ГРАВИТАЦИЯ

Нельзя винить гравитацию в том, что ты влюбился.

— Альберт Эйнштейн

ОРИОН

Сквозь панорамное окно обсерватории я навожу монокуляр на Коллинз, идущую по усыпанному листвой внутреннему двору. Бескрайнее, чистое океанское небо манит меня к себе, но я не в силах оторвать взгляда от захватывающего вида внизу.

Опершись плечом о прохладное стекло, я крепче сжимаю в руках компактный телескоп. Линза, которую я недавно отшлифовал, дает безупречное изображение — Коллинз кажется настолько близкой, что об нее можно обжечься.

Ее ноги обнажены ниже подола стильной юбки, где восемь маленьких пуговиц удерживают складку ткани, а пиджак костюма заканчивается на дюйм выше края юбки. Это достаточно провокационно, чтобы отвлекать, и в то же время безупречно профессионально скроено под ее миниатюрную фигуру.

Темные локоны покачиваются вдоль изгиба спины, пока она уверенно движется к арочной колоннаде, и даже пасмурный день бессилен приглушить ее ослепительное присутствие. Как бы она ни старалась, ей невозможно раствориться в окружающем пейзаже. Она приковывает к себе всё внимание одним лишь своим дыханием.

Осознает это Коллинз или нет, но само ее присутствие нарушило привычный порядок. Я наладил работу этого института так же тщательно, как калибрую каждый прибор в своей обсерватории, и теперь я буквально кожей чувствую возникшие помехи.

Исходящая от нее вибрация прошибает меня насквозь, подобно тектоническому разлому.

Стоит мне уловить мягкое эхо ее голоса или почувствовать на себе ее взгляд в другом конце помещения, как ребра сдавливает, а грудная клетка словно проваливается внутрь, превращая каждый вдох в мучительную боль.

Этого должно быть достаточно.

Я наблюдаю за тем, как она проходит под сводами одной из каменных арок. Она достает телефон и рассеянно опирается ногой о колонну позади себя, застыв в позе столь же непринужденной, сколь и соблазнительной, со слегка разведенными коленями. Она настолько пленительно прекрасна в этот момент, что мне становится почти стыдно за то, что я подглядываю.

Почти.

Под кожей шевелится нечто темное и опасное. Она стоит в тёмном переулке в полном одиночестве, такая беззащитная, но будто нарочно провоцирует судьбу. Эта мысль бередит какую-то глубинную потребность, лишь сильнее разжигая внутренний огонь.

Находить облегчение становится всё труднее. Я гоняюсь за вспышками адреналина, выжимая из мотоцикла всё возможное, пока встречный поток не вытесняет тревогу из моих вен и не притупляет ноющую боль в костях. И всё же пустота внутри меня лишь ширится, а этот коварный голод становится всё сложнее утолить.

Потому что, черт возьми, это уже ненормально. Изнывать по женщине, которая каждым моим болезненным вдохом напоминает, как опасно я близок к потере контроля.

И, словно в подтверждение этой мысли, я замечаю Прескотта, приближающегося к ней сбоку. Моя спина напрягается, стоит ему вторгнуться в ее личное пространство и склониться слишком близко — и меня охватывает внезапное, навязчивое желание выпустить ему кишки его же собственным штангенциркулем.

— Гребаный ублюдок, — бормочу я.

— Даже самые невыносимые ублюдки не заслуживают, чтобы им портили оборудование.

Раздраженное ворчание Лео еще сильнее закручивает узел ярости у меня внутри.

— Некоторое оборудование просто не соответствует требованиям, — бросаю я. При звуке его измученного вздоха уголок моего рта дергается в усмешке.

Я чувствую, как он приближается к окну, и мое раздражение вспыхивает с новой силой. Лео — единственный, кому дозволено находиться в этой части обсерватории, и то лишь потому, что он президент, а я еще не придумал способа, как от него избавиться.

Пока не придумал.

Я опускаю окуляр, но не раньше, чем он понимает, за кем именно я наблюдаю внизу.

— Знаешь, толика профессионального соперничества обычно идет на пользу, — замечает он, смотря через мое плечо. — Но это уже чересчур, друг мой.

Охваченный яростным желанием задушить его кишками Прескотта, я с гулким лязгом бросаю прибор на металлический стол и отхожу в сторону.

— Магниты были смещены, синхронизация луча нарушена, — говорю я, предлагая хоть какое-то объяснение. — Это было небезопасно.

— В таком случае тебе следовало просто перезаписать программу для выравнивания луча и настройки магнитных потоков, — говорит он с этой своей бесящей логикой, — исправить любые аномалии. А не срывать презентацию.

