АНТИМАТЕРИЯ

Душа появилась на свет одновременно с небом.

— Платон

ОРИОН

Солнце скрывается за тяжёлыми тучами, окутывая Стоунхерст вечной меланхоличной мглой. Потоки студентов постепенно редеют, группы молодёжи расходятся по колоннадам, кто-то направляется в библиотеку, кто-то идёт на консультации к преподавателям. А я жду того единственного человека, который непременно испортит мне день.

С моего наблюдательного пункта отлично видно Западное крыло. В центре стоит бетонный фонтан с фигурой Урании, вокруг которого ковром рассыпаны багряно-оранжевые листья.

Каждый вечер, словно по часам, Коллинз пересекает этот двор. Желание хоть мельком увидеть её не только нарушило мой привычный распорядок дня за последние две недели, но и поглотило всё моё время, пока она не переставала занимать все мои мысли.

Я машинально сжимаю руку в кулак, раздражая заживающий ожог первой степени. Причинять себе боль стало для меня привычкой, помогающей заглушить мучения от воспоминаний о том моменте, когда я поднял её на руки и почувствовал прикосновение её тела к своему.

Эти навязчивые мысли — последствие сбоя в моей голове. Я научился с этим жить. И всё же я впервые хочу взять хирургическую пилу и вырезать её из своего проклятого мозга, как инфекционное заболевание, чтобы избавиться от навязчивых мыслей о ней.

Когда она появляется из-под сводчатой арки, меня накрывает сладостная волна облегчения. Словно после мучительно долгой ломки наконец получаешь дозу.

— Чёрт меня дери, — шепчу я, проводя рукой по лицу. Она так красива, что это физически больно. На ней соблазнительная узкая юбка, шарф и чулки. На запястье покачивается мой чёрный зонтик, и это снова пронзает меня вспышкой удовлетворения.

Я всё жду, когда её появление перестанет так ошеломлять, будто, если достаточно долго подвергать себя этой пытке, я выработаю терпимость. Но вместо этого я бы предпочёл ввести её прямо в вену, как наркотик.

Этого всё равно недостаточно.

Выталкивая боль из лёгких, я прижимаю к себе шлем и завожу свой «Триумф», заглушая навязчивую мелодию, что терзает меня.

Громкий рёв мотора привлекает её внимание, я вижу, как вздрагивают её плечи. Не могу сдержать ухмылки, когда наши взгляды сталкиваются. Меня поймали за слежкой, и я не намерен прекращать.

Хотя я пока не сталкивался с Лео напрямую, участвовать в его идиотской системе оценивания я категорически не намерен.

Я был уверен, что Коллинз поняла мой намёк, когда я не явился на сеанс. Но днём она снова появилась передо мной, сидела в последнем ряду аудитории, а на её губах играла дерзкая усмешка, словно бросая мне вызов.

И от этого у меня замирает сердце.

Она смотрела на меня своими пронзительными глазами, рассеянно облизывая губы, будто не осознавала, какой хаос вызывала одним своим присутствием. Она буквально притягивает меня, как гравитация, сбивая с мысли, меняя ход моих лекций.

Это неизбежно.

Удерживая равновесие на мотоцикле, я надеваю шлем, убираю подножку, не отрывая взгляда от Коллинз. Она пересекает двор в окружении последних блуждающих студентов.

Выжимаю сцепление, переключаюсь на первую передачу, резко добавляю газу перед тем, как тронуться. Краем глаза замечаю, что она сходит с тротуара и направляется прямо ко мне.

В груди неожиданно разливается тепло. Пульс неистово стучит, я глушу двигатель, опускаю подножку, пока вибрация мотоцикла всё ещё отдаётся в теле.

— Ты не пришёл на наш сеанс, — бросает она, приблизившись.

Я не поднимаю тонированный визор.

— Полагаю, спасение твоей жизни дало мне право отменить этот фарс.

В её глазах на миг мелькает вина, но она тут же моргает, пряча это чувство.

— Ещё раз спасибо, — произносит она. — Но я думала, мы договорились. Моё терпение не вечно. Так или иначе, оценку провести придётся, а значит, я буду посещать твои лекции…

— Ты красивая.

