ХИМИЧЕСКОЕ ПРИТЯЖЕНИЕ

Второй контакт (C2): момент, когда Луна полностью закрывает Солнце во время солнечного затмения, знаменуя начало полной фазы.

ОРИОН

На полпути вниз я хватаюсь за страховочный трос, и от резкого рывка у меня сводит мышцы. Моя рука соскальзывает по тросу, и я чувствую, как ладони в перчатках обжигает от трения, прежде чем я крепко сжимаю его.

Я раскачиваюсь на открытом воздухе, и металлическое кольцо, прикреплённое снаружи к стене обсерватории, стонет под моим весом. Мышцы напряжены, ладони горят. Смотрю на лестницу, идущую вдоль стены. Оглядываясь назад, я понимаю, что это был бы гораздо более разумный вариант.

— Чёрт.

Цель неизбежна. Я ловлю последний всплеск адреналина и отпускаю трос, падая оставшиеся пятнадцать футов. Вскрикиваю, когда удар приходится на руки и колени, а песок оказывается таким же мягким, как бетонная плита. От старого перелома в ноге вспыхивает боль.

Несмотря на то, что всё моё тело протестует, слабый звук голоса Коллинз подталкивает меня к наклонному краю утёса, где обрыв не такой крутой.

Я отыскиваю расщелину, вставляю ботинок в скальную поверхность и начинаю спускаться по склону. Под рукой срывается камень, я едва успеваю схватиться за выступающий обломок, прежде чем ноги находят опору на крупном прибрежном валуне.

Прилив уже наступил, вода заполнила узкие щели между скальными столбами. Бушующий прибой бьётся о сланцевые камни, обдавая Коллинз фонтаном солёных брызг, пока она цепляется за один из валунов.

— Держись… — кричу я, но голос тонет в яростных раскатах волн, неустанно колотящих скалы.

Собравшись с духом перед ледяной водой, я прыгаю в глубокую расщелину и резко вдыхаю, когда солёная вода доходит до бёдер. Пробиваюсь сквозь впадины, борясь с течением, нарастающий прилив едва не сбивает меня с ног. Наконец я добираюсь до неё и взбираюсь на зазубренный край валуна.

Сквозь серую мглу, освещённую лишь звёздами, отражающимися серебром в пенных гребнях, наши взгляды встречаются.

У меня перехватывает дыхание от того же тревожного ощущения, которое я испытываю каждый раз, когда вижу её. Окутанная туманом и призрачным светом, с растрепанными от брызг тёмными волосами, в промокшей одежде, облепляющей её изгибы… блять, она так прекрасна, что мне больно.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает она, и в этот момент на нас обрушивается волна. Она пригибается, сидя на камне, и снова пронзает меня взглядом своих неземных бирюзовых глаз, в которых отражается страх.

— Это я должен вас спросить, — гнев вспыхивает у меня в груди с такой силой, что я стискиваю зубы. — Какого чёрта вы здесь делаете, подвергая себя опасности?

От удивления она приоткрывает рот и отчаянно откидывает с лица влажные волосы.

— Вечер был тёплым. Я вышла прогуляться, — спокойно говорит она.

Её ноги босы, туфли потеряны. На ней нет куртки, только тонкая белая блузка и обтягивающая юбка. Я сажусь на камень, и от очередного приступа гнева мой голос становится резче.

— Одна?

— Что… вы злитесь на меня? Откуда мне было знать, что сумасшедший прилив начнётся через несколько секунд?

Впиваюсь пальцами в перчатках в грубую поверхность камня, и ладонь приятно покалывает от боли. Можно было бы списать свою резкую реакцию на адреналин, всё ещё бурлящий в венах, но вдруг я отчётливо осознаю, насколько она хрупкая.

И эта чертовски полупрозрачная блузка, прилипшая к груди, совсем не облегчает ситуацию.

— Прилив во время новолуния, — произношу я уже сдержаннее. Она недоумённо поджимает губы, а я указываю на чёрное небо: — Сильные приливы случаются в новолуние, — бросаю взгляд на часы, бормочу ругательство и пытаюсь сфокусироваться, прогоняя размытость перед глазами. — Думаю, сейчас около десяти. Прилив начнёт спадать после полуночи.

— Подождите… Мы что, застрянем здесь на два часа? — она прислоняется хрупким телом к выступающему краю валуна, поджимает ноги и обхватывает себя руками, дрожа всем телом.

Какая-то чужая эмоция разрывает мне грудную клетку. Та же сила притяжения, которая импульсивно сбросила меня с высоты сорока футов, теперь раздавливает меня своей сокрушительной тяжестью.