Исправить любые аномалии.

Я тру затылок, часто моргая, чтобы унять нарастающее давление в голове.

— Когда система обнаруживает аномалию, она требует полной остановки, — произношу я, но эти слова уже не адресованы ему.

Мой взгляд приковывается к экрану в углу. Я отстукиваю пальцами по бедру в такт его непрерывному мерцанию — один, один, два, три, пять... мысли уносятся прочь, пока алгоритм продолжает поиск.

Лео пристально следит за мной, обеспокоенно нахмурив брови.

— Рай... — в его голосе слышится немой вопрос.

— Да, — я встряхиваю головой. — Это было мелочно с моей стороны. Больше не повторится, — я говорю это лишь для того, чтобы он поскорее ушел.

— Это не должно повториться, — подчеркивает он, и в его тоне звучит явное предостережение. Он берет монокуляр и смотрит на то, что происходит внизу. Повисает затяжная пауза, прежде чем он произносит: — Похоже, Прескотту приглянулась доктор Холбрук. Он встречался с ней сразу после той провальной презентации, — он замолкает, явно пытаясь меня зацепить, а затем добавляет: — Более того, он признался, что считает её сеансы весьма вдохновляющими.

В поле моего зрения появляются тёмные нити.

— Он и семинар по космическому мусору посчитал бы весьма вдохновляющим, — произношу я, с раздражением улавливая в голосе собственнические нотки.

— Что ж, его трудно винить, когда по кампусу дрейфует эдакое «небесное тело», — он усмехается собственной шутке.

Я стискиваю зубы и вырываю прибор из его мясистой руки.

— Ты здесь не для пустой болтовни, Лео. Что тебе нужно? — цежу я, не в силах сдержать ледяную угрозу в голосе.

— Да, — он прячет руки в карманы. — Я пришел сделать тебе предложение в надежде, что мы сможем вернуться в рабочее русло. Я готов принять твои условия, — он прочищает горло. — Я прекрасно понимаю, с какими трудностями ты сталкиваешься, и, если работа в полном одиночестве поможет тебе продвинуться в исследованиях, я переведу команду в сектор RC.

Я вскидываю бровь, ожидая подвоха.

Он перекатывается с пятки на носок.

— Всё, что требуется — это одна-единственная оценочная консультация у доктора Холбрук, — он поднимает руку, прерывая мои возражения. — Всего одна. Это всё, о чём я прошу, Рай. Нет, это не обязательно, но это очень поможет успокоить тех, кто выражает обеспокоенность.

При одной мысли о том, чтобы остаться с ней наедине, у меня в голове словно что-то взрывается. Что-то глубоко внутри вцепляется в меня когтями, скаля зубы. Хотя лёгкое подглядывание может быть своего рода мазохистским развлечением, в конечном счёте оно безвредно. Но держать её в пределах досягаемости…

Это более чем просто опасно.

Лео шумно выдыхает.

— Ты ведь должен мне, — говорит он.

На губах у меня проступает понимающая усмешка. Вот оно что. Он пользуется тем, что считает меня своим должником. Но одна консультация... Это слишком мелкая цена, чтобы уравновесить чаши весов. Я слишком давно знаю своего старого коллегу, чтобы не заподозрить здесь скрытый мотив.

Увидев мой молчаливый отказ, он ругается себе под нос.

— Ради всего святого. Что бы ты ни думал, я пытаюсь помочь. Я даже не прошу тебя готовить материалы для курса. Всем этим занимается твой чёртов староста, вплоть до проверки работ. Я практически спускаю тебе с рук убийство.

Я приподнимаю бровь.

— Ты стал опрометчивым и импульсивным, — продолжает он, не обращая внимания на мой жест. — Ты хоть представляешь, что о тебе говорят преподаватели и студенты? Что ты неуравновешенный.

Я сухо смеюсь, говоря:

— Это что, модное словечко дня?

Он раздражается, задетый за живое. Ему не нравится, когда напоминают, что он стареет и становится ненужным.

Чёрт, нам всем это не нравится.

Но вот чего Лео, похоже, никак не может осознать. Наша эмпатия, наша превозносимая человечность — это слабость, которая не даёт нам достичь того, что в иных условиях было бы невозможно за одну человеческую жизнь.

Лео тяжело вздыхает.

— Им требуется лишь формальное подтверждение, зафиксированное в документах.

Я отрицательно качаю головой, чувствуя, как во мне закипает раздражение.