Её губы приоткрываются, и я наслаждаюсь тем, как меняется её лицо, она словно разрывается между изумлением и оскорблением, не в силах решить, какое чувство выбрать.

— Я имею в виду… ты отвлекаешь меня на лекциях, — поясняю я, но в моём признании нет всей обжигающей правды, что пылает внутри. Того, что даже квазар¹⁰ теперь меркнет перед блеском, который я вижу в её глазах. Того, что за всю свою жизнь я ни разу не терял дар речи, пока не встретил эти прекрасные, звёздные глаза в моей лекционной аудитории.

— У тебя и правда совсем нет тормозов.

— Совсем, — честно признаю я. — Когда ты сидишь в аудитории, я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме тебя, Коллинз. Это дилемма.

Настоящая же дилемма в том, что, сколько бы раз я ни прогонял алгоритм, ни перенастраивал прогностическую модель, результат остаётся неизменным.

Тридцатого ноября в Шорхейвене, в тени солнечного затмения, я убью Коллинз Рейн Холбрук.

И хотя я не питаю иллюзий относительно чудовищных поступков, которые совершаю во имя науки, необходимость проводить с ней время перед этим кажется мне особенно отвратительной, словно какое-то болезненное, извращённое наказание.

На её щеках появляется едва заметный румянец, когда она повязывает серый шарф повыше.

— Это крайне неуместно и сексистски. Обвинять женщину в том, что ты не можешь нормально провести лекцию.

Под мягкой мелодичностью её голоса сквозит резкость, которая будоражит меня, пробуждая отчаянное желание разорвать эту притворную игру между нами, дать название этому мучительному чувству, присвоить его.

Подавить его.

— Считаешь, я плохо провожу лекции? — на лице сама собой возникает улыбка.

Она лишь слегка приподнимает бровь в ответ.

— Возможно. Если сравнивать их с ночным небом и ревущими волнами. С адреналином на грани жизни и смерти… — моё самолюбие тешит мысль о том, что я заслужил её красивую улыбку. — Когда астрофизик очаровывает тебя посреди катастрофы — планка поднимается до небес.

Всё тело горит, будто охваченное пламенем.

— Чёрт, я всегда был своим злейшим врагом, — пожимаю плечами. — Но дело не только в твоей внешности. Дело в тебе, скворчонок.

Она смотрит на меня таким ранимым взглядом, что, клянусь, я чувствую, как воздух вокруг меня потрескивает от статического электричества.

— Сними шлем, — говорит она.

Я выдерживаю её взгляд сквозь визор, намеренно затягивая паузу на три мучительных секунды, прежде чем сдаться. Снимаю шлем, кладу его на бензобак, провожу рукой в перчатке по растрёпанным волосам.

Она внимательно изучает моё лицо, и её взгляд ощущается почти как прикосновение.

Ветер бросает ей волосы на глаза, она убирает их за ухо, и на запястье мелькает татуировка звёзд.

— Ты говоришь это, чтобы я почувствовала себя неловко и не вернулась на твои лекции?

— Тебе неловко?

Она медлит с ответом.

— Нет.

Я опираюсь на шлем.

— Тогда не вижу причин сбавлять обороты.

— Не видишь? — её взгляд опускается к моей руке в перчатке, и следующий резкий вопрос пронзает меня насквозь. — Какой смысл соблазнять меня, если ты не готов идти дальше?

— Ого, ауч, — я сжимаю руку в кулак под шлемом, чтобы унять жжение. — Нам даже не нужно будет разыгрывать целую шахматную партию, хватит одного такого гамбита, — бросаю я, чувствуя, как злость подстёгивает боль.

— Завтра ты будешь в моём кабинете, — слово «будешь» она произносит с такой интонацией, что оно впивается под кожу, как заноза. — Если, конечно, не хочешь, чтобы я мешала тебе на лекциях.

— Сомневаюсь, что ты вправе ставить условия.

— А что, чувствуешь угрозу?

— Тебе лучше не знать, что я сейчас чувствую, Коллинз.

От моих слов она вздрагивает, и, несмотря на все усилия сдержаться, мой взгляд жадно скользит по её телу, пробуждая скрытое желание.