Я запускаю пальцы в мокрые волосы и внезапно меня пронзает тревога. Сжимаю руки в кулаки, а затем осматриваю рану. Пропитанная водой кожа на перчатках почти разорвана, солёная вода печёт, словно пламя из-за ожога от троса. К счастью, я вижу, что повреждены лишь ладони.

Чёрт возьми. Я спрыгнул с обзорной площадки, чтобы спасти её, не задумываясь.

К тому моменту, как я подползаю к ней по острым камням, она уже не может унять судорожную дрожь, сводящую мышцы. На мне лишь оксфордская рубашка — ничего, чем можно было бы её согреть.

— Знаю, вы хотите сказать мне то, чего я не хочу слышать, — произносит она дрожащим, надломленным голосом.

Я поднимаю взгляд к небу, оценивая, насколько сгустилась тьма. Этот камень уйдёт под воду меньше, чем через час.

Очередная мощная волна обрушивает на нас потоки воды, я поднимаю руку в качестве бесполезного щита.

— Пойдёмте, — говорю я. — Я помогу вам пробраться.

Коллинз прижимает ладонь к области под ключицей, в бледном звёздном свете лицо её белеет от настоящего страха.

— Я не могу… Простите.

— Можете. Вода ещё не настолько глубокая.

Она упорно качает головой.

— Я думал, огненные знаки более отважные и жаждущие приключений, — поддразниваю я её.

Её красивый взгляд сужается, в золотистых искорках зрачков читается обвинение.

— Ваша татуировка, — поясняю я, опуская взгляд на её прикрытое запястье. — Я сложил точки в узор созвездия. Наверное, либо вы Стрелец, либо кто-то близкий вам.

Она неуверенно смотрит на меня, а затем опускает взгляд и закатывает рукав, показывая звездообразные точки на внутренней стороне запястья.

— У меня нет близких.

Когда она поднимает взгляд, в её сияющих глазах мелькает что-то хрупкое, беззащитное, и это сжимает мышцу у меня под рёбрами, изливая тоску, которую невозможно уловить, украсть…

Удержать.

Она прикрывает запястье.

— Видимо, я просто не лажу с водой. Я не умею плавать, — её тихий голос уносит оглушительный ветер. — Прилив поднялся так быстро, прижал меня к скалам. Я думала, смогу пробраться между ними обратно к пирсу…

Я хмурюсь, остальное объяснять не нужно.

Пробираться между прибрежными скалами придётся медленно, очень медленно, чтобы успеть уйти от мощного прилива. Особенно если боишься воды.

Несмотря на моё слабое зрение, я вижу, что из-за уязвимости ситуации она не может скрыть стыд, написанный на её прекрасном лице. Желание притянуть её к себе настолько сильно, что я боюсь своих импульсивных мыслей больше, чем опасности прилива.

Так близко к ней — наедине, во тьме — дьявольская жажда должна была бы раздирать моё сознание когтями. И всё же её близость утихомиривает грохот в моей голове ровно настолько, чтобы я мог сохранять подобие самообладания.

Это чертовски раздражает.

Я не давлю на неё. Кое-что лучше оставить скрытым покровом ночи. Вместо этого я откидываюсь на скалу и двигаюсь ближе, делясь тем немногим теплом, что у меня есть, взамен того, что покинуло её дрожащее тело.

— Приливная волна может застать врасплох кого угодно, — наконец говорю я, пытаясь её успокоить.

— Точно, — она неуверенно кивает. — Значит, мне стоит опасаться новолуния, — смотрит на меня.

Я почесываю затылок.

— Все фазы луны влияют на приливы и отливы, но, думаю, прозвучит странно, если я скажу, что вам стоит опасаться небесного расположения, — она долго молчит, и я прочищаю горло. — Когда Земля, Луна и Солнце выстраиваются в ряд, гравитационное притяжение к океанам усиливается.

Она слегка приподнимает бровь.

— Да, это прозвучало странно, доктор Найт. Но вы всё равно это сказали.

Я усмехаюсь, удивляясь сам себе.

— Возможно, проще будет скачать приложение для отслеживания приливов и отливов, — смотрю на неё и замечаю, что у неё при себе ничего с собой нет.

— Я люблю после работы побыть вне зоны доступа, — отвечает она на мой невысказанный вопрос. — Подождите. А у вас…

— У меня нет телефона. Вообще, — говорю я. Надежда сходит с её лица, сменяясь вопросительным взглядом. Я тяжело выдыхаю. — Отвлекает. И микробы, — для наглядности шевелю пальцами в перчатках.

— Можно взять старый раскладной телефон. Без сенсорного экрана.

Я прикусываю нижнюю губу, откровенно забавляясь её предложением.