— Блять, я предоставил это ещё два года назад…

— Да, но после недавних происшествий, — перебивает он, повышая голос на октаву, — ты должен понять меня. Это просто, чтобы снизить риски, — он тяжело выдыхает. — Всё решится внутри организации. Я забочусь о тебе, Рай. Просто пытаюсь удержать тебя здесь.

Я бросаю взгляд на латунную модель Солнечной системы под платформой. Чувствую настойчивое притяжение с каждым механическим оборотом. До солнечного затмения осталось всего два месяца, а я всё это время провёл здесь, в ожидании.

— Ладно, — сдаюсь я, с горечью проговаривая сквозь стиснутые зубы. — Одна консультация.

Лео кивает с явным облегчением.

— Хорошо. Отлично, — он направляется к лестнице, но на площадке останавливается и оборачивается. Тени подчёркивают морщины вокруг его глаз. — Прошло шесть лет, — тихо произносит он, и в голосе звучит сожаление. — Мы всё это время избегали этого разговора, но… То, что случилось с Эммой, — страшная трагедия. Несправедливая и невыносимая. Но ты не виноват. Ты ничего не мог сделать.

Пространство вокруг меня словно наклоняется, выбивая из равновесия. Старые раны вспыхивают острой болью, когда сквозь сознание прокатывается волна поблекших воспоминаний: паника в её голосе, гнетущее чувство беспомощности, жестокий вихрь вины, пока моё тело, сломанное и бесполезное, лежало под звёздами.

Я пытаюсь удержаться, сражаясь с тёмной волной, ревущей в ушах.

Лео раздражённо выдыхает:

— Я к тому, что нельзя наказывать себя вечно. Двигаться дальше — не значит забывать.

— Забывать, — повторяю я с горечью, разминая пальцы и нарочно усиливая фантомную боль сломанных костей. Болезненное напоминание, которое упорно не даёт мне стереть прошлое.

Он задерживается на миг, затем кивает и спускается по лестнице, оставляя меня наедине с моей ненавистью. И меня вновь швыряет в тот день, когда он протянул мне спасательный трос — предложил возглавить кафедру физики и астрономии в Стоунхерсте.

Леонард Бэннер знал меня до того, как я стал позором для науки, объектом насмешек из-за своих теорий, человеком с запятнанной репутацией. Чёрт, это ведь он подтолкнул меня к самым мрачным уголкам моих исследований, его глаза горели от амбиций.

Ну, строго говоря, это было скорее из злобы, чем из-за Лео.

Ничто так не подстёгивает стремление к успеху, как злоба.

И всё же под ледяной решимостью, видимо, ещё тлеет искорка чувств, потому что я решаю, что не буду душить его кишками Прескотта. Просто оставлю их валяться где-нибудь, чтобы он споткнулся.

Словно притянутый гравитацией, я возвращаюсь к панорамному стеклу и вижу, что Коллинз по-прежнему беседует с этим ебучим Юджином Прескоттом.

Ветер усиливается, донося приглушённый гул прибоя. Коллинз вздрагивает, и я гадаю: то ли от резкого осеннего ветра, то ли от хищного взгляда, который ощущает на своей коже.

С каждым днём я чувствую, как тень всё глубже окутывает мой разум. Всё сильнее затягивая меня в пучину какого-то зловещего влияния. Подобно женщине, чей силуэт виднеется в арке и которая, сама того не зная, навлекает на себя опасность, я притягиваю к себе что-то угрожающее и непреодолимое.

Сжимаю руку в кулак, ударяя по оконному стеклу, и меня пронзает воспоминание о том, как она почти коснулась меня в тот первый день. Оно оглушительно звенит у меня в голове, словно инфекция, проникающая в кровь, чем больше я об этом думаю.

Поддавшись порыву, я опускаю руку в карман и прикасаюсь к лежащему там латунному прибору, ощущая его прохладу, в то время как ветерок, проникающий сквозь открытую ставню, немного остужает мою разгорячённую кожу.

Коллинз поднимает взгляд, словно действительно чувствует хищника рядом. Она бросает Прескотту что-то пренебрежительное, а он одаривает её ослепительной, самодовольной улыбкой, прежде чем протянуть руку и сжать её ладонь.

Мои ноздри расширяются, взгляд фокусируется на их соединённых руках. Внутри вспыхивает ярость при виде того, как его кожа касается её кожи. Дыхание застревает в груди, пока она наконец не отстраняется и не исчезает в глубине колоннады, освобождая меня.

Я шумно выдыхаю, потирая затылок.

— Блять, это ненормально, — бормочу я, прижимая ладонь к стеклу и глядя на территорию кампуса.