Она явно представляет для меня угрозу.

— Навязчивые мысли лучше держать при себе, Орион.

— Поверь мне, я сдерживаю самые ужасные из них.

Эти бирюзовые глаза горят неистовым огнём, по моей коже пробегает дрожь, и внезапно я понимаю, что это слишком опасно.

Наблюдая за происходящим, наблюдатель не может вмешиваться.

Я разрываю плен её взгляда и сжимаю рукоятку, кожа перчатки туго обтягивает костяшки пальцев.

— Можешь сообщить Лео, что его замысел провалился, — произношу я, чувствуя, как напрягается челюсть. — Больше нет необходимости присутствовать на моих лекциях, доктор Холбрук. Вы свободны от своих обязательств.

Мои слова звучат как приговор, их тяжесть камнем ложится на грудь. Я выжимаю сцепление, завожу двигатель, изо всех сил стремясь отдалиться от неё.

Она протягивает руку и глушит мотор. Я следую взглядом вдоль её руки, вверх, к лицу. Расширяю ноздри, сквозь запах выхлопных газов пробивается тонкий аромат ванили и пряных цветочных нот.

Коллинз задерживает взгляд на моих руках в перчатках, и я понимаю, что она намеренно не прикасается ко мне.

— Это опасно, — понижаю голос. — Трогать чужой мотоцикл.

Она отстраняется, поправляя шарф, поднимая его выше. Во мне вспыхивает порочная мысль схватить эту ткань, туго намотать…

— Да, кто-то однажды сказал мне, что слова — не лучший инструмент, или что-то в этом роде, — её фраза вырывает меня из порочных мыслей. На губах сама собой появляется коварная улыбка. — Я не марионетка Бэннера. И рассчитывала, что, убедив его пойти на твои условия, заслужила твоё доверие.

Я издаю смешок, не в силах сдержать веселье. Значит, это Коллинз настояла на том, чтобы Лео перевёл исследовательскую группу в другое место. Интересно, понимает ли она, что он соглашается на её условия по той же причине, по которой соглашается на мои, — чтобы в итоге получить желаемое.

Внезапная мысль о том, что Коллинз, возможно, пытается использовать его в своих целях, пробуждает во мне любопытство, и я постукиваю пальцами по шлему.

— Доверять? Я знаю лишь то, что ты Стрелец и не умеешь плавать.

Но, произнося это, я чувствую, что слова лживы. Даже в космической пустоте одна разрушительная сила узнаёт другую. У каждой частицы есть двойник с противоположным зарядом. Когда они встречаются, происходит аннигиляция — мгновенно, необратимо. Этот процесс жестокий и неудержимый, стоит ему начаться.

Коллинз убирает зонтик в портфель, скрещивает руки.

— Значит, тебе нужно знать каждую мелочь моей жизни, чтобы составить мнение, доктор Найт?

— Не каждую мелочь, — произношу я, усмехаясь. — Только твои надежды, мечты. То, чего ты жаждешь от жизни больше всего.

— О, так это всё? — она насмешливо склоняет голову. — Больше всего я хочу, чтобы ты позволил мне выполнять свою работу.

— Без меня это будет непросто.

— Очевидно, — бормочет она. — Именно поэтому перевод твоих сотрудников будет временным, на период оценки.

Я провожу рукой по губам, скрывая улыбку.

— Твоя попытка давления… возбуждает.

Она выпрямляется, принимая строгий вид.

— Это противоречило бы моей этике.

— А твоя этика — непогрешима.

Она одаривает меня той порочной, греховной улыбкой, которая впервые пленила меня и от которой у меня перехватило дыхание прямо в лекционном зале.

— Безусловно.

В напряжённом воздухе между нами витает желание узнать, насколько далеко она готова зайти. Это опасное искушение обрушивается на меня, как сокрушительная тёмная волна.

И снова я задаюсь вопросом: почему её имя высветилось на экране? Несколько дней подряд я просматривал код в поисках какого-то сбоя в данных, какого-то скрытого искажения, из-за которого её имя проскочило.

Но ничего не было. Коллинз отличается от остальных. Факт, подтверждённый моим алгоритмом, который выделил её жирными буквами:

АНОМАЛИЯ.