— Отвлекает, — повторяю я.

Грохот волн нарушает тишину, и моя надежда на то, что я смогу вывести её из панического состояния, рушится, когда она встречается со мной взглядом. Её широко распахнутые глаза блестят в свете звёзд. Это завораживающее зрелище манит меня ближе, я ловлю ритм её моргания — раз, раз-два, раз, два...

— Что ещё мне стоит знать? — спрашивает она, вырывая меня из навязчивых мыслей. — Наверное, надо бы разобраться, как тут передвигаться, а то место — настоящая ловушка на выживание.

Я облизываю губы, ощущая соль и тёплый оттенок ванили с амброй, смешавшийся с её облегчением.

— Приливы меняются каждые шесть часов, — я подтягиваю ногу и опираюсь рукой на колено. — За сутки бывает два прилива и два отлива.

Её улыбка прошибает сильнее порывистого ветра, когда она говорит:

— Может, разумнее просто не бродить по этому пляжу.

— Нельзя жить в страхе.

— Ага, а потом человек оказывается в ловушке на скале.

— Зато в компании потрясающе привлекательного астрофизика, — говорю я, и её кожа слегка розовеет. Я не могу сдержать улыбку.

От её приглушённого смеха в самой глубине моей груди разливается тепло.

— Боже, у вас совсем нет тормозов, — произносит она.

Я ухмыляюсь, пожимая плечами:

— Мы ещё не в ловушке. Пока что.

В её глазах мелькает тревога, и она переводит взгляд на бурлящую воду. Океан, укрытый пеленой непроглядной тьмы.

— Пока что, — шепчет она. — Но прилив продолжит подниматься, прежде чем начнёт спадать.

От сильного ветра я поворачиваю лицо к ней.

— Да.

С её дрожащих губ срывается вздох, и он, едва касаясь скользит к моим.

— Я не уверена, что мне сейчас нужна горькая правда.

От тяжести её взгляда атмосфера между нами сгущается, а эхо её слов бьётся о мою грудь сильнее, чем волны, пытающиеся разбить эту скалу.

— Что вам нужно? — осмеливаюсь спросить я.

Она крепче обхватывает себя руками и смотрит на меня.

— Отвлечение.

В основании горла встаёт ком, но решаю, что на это я способен.

— Что бы вы сказали пациенту, оказавшемуся в похожей ситуации?

Она снова тихо смеётся.

— Хитро. Но, думаю, я бы сперва посоветовала не оказываться на скалах в компании потрясающе привлекательных астрофизиков, — она слишком легко вызывает улыбку на моём лице. — Есть ли способ получше, чтобы остаться с вами наедине?

Что-то мелькает в её глазах, но, прежде чем я успеваю что-то разглядеть, на нас с грохотом обрушивается волна, и Коллинз прижимается ко мне.

Ощущение от того, как её волосы щекочут мою щёку, разжигает огненный зуд под кожей, и в груди вспыхивает тревога. Пытаясь отвлечься так же, как и она, я бросаю взгляд на усыпанное звёздами небо.

— Если бы луна была полной, мы могли бы увидеть, как она достигает зенита, и тогда нам было бы проще рассчитать время отлива.

— И всё это лишь благодаря изучению камней в космосе, — произносит она рассеянно, но без издёвки.

— Признаюсь, у меня есть преимущество: я наблюдаю за океаном уже много лет.

— Почему-то я сомневаюсь, что вам нужно это преимущество, — она бросает на меня взгляд, её улыбка милая, но полная понимания. — Не пытайтесь казаться скромным, доктор Найт. Это вам не идёт.

У меня в груди что-то ёкает.

— Приму к сведению, доктор Холбрук.

— Можете звать меня по имени.

— Ты же сама сказала обращаться к тебе иначе, — я ухмыляюсь.

— Жизнь в опасности заставляет идти на уступки, — говорит она, не сводя с меня своих сияющих глаз.

Пока вода неумолимо поднимается, я удерживаю её взгляд, теряя связь с реальностью под аккомпанемент ритмичного грохота волн и пронзительного воя ветра. Слышу, как гулко стучит моё сердце. Воздух пропитан солёной дымкой, размывающей очертания мира. Но сквозь этот хаос я различаю неровный, судорожный ритм её пульса, словно симфония, чьи звуки оплетают меня, проникают внутрь, сотрясая самые потаённые глубины души с неистовой силой, превосходящей мощь океана, терзающего каменные расщелины.

На уровне атомов химическое притяжение — непреложная истина, закон мироздания. Процесс образования связей вплетён в саму ткань Вселенной, именно он питает звёзды, даруя им силу и свет.