Скворцы кружат над шпилями, рисуя в небе живые узоры. Их синхронный полёт накатывает волнами — каждый взмах словно отголосок океана, высеченный на фоне угасающего неба. Их траектории сплетаются в безупречные спирали, в ритмы, столь же совершенные, как золотое сечение или числа Фибоначчи.

Словно по сигналу, мои пальцы начинают навязчиво отстукивать ритм по стеклу, машинально, как дыхание, снимая напряжение, ползущее под кожей. Двенадцать ударов, чтобы сохранить хоть какое-то ощущение равновесия и контроля.

С этой возвышенности, где моя обсерватория примостилась чуть ниже самых высоких шпилей, я чувствую себя богом, наблюдающим за своим творением.

А Стоунхерст и есть моё творение.

Когда-то забытый, полуразрушенный осколок науки, он лежал в руинах. Пока я не возродил обсерваторию, не переписал историю астрономии, превратив её в магнит для денег и амбиций.

По правде говоря, мы оба были в упадке: этот безжизненный каркас был на грани разрушения, а моя карьера рушилась, как руины, в море. Оба были заброшены, забыты. Обречены на гниение.

Когда от тебя ждут невероятных свершений, а ты терпишь грандиозный провал — тебя отбрасывают в сторону, хоронят. Заталкивают в самые дальние уголки забвения.

Да, я обязан Лео за тот спасательный трос. Но я уже вернул долг и даже с избытком. К тому же у меня почти не было выбора, когда я пришёл сюда. А его «благотворительность» едва ли была бескорыстной.

Отчаяние заставляет идти на крайние меры.

Когда-то мой коллега больше ценил прорывы и открытия, чем умение впечатлить спонсоров.

Теперь, когда Стоунхерст обрёл престиж, когда деньги и последователи хлынули потоком, свежая кровь оживила пыльные коридоры, он без колебаний предаст меня, лишь бы получить ещё одно крыло для своего института.

Его риск окупился.

А теперь я стал слишком большой угрозой.

Сжав челюсти, я оборачиваюсь к «Руке Бога» — отсылка к Фейнману и его одержимости числами. В центре купола 14-дюймовый рефракторный телескоп Кларка, подаренный университету более полувека назад.

Трубка из латуни и стекла с огранкой направлена в сторону открытого затвора, который приводится в движение системой шестерёнок и противовесов моей собственной разработки. Я забираюсь на алюминиевую лестницу и настраиваю управление, успокаиваясь от привычного вращения механизмов. Этот процесс не требует бесконечных повторений, всё сразу получается так, как нужно.

До моего прихода телескоп собирались передать в музей: Лео почти исчерпал бюджет кафедры, вкладываясь в RC-телескоп. Но я не просто восстановил «Кларк⁷», я расширил его возможности далеко за пределы изначального замысла.

Моя рука скользит по трубе, отгоняя наваждение — те жаркие мысли, что пробудила во мне Коллинз. Это единственное место, где я нахожу покой, спасаясь от навязчивых образов.

Словно насмехаясь надо мной, перед глазами вспыхивает картина, как она сидит на скамейке этим утром, её прекрасные бирюзовые глаза смотрят прямо на меня, и она облизывает палец, чтобы перевернуть страницу книги.

Ощущая, как шатается мир, я запускаю руку в растрёпанные волосы. Из груди вырывается мрачный смех, почти пугающий меня самого. Как бы далеко мы ни продвинулись, как бы ни стремились к эволюции, мы всё ещё всего лишь примитивные, плотские создания.

По правде говоря, меня не должно удивлять это открытие. Если долго лишать себя необходимого, тело найдёт способ получить желаемое — любыми средствами.

Тёмная волна пробегает по спине, пока я спускаюсь по лестнице и устраиваюсь за пультом. Надеваю очки, запускаю зашифрованное приложение и корректирую положение телескопа. По залу разносится успокаивающее гудение, прежде чем прибор фиксируется в нужной позиции.

Когда солнце опускается за горизонт, я пытаюсь вернуть то редкое ощущение покоя.

Часы сливаются в единый поток, пока тьма не окрашивает окна, а отблески ламп не стирают вид. Шея затекает, глаза замыливаются от свечения монитора, я провожу рукой по шраму у линии волос, предчувствуя пульсирующую мигрень, уже стучащую в черепе.

Раздражение вспыхивает жаром, и я резко отталкиваюсь от компьютера. Прежде чем успеваю осознать, что делаю, кресло летит через комнату и с громким звоном врезается в стену.

— Чёрт побери…

Срываю очки и провожу ладонями по лицу. Затем поднимаю взгляд, ища звёзды за потемневшим стеклом.

