ОЖИДАНИЕ

Никогда ещё яд не исходил из такого милого места.

— Шекспир

КОЛЛИНЗ

Есть что-то завораживающее в туманном, продуваемом всеми ветрами городе Шорхейвен. Несмотря на его причудливый облик, в его сердце таится меланхолия. Он кажется мрачным.

Даже трагичным.

Его величественные готические здания, окрашенные в приглушённые серые и чёрные тона — холодные, потрескавшиеся, выцветшие, — словно высечены из окружающего их камня безжалостными океанскими ветрами.

Я прохожу через высокие ворота, примыкающие к библиотеке, такой же старой, как и другие возвышающиеся над ней здания. Над головой деревья с красными и жёлтыми кронами образуют неровный навес, их ветви колышутся.

Каждое утро я прохожу полмили по Профессорской дорожке — от общежития до университета. На запястье у меня на всякий случай висит зонтик Ориона. Мой путь заканчивается у каменной скамейки в Западном дворе — месте, которое я считаю своим уже три недели.

В этот день терпкий морской дух переплетается с запахом гниющих листьев. Воздух будто наэлектризован, в нём слышится тревожный отсчёт времени. Глухое тиканье часов на башне сменяется низким рокотом двигателя, возвещающим о его прибытии.

Я ставлю свой светлый кожаный портфель на землю и скрещиваю лодыжки. Открыв книгу на нужной странице, я не свожу с него глаз. За двором, мимо студентов, направляющихся к колоннаде, я вижу, как он слезает с мотоцикла. Он снимает шлем, проводит рукой в перчатке по растрёпанным тёмным волосам, и у меня перехватывает дыхание.

Как ни странно, к своим целям нужно испытывать не только страх, но и восхищение. Их умом. Их мастерством. Их выверенными, расчётливыми действиями.

Нужно даже чуть-чуть влюбляться в них — изучать так, как изучают возлюбленного: запоминая каждую характерную черту. Те качества, что делают их неповторимыми, вплоть до изъянов.

Особенно до изъянов.

Орион — воплощение ночи: от тёмных волос до ботинок с высокой шнуровкой. Лишь глаза цвета морской бирюзы, хранящие отблески звёзд и волн, вносят в этот образ живую краску. Когда он расстегивает кожаную куртку, я замечаю, как ткань угольно-серого костюма обтягивает рельефные мышцы. Прядь волос падает на глаз, прикрывая шрам на лбу.

Нельзя отрицать, что Орион прекрасен. Его тело, его черты лица. Его разум.

За пару недель наши встречи превратились в игру взглядов и мимолетных улыбок. прощупала почву: выучила его привычки, распорядок, жесты. Стала его тенью, будто в странном ритуале привлечения. Бросала крохи внимания, словно наживку.

Я не представляю угрозы.

Каждый наш взгляд — послание. Столько смысла в его глазах, в напряжённой линии челюсти, в едва заметном изгибе губ. Каждый напряжённый, почти осязаемый контакт — это ход на нашей доске, как будто два противника стоят лицом друг к другу, медленно приближаясь.

Непринуждённо провожу пальцами по свежеокрашенным волосам. Ежедневно проверяю корни и держу наготове два флакона краски холодного чёрного оттенка.

Орион видит смысл в гармонии симметрии. Как птицы, что вьются над остриями шпилей, плывут единым потоком, словно небо зеркалит океан, повторяя его ритм.

Переворачиваю страницу, касаясь пальцем звёзд на запястье. Татуировка осталась с прошлого. Я могла бы скрыть чернила, но куда проще поддерживать легенду, когда смешиваешь правду с ложью.

Пусть он видит во мне дерзкую соблазнительницу, способную нарушить его порядок. Этого хватит, чтобы понемногу выбивать его из колеи.

В психологическом профилировании есть своё искусство: выстраивать связи на доске расследований — точно так же, как созвездия складываются в узоры из звёзд. По иронии, в данном случае буквально звёздная паутина и есть карта убийств.

В ту ночь на пляже, когда Дарби назвал моё открытие совпадением, сказал, что существуют миллиарды звёздных узоров... это казалось невозможным. Хотя, как я вскоре выяснила, официально на небесной сфере выделяют восемьдесят восемь созвездий.

Сложно.

Но не невозможно.

Разметив цепочку убийств вдоль небесного пути, то поняла, что не только жертвы были расположены в точности как зодиакальные созвездия — дата каждого преступления совпадала с космическим событием: метеоритным дождём или выравниванием планет.

Место. Событие. Жертва. В этом был узор.

Его узор.

Схема, которая помогла вычислить, где он нанесёт следующий удар. Погрузившись в астрологию и — о боже — астрономию, я пришла к единственному логичному выводу: нужно сосредоточиться на грядущих событиях.

Я поднимаю глаза на баннер над двором: «СИМПОЗИУМ ПО ИЗУЧЕНИЮ СОЛНЕЧНОГО ЗАТМЕНИЯ».

В тот момент, когда я увидела на звёздной карте проекцию затмения, я почувствовала, что всё встало на свои места. Это было не астрологическое, а астрономическое явление. Тот самый путь, который солнце проходит по небосводу сквозь каждое созвездие.