Науку не опровергнуть. Мгновенное химическое притяжение не только существует, но и в ядерном масштабе является настолько сильным, что может вызвать вспышку сверхновой звезды.

Я просто никогда не думал, что увижу это не через объектив своего телескопа.

У меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что здесь, рядом с ней, погружаясь в чарующую глубину её глаз, я становлюсь совершенно беззащитным.

Это влечение обжигает.

Разорвав напряжённую невидимую нить между нами, я с трудом сглатываю и устремляю взгляд в чёрную бездну ночи. У меня есть козырь, тот самый, за который мне по-хорошему должно быть стыдно до дрожи.

Но тёмная волна, поднимающаяся изнутри, уже диктует свою волю.

Когда глаза снова находят её — ошеломляюще прекрасную в этой растрепанности, в этой обнажённой уязвимости, — во мне вспыхивает одержимость. Она обвивает меня, подобно щупальцам, что с каждым днём затягиваются всё плотнее, всё безжалостнее.

— Зачем ты здесь, Коллинз?

Её тело мгновенно напрягается рядом со мной.

— Я же сказала, просто решила прогуляться…

— В Стоунхерсте.

Это нечестно с моей стороны, вот так давить на неё. Здесь, на одинокой скале, среди вздымающихся волн, у неё нет ни шанса ускользнуть. Страх лишает её привычной брони, обнажает уязвимость.

Но в этом есть преимущество, страх срывает все маски. Вынуждает говорить то, что скрыто глубоко внутри.

Она выпрямляется, плотно обхватывает себя руками, будто пытаясь защититься от очередного удара солёных брызг, летящих с гребня волны.

— Меня пригласили в качестве посредника, — произносит она ровным голосом. — Доктор Бэннер хочет удостовериться, чтобы я помогла…

— Хватит, — сильно сжимаю челюсти. — Говори правду.

Она проводит языком по губам, смахивая солёные капли. Этот невольно притягательный жест едва не ломает мою решимость.

— Вы легко выходите из себя, доктор Найт.

— Я легко распознаю ложь, доктор Холбрук, — отрезаю я.

Ночь нависает над нами — тяжёлая, плотная, пронизанная электрическим напряжением, что пульсирует между нами, словно невидимая струна.

Она собирается с духом, выпрямляет спину.

— Моя задача — провести оценку рисков, — говорит она наконец. — Но я здесь, чтобы помочь вам, доктор Найт.

Что-то в её тоне заставляет меня поверить ей.

Я лишь коротко киваю.

— Поможешь, рассказав, каким образом Лео планирует от меня избавиться, — говорю я, позволяя тьме обнажить моё отчаяние.

Она снова облизывает губы, медленно, чувственно, и, чёрт возьми, все барьеры, которые я возвёл, рушатся, как осадочные породы под натиском безжалостных волн, под её тяжёлым взглядом.

Расправив плечи, она говорит:

— Думаю, доктор Бэннер хочет, чтобы вас поместили на обследование. В психиатрическую клинику.

— Хм, — теперь понятно. Вот почему он так настаивал, чтобы я согласился всего на один сеанс. Нанял профессионала, который может подписать необходимые юридические документы, чтобы признать меня опасным и добиться моего отстранения, а мои инструменты и исследования передать университету. Неблагодарный ублюдок. — Признаюсь, это очень умно с его стороны.

Ответ мне уже ясен, но я всё равно медлю, лихорадочно выискивая предлог, чтобы удержать её на этой скале. Пальцами непроизвольно выстукиваю по камню ритмичный счёт в попытке унять беспокойство.

— Доктор Бэннер беспокоится о вас, — произносит она, и голос её становится мягче.

— Ты уже сказала правду. Не надо его оправдывать.

Коллинз потирает руку, пытаясь согреться, и кивает.

— Да, вы правы. Я была в ужасе, когда поняла, чего он добивается.

Краем глаза замечаю, как сжимаются ее губы, как она с трудом сглатывает, как подрагивает тонкая жилка на ее шее, и я очаровываюсь этим движением. Стук моих пальцев по камню становится чаще, словно настраиваясь на ускоряющийся ритм её сердца. Этот нарастающий такт — будто математическая последовательность, где каждый удар отзывается в груди острой вспышкой. Кажется, ещё мгновение, и меня разорвёт изнутри.

Возможно, она и не участвует в замыслах Лео, но это ничего не меняет.

То, что должно быть сделано, останется неизменным.

Она неловко переминается, пытаясь устроиться поудобнее, и облегающая юбка чуть задирается, обнажая бёдра. Это подтачивает мою решимость ещё на малую долю. Если бы мы не оказались на краю бушующего океана, я бы, пожалуй, заподозрил, что она нарочно пытается меня отвлечь.