— Я впечатлён, — говорю я. — Заставляешь меня пройти консультацию, используя обсерваторию как шантаж. Разумеется, в рамках этики.

— Ладно, мы знаем, как бы ты поступил в этой ситуации. Хоть я и получила бы удовольствие, ударив тебя, я серьёзно говорю, что хочу помочь, Орион.

Господи. Теперь я думаю о том, как мог бы доставить её удовольствие.

— В вас проглядывает склонность к насилию, доктор Холбрук.

Она игнорирует мой провокационный выпад:

— Послушай, даже если тебе удастся добиться моего отстранения, Бэннер просто пришлёт другого специалиста. И этот человек, возможно, не будет учитывать твои интересы.

— А ты, значит, будешь.

— Да, — твёрдо отвечает она. — Конфликт между тобой и доктором Прескоттом нельзя оставлять без внимания. Оценочная консультация может растянуться на недели, а то и на месяцы. Всё это время обсерватория будет полностью в твоём распоряжении. Возможно, даже дольше, зависит от итогов, — на её губах расцветает хитрая улыбка. — Повторяю, оценку я так или иначе завершу. Но тебе выгоднее сотрудничать со мной. Итак, доктор Найт, вы дадите мне то, что нужно?

Да, чёрт побери, и даже больше.

Со стоном я отпускаю сцепление и откидываюсь на спинку сиденья. Я никогда ещё не был так возбуждён из-за нотаций. Смирившись со своими мучениями, я смотрю на часы.

— Ты хочешь мне помочь.

Она коротко кивает:

— Да.

— Как насчёт прямо сейчас?

Её тонкие брови удивлённо сходятся на переносице:

— Сейчас?!

— И это должно произойти в месте, которое выберу я.

Она прикусывает губу.

— Ладно.

Поддавшись внезапному порыву, я протягиваю ей шлем, и на моих губах медленно появляется улыбка.

С её губ срывается нервный смешок.

— О нет. Только не это.

— Ты согласилась, — говорю я, и в моём тоне звучит откровенный вызов.

Это всего лишь мгновение, но на её нежных чертах появляется что-то похожее на боль, прежде чем она откидывает волосы с плеча.

— Но не на то, чтобы садиться на твой мотоцикл.

— Уже сдалась? — я опускаю шлем. — Жаль. Думал, в тебе побольше огня, лучница¹¹.

Она проводит пальцем по звёздным точкам на запястье, и в глубине её глаз вспыхивает дерзкий огонёк.

— Есть способы уединиться, не ставя мою жизнь под угрозу, Орион.

Она дерзко смотрит мне в глаза, и я чувствую, как между нами возникает напряжение, как сталкиваются известные и неведомые силы.

Это опьяняет.

— Чёрт возьми, доктор Холбрук. Может, мне стоит опасаться, что вы меня совратите.

С милым нахмуренным видом она скрещивает руки на груди. Под её суровой внешностью я чувствую что-то беспокойное и отчаянное, что заставляет её крепко сжимать ремень сумки.

— Я не в подходящей одежде, чтобы забираться на эту штуку, — возражает она.

От её слов в моей голове возникает образ, как она сидит верхом на сиденье, её облегающая юбка задралась, а руки обвились вокруг моей талии… И мои мысли внезапно принимают агрессивный оборот.

Я расстегиваю воротник кожаной куртки, небрежно вытаскиваю галстук из жилета. Затем закрепляю шлем на руле и слезаю с мотоцикла. Шагнув к ней, я замечаю едва заметные веснушки на переносице, тёплые переливы в её радужках, да настолько яркие, что на фоне унылого Стоунхерста они словно искрятся.

Территория уже опустела. Студенты больше не слоняются по двору, парковка почти пуста. Небо потемнело и приобрело глубокий оттенок умбры, а в тумане слышится отдалённый глухой шум волн.

Глядя на неё сверху вниз, я взвешиваю все варианты, разрываясь между желанием уехать на своём мотоцикле и поддаться гипнотическому очарованию её мелодии, которая прямо сейчас успокаивает хаос в моей голове.

Приняв решение, я указываю на внутренний двор.