Его ритуал близится к завершению, к финалу, который наступит, когда солнце погрузится во тьму.

И я последовала за полосой полного затмения через все крупные и малые города, пока, наконец, не оказалась в Шорхейвене.

Опускаю руку в карман пальто, касаясь пальцами прохладного латунного артефакта, найденного на месте преступления в Бетани-Бич. Именно эта маленькая улика в итоге привела меня к одному из ведущих астрофизиков мира.

На латуни выгравированы три потертые буквы: «ОСУ» — эти инициалы в точности соответствовали Обсерватории Стоунхерстского университета.

Как только у меня появилась зацепка, оставалось лишь выследить охотника на его же территории.

Чтобы обеспечить себе место здесь, я исключила из рассмотрения резюме всех остальных кандидатов.

И хотя эта улика могла принадлежать практически любому сотруднику кафедры астрономии, чем пристальнее я присматривалась к нему, тем точнее этот человек вписывался в психологический портрет.

Закон непрерывности служит для изучения того, как развивается психика человека. Поскольку наши мысли и поступки взаимосвязаны, с течением времени чувства и поведение начинают подчиняться устойчивым закономерностям.

Точно так же наше детство формирует поступки в зрелом возрасте, а наши реакции на определенные ситуации обнажают скрытые черты характера и прошлые травмы.

До того как Жнец совершил первое убийство, в жизни этого блестящего человека произошло некое переломное событие; оно изменило его, запустив роковую цепь происшествий, сложившихся в единую масштабную схему.

Схему серийного убийцы.

Позвоночник прошибает легкая дрожь, и я кожей чувствую тот миг, когда его взгляд останавливается на мне. Я всегда знаю, когда Орион наблюдает за мной, ощущая его взгляд, скользящий по моему телу.

Это первобытное влечение хищника и жертвы, инстинктивное предчувствие затаившейся угрозы.

Заправив выбившуюся прядь волос за ухо, я бросаю взгляд сквозь каменные своды арок в сторону парковки — и мои глаза встречаются с его глазами.

Орион стоит, прислонившись к своему мотоциклу, скрестив руки на груди.

Даже с такого расстояния я вижу, как едва заметно приподнимается уголок его рта — эта полуулыбка нарушает его обычную сдержанность, словно случайный луч света, прорезающий ночную тьму.

Пульс учащается, а под кожей вспыхивает жаркая волна. Даже поддаваясь его неоспоримому обаянию, я ни на миг не забываю об угрозе, таящейся за этой обманчивой красотой.

Его коварная, педантичная натура. Темные, непреодолимые влечения его души. Эти черты проявляются во всем: в плотно прилегающих перчатках, которые он никогда не снимает, в маниакальном стремлении к совершенству и в одержимости собственными исследованиями.

И всё же мне довелось заметить едва различимые трещины в его безупречном самообладании. Проблески нестабильности и уязвимости, вспышки безрассудных порывов. За его высокими каменными стенами тлеет скрытая боль; вспыхивая, она обнажает нечто сломанное в самой его сути, нечто поврежденное. Порой мне становится больно даже просто смотреть на Ориона — кажется, как бы отчаянно он ни старался, ему никогда уже не исцелиться.

Именно из-за этого противоречия он не похож на прочих хищников его породы.

У него есть свой срок.

Бьют куранты на часовой башне, и когда мой охотник отвлекается, я закрываю книгу и поднимаюсь со скамьи. Прохожу под своды колоннады, ощущая волну напряжения еще до того, как в поле зрения появляется доктор Бэннер.

Он шагает мне навстречу, его движения так же резки, как и его тон.

— Доктор Холбрук, на пару слов.

Несмотря на тревогу, пронизывающую нервы, я заставляю себя улыбнуться. К несчастью, я знаю, о чем он хочет поговорить.

С тех пор как я здесь, мне приходилось улаживать конфликты из-за украденных обедов. Консультировать коллег по вопросам депрессии и выгорания; я сделала оценочные консультации едва ли не каждого сотрудника факультета, кроме Ориона.

— Уверен, вы уже слышали о вчерашней презентации, — говорит Бэннер. Заметив моё замешательство, он добавляет: — Ускоритель частиц… первый пробный запуск для спонсоров.

— Ах да, — я киваю, улыбаясь еще лучезарнее. — Надеюсь, всё прошло успешно?

Он выдыхает, и его плечи поникают.

— Нет. На самом деле, — его взгляд сужается, — похоже, кто-то вмешался в программное обеспечение. Произошло переназначение, из-за чего система вышла из строя в тот момент, когда доктор Прескотт включил её.

Проклятье, Орион.

Пульс учащается, отдаваясь в ушах гулкими ударами.

— Это досадно…

— «Досадно» — это еще слабо сказано, — он издает короткий, лишенный веселья смешок. — Эта выходка не только ударила по бюджету университета, она поставила под угрозу наши исследования. Мы просто… мы больше не вынесем новых потрясений.