— Вы должны позволить мне провести оценочную консультацию, — неожиданно произносит она.

На губах невольно проступает усмешка.

— А разве ты уже не сделала это? Как там это называется… «Натуралистическое наблюдение»? — я слегка наклоняю голову, изображая лёгкое сожаление, и цокаю языком. — Или, быть может, все эти украдкой брошенные взгляды и смущённые улыбки, когда ты понимала, что я заметил, — ничто иное, как искреннее восхищение моей неотразимой внешностью?

Её губы чуть приоткрываются, ресницы трепещут. И вдруг я с досадой осознаю, что замер, затаив дыхание, в ожидании её ответа.

Когда она слишком долго молчит, я снова киваю, на этот раз твёрже, опять переходя на деловой тон.

— Прошу прощения, но, учитывая новые обстоятельства, я считаю, что проходить оценку под твоим руководством было бы неэтично.

Её рука сжимается в кулак, упираясь в камень, и воздух будто накаляется от вспыхнувшего напряжения.

— Довольно лицемерно слышать это от вас, учитывая, насколько неэтично вели себя вы.

Я удивлённо приподнимаю бровь.

Она вызывающе вздёргивает подбородок:

— Неуместные замечания во время нашей первой встречи. Все эти многозначительные ухмылки и тактика запугивания.

— Ах да, конечно. Предложить вам зонтик — поистине дьявольский поступок.

Она прикусывает нижнюю губу, прищуривается:

— Не пытайтесь ввести меня в заблуждение, доктор Найт. Я вижу, как вы на меня смотрите… — она замолкает, но намёк более чем ясен.

Я провожу рукой по подбородку.

— Это было до того, как я узнал, что вы явились сюда, чтобы разрушить дело всей моей жизни.

Она ещё выше поднимает голову.

— Я вижу, как вы смотрите на меня сейчас.

Поддавшись порыву, я опускаю взгляд на её обнажённые бёдра и не спеша поднимаю его обратно. При виде её сосков, торчащих из-под влажной блузки, под моей ледяной кожей вспыхивает жаркий огонёк.

Её грудь вздымается, дыхание становится прерывистым, как будто она сосредотачивается на каждом вдохе под моим горящим взором. Встретившись с ней взглядом, я позволяю ей прочесть в моих глазах коварные намерения.

У страха есть вкус и аромат, застывший в воздухе. Он опьяняет тех, кто им питается. И сейчас этот запах, густой и манящий, окутывает Коллинз.

Всего на мгновение я задаюсь вопросом: легко будет её спугнуть и заставить уйти?

От этой импульсивной мысли грудь сдавливает так, что в легких вспыхивает пожар. Даже если бы я мог, не думаю, что просто позволил бы ей исчезнуть, ведь я не в силах даже отвести от неё взгляд. Эта скала вдруг кажется шаткой, она кренится подо мной, словно опрокинувшееся судно в самых глубоких, самых чёрных водах.

Она вздрагивает, и я чувствую себя бессильным, когда наклоняюсь к ней, приближая свои губы к её губам.

— Не волнуйся, Коллинз, — говорю я. — Я не могу к тебе прикоснуться.

Её взгляд на мгновение опускается на мою руку в перчатке, затем снова встречается с моим, в нём читается явный вызов. Никогда прежде мне так не хотелось нарушить собственное слово.

После долгой паузы, во время которой я пытаюсь сосчитать золотые вкрапления в её радужке и запомнить светлый узор веснушек на её гладких щеках, я заставляю себя отвести взгляд.

Она неуверенно скрещивает руки на груди.

— Это работает в обе стороны?

Её вопрос выходит за рамки нашей привычной словесной игры. Сама мысль о её прикосновении прокатывается по позвоночнику, словно искра от удара кремня.

Я сжимаю челюсти.

— Это не сеанс, доктор.

— А должен быть.

Глухой стон вырывается из самой глубины моего горла. Я сжимаю и разжимаю кулак, чувствуя, как кожа перчатки туго обтягивает костяшки. Шершавое трение о воспаленную ладонь приносит странное удовлетворение.

— Меньше всего я хочу мешать вашей работе, — говорит она, возвращаясь к моему прошлому обвинению. — Это я могу пообещать.

Я решаюсь еще раз заглянуть ей в глаза и с изумлением обнаруживаю в них искренность.

Коллинз слегка склоняет голову набок.

— Вы любите шахматы?

— Не то чтобы я их ненавидел.

— Одну партию, — предлагает она. — Если вы согласитесь встретиться со мной, нам не придётся ни о чём особо говорить. Просто сыграем.