— Там есть скамейка.

Она проницательно смотрит на меня. Знает, что я каждое утро наблюдаю за ней, пока она там сидит. В её глазах мелькает сомнение. Наверное, боится остаться со мной наедине в темноте.

При этой мысли во мне просыпается что-то извращённое.

— Просто чтобы ты знал, я так сеансы не провожу, — она поворачивается в сторону фонтана, благословляя меня греховным зрелищем её удаляющейся фигуры.

— Я так понимаю, это значит, что я особенный, — говорю я, невольно следуя за ней.

Коллинз бросает свой кожаный портфель на сухую траву, проводит ладонями по бёдрам, приглаживая юбку и садится на бетонную скамейку. Она обхватывает себя руками и выжидающе смотрит на меня.

— Присаживайся, — она кивает на скамейку.

— Психиатр, который избегает бессмысленных прелюдий, — говорю я, усаживаясь рядом с ней. — И для протокола, я никогда не бил Прескотта.

Она поднимает брови.

— Да ладно?

— Я пытался вытолкнуть его из окна.

Облегчение исчезает с её лица.

— Это не поможет тебе в суде.

По двору проносится порыв ветра, швыряя прядь волос ей на лицо. Я заворожённо наблюдаю, как она проводит округлыми ногтями по губам, убирая пряди, и мой взгляд неотвратимо притягивается к её рту.

Но в сознание вкрадывается тень, отравляя миг.

Тупая боль пульсирует за глазами, я прижимаю ладонь к виску. Моргаю, пытаясь прогнать боль.

— Головные боли, — говорю я, отвечая на невысказанный вопрос, который читается в её взгляде. Она слегка кивает.

— Из-за инцидента, — понимающе говорит она.

Машинально я прикасаюсь к своему лбу под линией роста волос. Даже сквозь кожу я чувствую выпуклый шрам.

С той ночи прошло шесть лет. Как человек науки, я не верю в карму или всемогущих существ, которые вершат правосудие. Нет никаких мстительных богов, взвешивающих что-то на космических весах. И хотя многие из моих недовольных коллег могут заявить, что моя высокомерная задница сама напросилась, правда в том, что всё трагически и ужасно просто.

Превысив допустимую скорость, я слишком резко вошёл в поворот. Мой мотоцикл несколько раз перевернулся, в результате чего я получил три трещины в рёбрах, перелом ключицы, раздробленное запястье, перелом лучевой кости и серьёзный перелом черепа. Я провёл несколько месяцев в больнице, а затем целый год проходил изнурительную реабилитацию.

Поворачиваю левое запястье, ощущая постоянную ноющую боль. Погоня за адреналином лишь притупляет воспоминания о травмах, но не снимает груза вины.

Даже если бы я добрался до неё, пока она ещё дышала, чёртов Лео прав. Я ничем не мог помочь Эмме. Недиагностированное субарахноидальное кровоизлияние произошло внезапно. Кровоизлияние в мозг унесло её жизнь ещё до приезда скорой. Ещё до того, как у нас появился шанс.

Я жду, что в глазах Коллинз мелькнёт жалость, но вижу лишь радужное сияние её зрачков, отражающее осенние краски вокруг. Коллинз говорит:

— В твоём личном деле в университете указано, что после аварии ты не получил долгосрочных повреждений.

Сколько экспертов ни подписывали заключения, суть не меняется. Я бракованный экземпляр. Был тем самым гением, который планировал перевернуть представление о тёмной материи, обогнать время… И всё это обернулось полным крахом.

— И всё же я здесь, в этом адском месте, — моя улыбка так же язвительна, как и мои слова. Я все еще испытываю горечь из-за потери гранта, должности и финансирования исследований.

Правда тонет во тьме, а реальность жжёт, будто звёзды, проступающие в вечернем небе. Воздух между нами становится кристально прозрачным.

— Наверное, это сложно, — деликатно замечает Коллинз. — Хафефобия, или то, что мы называем отвращением к прикосновениям. Это непростое состояние, — кажется, она обдумывает свои следующие слова, прежде чем продолжить. — Кстати, я специализируюсь на ОКР.

Я стону и прикрываю рот рукой.