Вот именно поэтому исследовательскую группу нужно перевести в другое место.

Раньше навязчивые мысли были просто мыслями.

В одну секунду я представлял, как Прескотт валяется на земле весь такой побитый. А потом он действительно лежал подо мной на полу лаборатории.

Резко выдохнув, я надеваю перчатки и направляюсь к защитному люку. Схватившись за металлические перекладины, я поднимаюсь по лестнице, выхожу на мостик и распахиваю дверь, ступая на узкую смотровую площадку, опоясывающую купол.

Вдыхая глубоко, я наполняю лёгкие прохладным, очищающим потоком солёного морского воздуха и хвойной свежести, гася пожар в груди.

Звёзды пылают на чёрном полотне неба. Я ощущаю кинетическое притяжение, ту тёмную энергию, способную разрывать атомы, угрозу для моих костей и органов, едва удерживаемых вместе этой непостижимой материей.

Внизу, на туманном берегу, волны с гипнотическим, мучительным ритмом разбиваются о выступающие скалы. Разбиваются и отступают. Они обрушиваются на пляж с той же неумолимой силой, что и пульсация в моей голове.

Я достаю из кармана астролябию⁸, её компактная конструкция повторяет древний «похититель звёзд», которым пользовались астрономы прошлого, чтобы разгадать тайны светил.

В венах пульс бьёт сильнее, когда мой палец скользит по гравированной эклиптической пластине, следуя за калиброванным циферблатом. По привычке пытаюсь повернуть визирную планку на линейке, и лишь тогда вспоминаю, что её больше нет. Стиснув зубы, я постукиваю пальцем по решётке, пытаясь унять тревогу.

Перевожу взгляд в ночь и сразу нахожу созвездие Орион. Три яркие звезды отмечают пояс⁹ — Альнитак, Альнилам, Минтака — направляя мой взгляд к более тусклому скоплению звёзд на мече, где едва заметно светится туманность, словно белый сгусток крови, истекающий в темноту.

Хотя кружащиеся оттенки синего, зелёного и золотого не видны невооружённым глазом, я давно запомнил это облако пыли и звёздного света.

Те же прекрасные цвета, что в её глазах.

— Блять…

Двигаться дальше — не значит забывать.

Дыхание перехватывает от тяжести слов Лео. Каждый день я разрываюсь, с одной стороны — суть моих исследований, с другой — невыносимая тяжесть воспоминаний. Я будто пытаюсь одновременно и удержать их, и избавиться от них.

Это жестокий парадокс, и он касается не только моей работы.

Я опускаю прибор. Сжимаю так сильно, что его края почти прокалывают кожу сквозь перчатку. Потом резко убираю его в карман.

Хватаюсь за железные перила. Мышцы напряжены до дрожи. Сначала это просто мысль: «А что, если прыгнуть?», но в следующий миг я уже перелезаю через ограждение. Спина прижата к перилам, пальцы впиваются в шершавый металл — это единственное, что ещё держит меня наверху.

Большинство людей никогда не делают то, о чём думают в минуты отчаяния.

Большинство останавливает страх, он не даёт совершить немыслимое.

А для меня это немыслимое стало реальностью. Оно преследует меня днём, как кошмары преследуют проклятых по ночам.

Я наклоняюсь ещё дальше. Чувствую, как гравитация тянет вниз. Пальцы понемногу скользят. Сердце бешено колотится, адреналин обжигает кровь.

И это… опьяняет. Мысль о том, чтобы просто отпустить. Сдаться. Позволить гравитации сделать всё за меня, стоит лишь разжать пальцы. Упасть на скалы.

Рассыпаться в пыль. Стать частью звёзд.

Сквозь шум ветра и рёв волн вдруг пробивается звук. От дурного предчувствия у меня мурашки бегут по коже. Я напрягаю зрение, пытаясь разглядеть что-то за скалой, но всё вокруг окутано густым ночным туманом, пока звук не раздаётся снова.

В следующий миг сомнений нет. Это крик о помощи.

Не просто чей-то крик.

Её крик.

Страх больше не держит меня. Я делаю то, что казалось немыслимым.

И прыгаю.

Сеть нервных клеток в человеческом мозге и космическая сеть галактик.

Хотя физические взаимодействия, лежащие в основе этих двух систем, принципиально различны, их изучение с помощью микроскопических (для нейронов) и телескопических (для галактик) методов выявило поразительное сходство в морфологии. Настолько явное, что неоднократно отмечалось: космическая паутина и сеть нейронов выглядят удивительно похоже.

— Франко Вацца и Альберто Фелетти, «Количественное сравнение нейронной сети и космической паутины»