Она сообразительная маленькая птичка, надо отдать ей должное, но я знаю, что всё это не так просто.

— Это при условии, что мы выберемся с этой скалы.

Иногда я могу быть настоящим мудаком.

— Блин, — бормочет она. — Это точно, — она яростно моргает, оглядываясь по сторонам, словно только сейчас осознала, насколько поднялся уровень океана.

Я не могу устоять перед соблазном, снова и снова пытаюсь сосчитать тёмные реснички, когда они касаются её высоких скул. В этой симметрии есть что-то умиротворяющее, настолько, что хочется забыться, раствориться в ней.

Над головой пылают небесные тела, а океан на мгновение затихает, будто устав от нескончаемого натиска на берег.

Эта усталость читается и в женщине рядом со мной, её грудь с трудом поднимается при каждом вдохе, глаза борются, чтобы не закрыться после каждого медленного моргания. Хотя переохлаждение нам не грозит, держать её здесь дольше было бы жестоко.

Тяжко вздохнув, я сползаю с валуна.

Она следит за мной настороженно, в её взгляде появляется паника от страха остаться одной.

Холодная вода доходит мне до пояса. Я протягиваю ей руку.

— Иди сюда.

Новая волна обрушивается, обдавая её брызгами, но она остаётся неподвижной.

— Я правда очень боюсь воды.

— Я перенесу тебя.

Её взгляд падает на мою протянутую руку. Наступает долгая, тяжёлая пауза. Она словно пытается оставить невысказанное между нами. Затем осторожно двигается ко мне и вкладывает дрожащую руку в мою.

— Где я могу вас коснуться? — её вопрос, едва слышный, с прерывистым дыханием, словно взрывается между нами, когда мои руки смыкаются вокруг неё.

Её тело плотно прилегает к моему, и я отчётливо ощущаю контраст её нежных изгибов против моей скованной напряжённости. Боже, клянусь, адреналин, бурлящий в моём сердце, скоро разорвёт меня на атомы.

В воздухе витает какая-то тёмная, почти зловещая энергия.

Каждый позвонок будто каменеет, напряжённо ожидая сигнала тревоги, который вот-вот пронесётся по костям, прежде чем я смогу сделать следующий вдох. Стиснув зубы, я поднимаю её со скалы. Чувства захлёстывает лавина ощущений, они накатывают с неистовой силой, превосходя даже ярость прилива.

— Просто обхвати меня за шею, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, прижимая её к груди.

Ноги погружаются в песок, тело сковывает набегающая волна, и меня озаряет: она так идеально лежит в моих объятиях, что я не могу шевельнуться. И всё же, когда её руки мягко обвивают мои плечи, я делаю этот первый шаг из зыбучего песка.

Она кладёт щёку мне на плечо, и чёрт побери, весь мир перестаёт существовать. Каждое место, где её тело касается моего, вспыхивает искрами. По жилам пробегает горячая волна, разгоняя адреналин.

Все, что я слышу, — это гармоничный звук ее дыхания, сливающийся с шумом волн. Звуки её нежных выдохов становятся ласковым прикосновением к моей шее, а её дрожь — эстетичной прелюдией, эхом отдающейся в моей груди.

Волны хлещут и бьются о наши тела с каждым новым накатом. Нас едва не уносит, но я крепко держу её в своих объятиях, не желая отдавать её тёмным водам.

Словно пробираясь по коварному лабиринту, я иду по узким расщелинам между валунами, пока мы не оказываемся на поверхности, подальше от прилива.

Вокруг нас завывает тьма, пока мы пересекаем берег. Я ориентируюсь по бледному свету, исходящему от возвышающегося на скале сооружения. Я продолжаю идти по пляжу, а океан приглушенно ревет под порывами мокрого ветра, который, к счастью, заглушает мои очень опасные, отвлекающие мысли.

Даже после того, как ступаю на рыхлый песок, я продолжаю прижимать её к себе, убеждённый, что в таком ослабленном состоянии мы не доберёмся до пирса. Впереди я едва различаю «Эвентайд» — исследовательское судно «Зодиак» — покачивающееся на высоких сваях, возвышающихся над волнами. Замедляю шаг.

— Можете меня опустить, — говорит Коллинз, и я остро ощущаю её близость. Если она поднимет запястье хотя бы на миллиметр выше, её кожа коснётся моей.

Моё дыхание с трудом пробивается сквозь сдавленные лёгкие.

— Ты остановилась в общежитии?

Я представляю, как она бредёт по ночному городу. Мокрая, одна. Беззащитная. И во мне вспыхивает жаркий, неистовый гнев.