— Ну разумеется.

— Эй, мы же просто разговариваем, — её голос звучит успокаивающе, гася мой сарказм. — Орион, пожалуйста, посмотри на меня.

Я так и делаю, дерзко придвигаясь на дюйм ближе, чтобы бросить вызов не только её, но и своим собственным границам.

— Трудно смотреть на что-то, кроме тебя, — говорю я ей, бесстыдно рассматривая её тело.

— Ты нарочно пытаешься меня смутить, — она едва заметно задерживает дыхание.

— Кажется, это срабатывает, — мой хриплый шёпот пронзает воздух.

Она медлит, и в этой паузе я улавливаю всё, что мне нужно знать.

— Нет, не срабатывает. Я понимаю, что навязчивые сексуальные мысли, это симптом расстройства. Да, обычно они остаются лишь одержимостью и редко переходят в действия… Но от этого не легче, они изматывают.

Сумерки не мешают её взгляду пронзать меня насквозь. Уже дважды моя маленькая лучница проскальзывает в самую уязвимую брешь моей обороны и выпускает стрелу.

— Может, лучше бы ты меня ударила. Было бы не так больно, — бросаю я с горечью. Но глаз от неё не отвожу, даже когда она смотрит прямо внутрь меня, до самой больной сути.

Она хмурится, поджав губы.

— Терапия бывает болезненной, но психоанализ в сочетании с медикаментами…

— Я держу это под контролем, — отрезаю я. Слова эхом бьются в голове, словно фортепианные аккорды: «Контроль, контроль, контроль».

Я постукиваю ногой в такт. Раз, раз, два, три, пять. Каждый удар совпадает с морганием моих глаз, левая нога опускается на землю на счёт. И поскольку всегда нужна симметрия, я повторяю ритуал с правой ногой.

Она пытается утешить меня улыбкой, но смотрит на меня так, как смотрят врачи.

С сочувствием. С жалостью.

— Я не сомневаюсь, что ты тщательно изучил это состояние, — говорит она. — Но дело никогда не ограничивается одним симптомом или одной навязчивой идеей. Боюсь, что твой разум подвергается пыткам.

— Господи, — хрипло шепчу я, не в силах сдержать тихий смешок. От одного этого слова, слетающего с её губ, меня бросает в дрожь, и никакие пытки не сравнятся с этим.

Она выгибает бровь.

— Я сказала что-то смешное?

— Вовсе нет, — отвечаю я, хотя сдерживать свои порывы в её присутствии становится всё труднее. Мои мышцы напряжены до предела.

Если бы она сейчас услышала хор моих мрачных мыслей... Я думаю лишь о том, как схватить этот раздражающий шарф, притянуть её к себе и прижаться к её губам. Засунуть руку ей под юбку и почувствовать, как крепко она сжимает мои пальцы, тихо постанывая мне в рот.

Я сильно моргаю, с усилием загоняя тревожные образы обратно в тёмные глубины сознания. Разочарование обжигает так, словно под кожей словно растекается расплавленный металл.

— Сообщают, что твои эмоциональные вспышки происходят всё чаще, — произносит она.

— Кто сообщает?

— Все, — отвечает она безжалостно. — Ещё до истории с доктором Прескоттом и слухов об ускорителе частиц ты заставлял коллег чувствовать себя не в своей тарелке.

— Если работать в одиночку, такой проблемы не возникает, верно? — говорю я, стиснув зубы. Жар под одеждой становится невыносимым.

— Да, изоляция может помочь… на какое-то время, — продолжает она, не отступая. — Но, скорее всего, это лишь усилит навязчивые мысли. Ты будешь чаще возвращаться к своим страхам, закреплять компульсивные привычки. Возможно, даже начнёшь отдаляться от реальности.

Я усмехаюсь и, схватив узел галстука, ослабляю его.

— Исследование космоса по своей сути — дело одинокое и безрадостное. Изолирующее, — я слишком долго удерживаю её взгляд, потом смотрю на фонтан.

— Не хочешь пояснить?

Я наблюдаю, как вода струится по фигуре Урании, позволяя музе направлять мои мысли.

