боль в горле.

— Я думала о Хейли в годовщину. Прости, что не смогла в этот раз быть там.

Представляю, как Дарби крутит на запястье кожаный браслет, тот, что дочь подарила ему перед тем, как её похитил монстр, погасивший её светлый огонь в этом мире.

Возможно, жестоко использовать её память таким образом, но если он упоминает Лорел, чтобы давить на меня, это моя единственная защита.

— Вижу, ты по-прежнему не можешь найти своё сердце, — бросает он, и в его резком тоне слышится гнев.

Напряжение в плечах спадает.

— Я это заслужила.

Как и всякий защитный механизм, я нарастила на сердце твёрдую корку, чтобы оградить его. Но эта грубая броня нередко ранит близких мне людей.

— Дарби… — я замолкаю, с трудом выталкивая из груди мучительный вздох. Не могу врать, будто мной не движет эгоизм. — Времени почти нет. Но я в порядке. Я обязана довести дело до конца.

— Вспомни мои слова о воле, которую нельзя навязывать, — в его тоне ледяная твёрдость. — Месть не изменит прошлого.

Таймер пищит. Паника сжимает грудь.

— Свяжусь, как появится шанс, — бросаю я. — И не пытайся отследить звонок. Я его замаскировала твоими же способами.

Сбрасываю трубку. Почти сразу же на меня наваливается усталость, а адреналин покидает мой организм. Я чувствую слабость, мышцы болят.

Отшвыриваю телефон, валюсь на диван, бросаю взгляд сквозь узкие стеклянные двери. Среди острых шпилей обсерватория светится в ночи. Купол нависает над городом, как зловещая крепость, хранящая тайны.

Мы с университетом хотим одного и того же.

Его исследований.

Борясь с наваливающейся усталостью, я встаю и подхожу к балконной двери. Не задумываясь, я привстаю на цыпочки и смотрю сквозь мутное стекло с двойным остеклением.

В этом и заключается суть мышечной памяти, со временем наши действия становятся настолько привычными, настолько укореняются в нас, что мы выполняем их без особых усилий. Это может быть приятно.

А может быть и кошмаром.

Наш организм способен сохранять память о травмирующих событиях, и малейший намек на опасность вызывает у нас реакцию «бей или беги».

Сегодня я не просто прислушивалась к тревожным сигналам, которые посылало мне тело, я превратила их в свою песню. Каждый угрожающий, оглушительный всплеск волны становился трелью. Каждый удар страха по моим костям превращался в ритмичный стук, который я синхронизировала с биением его мощного сердца.

Скольжу взглядом по его обсерватории, представляю, как он там, в глубине, наносит на карту созвездия.

Планирует следующее убийство.

Рука невольно тянется к шее, осторожно спускается к пуговицам кофты. Расстёгиваю одну, затем вторую, позволяя пальцам неспешно скользить. По коже пробегает дрожь, когда я воображаю, как его руки исследуют моё тело так же, как он изучает звёздные карты.

Прикосновение рук смерти.

Когда смерть дышит в лицо, когда каждый вдох может стать последним, а жизнь висит на волоске, в душе рождается странное влечение к её беспощадным объятиям.

Ты устаёшь бояться.

Я обхватываю шею ладонью, сжимаю, пока не нарастает давление. Не отрывая взгляда от его величественного убежища, я касаюсь самых сокровенных мест своего тела. Переписываю нейронные пути. Возвращаю украденную власть.

Возбуждаюсь от мысли, какой страх зажгу в его тёмных глазах.

Юбка падает к ногам. Одной рукой я опираюсь о стекло, чтобы удержать равновесие, другой скольжу между бёдер. Волна возбуждения прокатывается по венам, мышцы напрягаются.

Возможно, мой охотник сейчас в затишье, но я чувствую приближение перемен, как океан отступает перед приливом, зная, что ничто не остановит надвигающуюся волну.

Я видела это, когда его прекрасные глаза вспыхнули голубым пламенем. Голод Ориона нарастает, как приливная волна.

И я буду рядом, когда он сломается.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, сжимаю пальцами шею, впиваюсь ногтями в кожу, оставляя на горле следы. От удовольствия у меня выгибается спина, и я стону, дрожа от наслаждения. Тяжело дышу и смотрю в безлунную ночь.

В каждом монстре есть что-то порочное. Мне просто нужно пробудить в нём этот скрытый голод, который он не выпускает наружу, даже когда приходит время охотиться.

На фоне темноты горят звёзды, навевая воспоминания об Орионе, который был так близко, что я могла разглядеть серое кольцо вокруг бирюзового моря его радужки. От этого захватывало дух, как будто я смотрела на скопление галактик, на звёздное пекло.

Если Ориону нужно тело, он может взять моё. Оно давно перестало принадлежать мне.

В моей уязвимости, в полной беззащитности кроется освобождение от страха. Орион мог задушить меня на том камне, и у меня был бы лишь один повод для сожаления.

Месть не изменит прошлого.

Нет, не изменит. Но я и не пытаюсь переписать историю.

Если задача скульптора — отыскать статую внутри каменной глыбы, то я стану этим чертовым скульптором. Я буду высекать из камня Ориона, пока не освобожу его тайны.

— Второго шанса у меня не будет, — шепчу я, прерывисто дыша.

Я ласкаю себя до тех пор, пока моё тело не напрягается, пока меня не накрывает волна удовольствия. Сжимаю своё горло, пока в ушах не начинает шуметь от прилива крови, пока не тону в бушующих волнах ощущений…

Пока удары сердца не звучат так отчётливо, что их можно сосчитать.

На данный момент в мире, по оценкам экспертов, действуют около двух тысяч серийных убийц — примерно пятьдесят из них находятся только в США. Большинство так и не попадают в руки правосудия. Они либо заболевают, либо теряют дееспособность, либо оказываются в тюрьме за другие преступления, но прекращать убивать не перестают. Потребность подчинять и присваивать чужую силу никогда не угасает.

— Коллинз Холбрук