— Я сегодня буду в своём кабинете, — говорит она. — У меня там есть сменная одежда и диван. Там можно переночевать, — она запрокидывает голову и обеспокоенно смотрит на меня. — Доктор Найт, с вами всё в порядке?

— Я в порядке, — лгу я, поднимаясь по ступенькам на пирс. — Какой корпус?

В её глазах вспыхивает изумление.

— Вы не сможете донести меня туда.

— Это вызов? — я прижимаю её крепче к груди и смотрю в лицо, криво усмехаясь.

Клянусь, я бы сразился с этим чёртовым океаном, если бы потребовалось перенести её через него.

— Пожалуйста, не усложняйте, — шепчет она. — Я уже и так опозорилась.

Сдаваясь, я опускаю её босые ноги на потрёпанные доски пирса.

Она отстраняется, чтобы поправить одежду, а я отступаю на шаг так, чтобы разглядеть её как следует, бесстыдно запечатлевая в памяти образ в этой разрушительно соблазнительной блузке.

— Ничего позорного, — говорю я. — Если ты не бывала раньше у океана, значит, не могла предугадать его нрав.

Она убирает спутанные пряди с лица, укладывая непокорные локоны на плечо.

— Обычно я хорошо предугадываю, но спасибо.

— О, не благодари, — говорю я, заставляя её встретиться со мной взглядом. — Я не рыцарь. Спасение дам, оказавшихся в сговоре с Лео, имеет свою цену, и я намерен её получить.

Она приподнимает изящную бровь. Вся лёгкая радость, которая, возможно, теплилась в ней мгновение назад, исчезает с её лица.

— Я наверняка пожалею, что поделилась с вами этой информацией, доктор Найт.

— Зови меня Орион, — я скрещиваю руки на влажной груди. — Можем отказаться от формальностей, учитывая, что мы вместе едва не погибли.

Несмотря на усталость, на её полных губах мелькает улыбка, прежде чем она бросает на меня подозрительный взгляд.

— Там… — она кивает в сторону тёмного берега, — хотелось бы верить, что всё это было лишь ради того, чтобы намеренно вывести меня из себя.

— Ты просила отвлечь, — говорю я, не желая полностью её обманывать. — Выбирал между тем, чтобы наскучить рассказами о капризах океана, и тем, чтобы рискнуть получить от тебя подзатыльник этим милым кулачком.

Она прищуривается, а я подмигиваю ей.

Её прекрасная улыбка пронзает меня насквозь.

— Спасибо, но больше не нужно меня отвлекать, — у неё начинают стучать зубы, и она, обхватив себя руками поверх мокрой блузки, проходит мимо. Схватившись одной рукой за перила, она начинает подниматься по ступеням утёса.

Я хмурюсь, глядя на то, как медленно она идёт. Легко догоняю её, и мы вместе доходим до площадки, где железные ворота открывают вид на извилистую тропинку, ведущую к территории университета.

Коллинз останавливается перед воротами, устало опустив плечи. Ветерок обдувает ее тело, и у меня перехватывает дыхание при виде ее неземной фигуры, обрамленной готическим узором.

— Кстати, жаль, — говорит она, и я с любопытством наклоняю голову. — Там, в океане, нас окружала темнота, а над головой сияли звезды. Ты упустил прекрасную возможность поразить меня рассказами о созвездиях.

— Хм… — я подхожу ближе. — Если бы я хотел соблазнить тебя, Коллинз, я бы не стал использовать такие банальные вещи, как звёзды.

— Я сказала «поразить», а не «соблазнить», — она оборачивается, но останавливается, чтобы спросить: — А что бы ты использовал?

Медленно скользя взглядом по её телу, я провожу языком по нижней губе.

— Не слова.

В напряжённом воздухе между нами повисает вызов, побуждающий меня сделать ещё один смелый шаг вперёд, но я понимаю, что мне нужно намного больше сил, чтобы держаться от неё подальше.

Химическое притяжение пылает между нами жарче, чем столкновение атомов в ядре звезды. В груди вспыхивает тревожный огонёк предостережения, я понимаю, что должен остановиться… Но стою здесь, в промокшей одежде, под леденящим кожу ветром, а моё тело охвачено огнём.

Она сглатывает.

— Прежде чем ты встретишься доктором Бэннером, позволь мне провести сеанс, — говорит она, и в её голосе слышится мольба.

Я наклоняюсь ближе и опираюсь рукой на засов ворот.

— Ах, но если тебе не удастся проникнуть сюда… — я постукиваю пальцем по своему лбу, — …то у тебя не будет никаких оснований считать меня опасным.

Её пробирает дрожь от нашей близости.

— Если ты не опасен, тогда не о чем беспокоиться, — её мерцающий взгляд впивается в мой. — Так скажи, Орион, ты… опасен?