— В открытом море одинокие моряки клялись, что видели русалок. Ранние астрономы, вынужденные работать в одиночестве, верили, что видят ангелов в космосе. Будь то бескрайний океан или безбрежный космический простор, наши одержимости так или иначе понемногу отрывают от реальности.

Она наклоняет голову:

— Ты видишь галлюцинации в космосе, Орион?

Я смотрю на неё с невозмутимым выражением.

— На сегодняшний день я видел лишь одного ангела.

Она опускает взгляд, волосы спадают на лицо, скрывая профиль. Дикое желание схватить её за шею и заставить снова посмотреть на меня прокатывается по венам.

— К тому же, — говорю я, — их нельзя винить за то, что они теряют голову. Любая женщина способна свести с ума даже самого здравомыслящего мужчину.

Её губы изгибаются в едва заметной улыбке.

— Сексуальное воздержание может заставить любого мужчину потерять голову, — парирует она, уже не так по-врачебному.

Я провожу языком по зубам, не отрывая от неё взгляда.

— Осторожно, маленькая лучница, твоя пылкая натура выдаёт тебя, — усмехаюсь с самодовольством.

Она поджимает губы, и в её красивых глазах гаснет часть искр.

— Послушай, — говорит она. — Бэннер упоминал, что ты пережил потерю. Я не знаю подробностей, но уверена, что изоляция не избавит тебя от боли. Скорее лишь затянет процесс исцеления.

Моя челюсть напрягается, волна гнева обрушивается с неистовой силой.

— Ебучий Лео. Всегда такой услужливый, — с едким сарказмом бросаю я.

Коллинз хмурится.

— Я перешла границы, — извиняющимся тоном произносит она.

Я с трудом выдыхаю. С самого начала она была аномалией. Я думал, что, находясь рядом с ней, просто удовлетворю своё любопытство, а не позволю ей копаться в моих ранах.

— Вот почему прекрасными вещами лучше любоваться издалека, — бормочу я едва слышно.

Она в замешательстве хмурит брови, и в её глазах мелькает сожаление, несмотря на вызывающий огонь. Несмотря на то, что он горит ярко, я вижу печаль в её ярости, будто едва заметные трещинки на поверхности, где тёмные нити просачиваются на свет.

И я решаю, что будет лучше, если я больше ничего о ней не узнаю.

— Суть в том, доктор Холбрук, что любое великое открытие совершается в одиночестве. Работа в изоляции не просто практична, она необходима, — сказав это, я встаю, давая понять, что разговор окончен.

— Подожди, мы ещё не закончили.

— Закончили.

— Ты злишься, — останавливает она меня.

— Мне скучно.

— Ты лжёшь.

Вынужденный посмотреть на неё, я чувствую, как внутри разгорается пламя.

— Ты же начитана о природе моих навязчивых мыслей, и должна понимать, что это маловероятно, — цежу я сквозь зубы.

Она подаётся вперёд.

— Я догадываюсь, чего ты хочешь, Орион.

— Не хочу показаться грубым, Коллинз, но ты нихрена не понимаешь…

— Ты хочешь прикоснуться ко мне.

В её словах нет намёка на похоть, но воздух между нами всё равно искрит. Я сглатываю, и от этой мысли моя рука сжимается так сильно, что начинает жечь. Медленно протягиваю руку, захватываю край её шарфа. Не отрываю взгляд от её лица, пока в голове пульсирует единственная фраза, так и не сорвавшаяся с губ: Пугающе сильно.

Она всем телом заметно вздрагивает, и я чувствую, как под её невозмутимой внешностью пульсирует нестабильный ток.

— Там, на берегу, ты сказал, что не можешь ко мне прикоснуться. Не сказал «не хочу». Это существенная разница, — мягко произносит она. — Ты подумал, что я боюсь, как бы ты не попытался. Но ты меня неправильно понял, — она сглатывает. — На самом деле всё совсем наоборот.

Я отпускаю её шарф.

— Мой метод может показаться пугающим, — продолжает она, — но экспозиционная терапия действительно работает при боязни прикосновений. Мы постепенно сталкиваем человека с тем, что вызывает навязчивые мысли, учим сопротивляться компульсивным порывам, к которым он привык.

Я смотрю вниз, невольно следя за тем, как она моргает. В груди стягивается тугой узел, я изо всех сил сопротивляюсь её притяжению.

Чёрт, она словно сама poena aeterna. Вечная кара, посланная мучить меня.

Я мог бы наклониться к ней — и наклоняюсь. Мог бы прижать её к скамейке — и прижимаю. Мог бы обхватить рукой её горло, почувствовать вкус её губ…

Стискиваю зубы до боли.

— Дело не в том, что я не могу к тебе прикоснуться. Дело в том, что я не должен.

Эти слова будто вскрывают мне грудь. Коллинз должна бояться, что я до неё дотронусь.

Наклоняюсь так, что между нашими губами остаётся лишь дюйм. Хватаю её шарф, подношу к лицу, вдыхаю дурманящий аромат, затем медленно снимаю мягкую ткань с её шеи.

— Просто постарайся не быть такой невыносимо соблазнительной, ангел, — бросаю с лёгким подмигиванием и прячу шарф в карман.

Перед тем как отстраниться, замечаю едва заметный синяк на её шее. Кровь вскипает в жилах, и что-то дикое, собственническое взвивается внутри.

Желание узнать, кто оставил на ней эти следы, впивается в глотку когтями. Взгляд темнеет, а в сознание врывается первобытная жажда — вырвать позвоночник из тела того, кто это сделал.

Коллинз поправляет воротничок блузки, и это словно вырывает меня из плена жестоких мыслей.

— Единственный способ преодолеть боязнь прикосновений — это прикасаться, — произносит она, и голос её становится тише, почти шёпотом. — Интимно.

Злобное желание шепчет что-то из глубин моего сознания, болезненно отдаваясь в черепе. Кровь приливает к паху, мысли темнеют до абсолютной черноты, я представляю, что мог бы сделать с ней прямо сейчас, в этой темноте.

Она слегка отстраняется, приоткрывая губы. Чувствует, что атмосфера меняется.

— Ты получила от меня, что хотела? — рычу я.

Она сглатывает, не отрывая от меня взгляда.

— Даже близко нет.

На губах проступает холодная усмешка. Собрав остатки воли, чтобы сдержать безжалостные порывы, я отхожу и широкими шагами направляюсь к мотоциклу.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать, что она всё ещё сидит на той скамейке. Думает. Дышит. Разрушает мой упорядоченный мир просто существуя.

Иногда аномалии способны по-настоящему вскружить голову.

Есть и другое слово для одержимости.

Увлечение.

Неизвестность так чертовски прекрасна и притягательна, пока ты не оказываешься на пути аннигиляции при столкновении с антиматерией.

Когда процесс запущен, он становится жестоким и необратимым.

Я надеваю шлем и с рёвом запускаю двигатель, заглушая отголоски её навязчивой мелодии. Если бы я мог держать дистанцию, возможно, у меня бы всё получилось. Но после того, как я держал её в объятиях, ощутил, как идеально её тело ложится в мои руки, вдохнул этот дурманящий аромат, от которого горит горло и разгорается жажда вкусить её…

Чёрт, я не переживу следующие шесть недель. Каждая секунда, которую я вынужден проводить рядом с ней до затмения, будет адской мукой.

Резко выворачиваю ручку газа, и мотоцикл рвётся вперёд.

Может, это делает меня слабым, но Коллинз не может оставаться в Стоунхерсте до тех пор. Я не могу иначе.

И всё же, упрямый, почти дерзкий учёный внутри меня хочет проверить её теорию. Узнать, так ли это просто: прочесать мой разум с помощью небольшой терапии и жаркого секса.

— Блять, — бормочу я, ещё сильнее разгоняя мотоцикл, пытаясь убежать от собственных мыслей.

По правде говоря, итог был бы достаточно предсказуем. Либо я на грани открытия…

Либо я всего лишь убийца.

Идея о том, что многие звёзды формируются вместе с компаньонами, высказывалась и раньше, но вопрос в том, сколько их. Основываясь на нашей простой модели, мы утверждаем, что почти все звёзды формируются вместе с компаньонами.

— Сара Сэдвой, Профессор физики и астрономии, Университет Квинс