Она не должна смотреть на меня так соблазнительно, словно дразнит измученного голодом зверя, слишком долго лишённого пищи. Я пальцами с силой сжимаю засов.

— Зависит от того, что ты считаешь опасным.

Что-то разрушительное пульсирует в моих венах. Прежде чем я успеваю поддаться порыву, она широко улыбается и произносит:

— Спокойной ночи, Орион.

Когда она произносит моё имя таким голосом… Чёрт, всё уже решено.

Этого никогда не будет достаточно.

Я придвигаюсь чуть ближе и отпираю ворота, проворачивая засов три раза, словно пытаясь этим движением усмирить бушующие в голове тревожные порывы.

— Просто чтобы между нами не осталось недомолвок, — говорю я, вновь притягивая её взгляд. — Я тоже вижу, как ты на меня смотришь, Коллинз.

В её дыхании слышится едва уловимая хрипотца. Она прижимает руку к груди, и я замечаю изящное созвездие на её запястье.

Игра с огнём.

Под её взглядом, полным ожидания и немого вопроса, во мне рождается чувство глубже любого безрассудства. Я заставляю себя сглотнуть, потерявшись в её бездонных глазах, где танцуют пылинки и отблески далёких звёзд.

— Спокойной ночи, Коллинз, — хрипло шепчу я ей на ухо и открываю ворота, позволяя ей уйти.

Грудь сжимается, когда я смотрю, как она удаляется, а ночь постепенно скрывает её из виду, пока она окончательно не растворяется во тьме.

В астрофизике всё тёмное — попросту неизведанное.

А Коллинз Холбрук — тёмная, непроглядная тайна.

Тревожный гул в моей голове яростно вопит о том, насколько это чертовски опасно, и всё же это не помешало мне броситься вслед за этим чувством прямо с самой крутой скалы.

Чёрт, ещё задолго до того, как она окликнула меня, я уже балансировал на краю, едва удерживаясь кончиками пальцев.

● | ∥ φ ★

Когда возвращаюсь в обсерваторию, уже поздно. Всё осталось именно так, как я оставил, но при этом всё кажется иным. Необратимо изменившимся из-за одного-единственного момента, события, способного исказить само пространство и время.

Я кладу астролябию на стол, стягиваю изодранную перчатку и вдруг замираю. Мой взгляд приковывает монитор.

Экран погас, лишь тонкая полоска текста светится бледным светом. Освещённое имя, от которого у меня замирает дыхание.

— Чёрт возьми, — шепчу я, пульс бешено колотится в венах.

Долгое мгновение я просто стою, скованный оцепенением. Недоверие и страх парализуют меня, пока из горла не вырывается горький смешок.

Сомнения впиваются в сознание: что это было — химическое притяжение, сила гравитации или просто игра моего собственного разума? Мои чувства были реальностью или лишь бездонной пустотой, пожирающей всё, что приближается слишком близко?

Ярость сковывает мои мышцы, я наклоняюсь и выключаю экран.

Срываю вторую перчатку и беру «похититель звёзд». Его привычная тяжесть ложится в израненную ладонь. Впервые мне не хочется смотреть на небесного охотника, мой взгляд прикован к восходящему Змееносцу.

Тринадцатое созвездие.

Большой палец скользит по пустому углублению, где должна находиться планка. Ощущение потери отзывается острой болью. Я сжимаю прибор крепче, а в голове сплетаются воедино отголоски её мелодии, шум прибоя, вой ветра и ритмичное биение её сердца.

В попытке обрести хоть крупицу контроля я выстукиваю пальцами чёткий ритм по латуни — двенадцать ударов подряд. Повторяю это навязчивое движение… пока лёгкий тремор безымянного пальца не добавляет ещё удар.

Тринадцатый.

Неоспоримое присутствие аномалии, вторящей этому надломленному ритму.

Латунь врезается в кожу, и я принимаю боль, ощущая, как тёплая кровь наполняет горящую ладонь.

В астрономии есть горькая истина. Мы можем любоваться сиянием звезды, восхищаться её красотой и лишь потом понять, что её свет — всего лишь отголосок, дошедший до нас спустя века после того, как сама звезда давно погасла.

— Чёрт, — ругаюсь я, чувствуя жгучую боль.

Если я могу думать только о том, как бы поцеловать Коллинз, когда она рядом, то как, чёрт возьми, я должен её убить?

Апофения (сущ.): склонность обнаруживать значимые закономерности и связи между несвязанными или случайными явлениями — например, видеть лица в облаках или знакомые очертания в тенях. Понятие введено психиатром Клаусом Конрадом в 1958 году.