Как и всегда, я кожей чувствую тот миг, когда он смотрит на меня. Я перевожу взгляд в дальний конец галереи: там, прислонившись плечом к изваянию ангела, стоит Орион. Он сжимает в руке шлем, мерно постукивая по нему пальцами. Сосредоточенно следит за нашим разговором, даже не пытаясь скрыть своего любопытства, а его губы замирают в лукавой полуулыбке.

Я крепче сжимаю стальную ручку зонта, того самого, что он дал мне, чтобы укрыться от ливня. Вспоминаю, как он стоял передо мной под дождем. Статный. Поразительный. Защищающий — но в этой защите сквозило собственничество.

Когда самка светлячка замирает в ожидании, она не просто ждет, чтобы ее впечатлили; она изучает своего избранника. Запоминает ритм его вспышек. Расшифровывает намерения, скрытые в его сигналах.

А сигналы Ориона слишком нестабильны. Если только у него не было более глубокой цели, когда он выводил из строя прибор, то его опрометчивое поведение не вяжется с образом дотошного хищника, которого я изучала годами.

— Доктор Холбрук, — голос Бэннера возвращает меня к реальности. — Мне нужно знать, сколько еще продлится этот период оценки. Прошло уже почти три недели.

Соединив ладони, я потираю большим пальцем едва ощутимый пульс на запястье.

— Я уже ввела меры безопасности и завершила подготовку протоколов для симпозиума вместе с доктором Прескоттом, — отвечаю я, сохраняя нейтральный тон. — Есть ли какие-то подвижки с переводом исследовательской группы из главной обсерватории?

— К сожалению, совет не слишком горит желанием что-то менять, — он переступает с ноги на ногу и шумно выдыхает. — Буду с вами откровенен. Доктор Найт, возможно, совершил в своих исследованиях некий прорыв, который прославит Стоунхерст на весь мир. Совет полагает, что перевод доктора Прескотта из обсерватории сейчас нецелесообразен.

Ледяной холодок тревоги пробирает меня насквозь. У них на Ориона свои планы.

— Понимаю, — отвечаю я.

Бэннер придвигается ближе, понижая голос до шепота.

— Мне тяжело это признавать, но если ваши методы не приносят плодов, нам могут потребоваться более решительные меры, — с тяжелым вздохом он извлекает из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги.

Я настороженно принимаю документ и медленно разворачиваю его.

— Если честно, идеальным вариантом стало бы отсутствие доктора Найта на симпозиуме. Если бы его каким-то образом… задержали, — он примирительно поднимает руку, словно это лишь невинное предложение. — Поместили под наблюдение, исключительно на время.

Я пробегаю глазами по тексту. Это направление на принудительное психиатрическое обследование в стационаре. Даты которого по счастливому совпадению приходятся как раз на время проведения симпозиума. Внизу уже напечатаны мое имя и полномочия, не хватает только подписи.

И вот он — их истинный замысел.

Бэннер нанял меня, чтобы сделать «козлом отпущения». Моя единственная задача здесь — признать Ориона психически нездоровым и добиться его отстранения.

— Это слишком рискованно, — продолжает Бэннер, пытаясь оправдаться. — Мы не можем допустить никаких инцидентов или вмешательств во время симпозиума.

Я кладу документ в карман своего портфеля и невольно бросаю взгляд в сторону Ориона, идущего по дорожке, пытаясь унять неприятную боль в животе.

— Я вижу, как сильно это на вас давит, — говорю я, стараясь придать своему тону нотку сочувствия. — Особенно учитывая, какой вклад внёс доктор Найт.

Бэннер отводит взгляд, но я успеваю заметить в его глазах проблеск вины.

— Черт возьми, — бормочет он. — Я просто надеюсь, что Рай вернется.

Я нежно кладу руку ему на плечо.

— Вы упоминали, насколько напряжённой может быть эта сфера, — напоминаю я ему.

— Дело не только в этом, — говорит он почти самому себе. — Может быть, он просто не смог оправиться от такой потери.

Я убираю руку.

— Не понимаю. В его досье об этом ничего не сказано.

Он невесело усмехается.

— Ещё бы. В нашей сфере такого допустить нельзя, одно лишь подозрение в нестабильности может разрушить карьеру, — он выпрямляется и отстраняется. — Я делал всё возможное, чтобы защитить его, но иногда мне кажется, что Рай одержим этой идеей разрушения.

Я крепче сжимаю ручку портфеля, чувствуя, как учащается сердцебиение.

— Если мой метод не сработал, возможно, пришло время попробовать более прямолинейный подход.

Бэннер неохотно кивает в знак согласия.

— Не стоит винить себя. В научных кругах полно секретов, — он опускает взгляд на мой портфель, подчеркивая свою мысль, а затем натянуто улыбается. — Хорошего дня, доктор Холбрук. Уверен, мы скоро снова поговорим.

С этими словами он уходит, оставляя меня стоять в колоннаде. Я медленно выдыхаю, ослабляя хватку на зонте. Пульс отдается в кончиках моих пальцев.

— Чёрт, — бормочу я.

Я оборачиваюсь и вижу, как Орион пробирается сквозь толпу студентов, не сводя с меня глаз. Приближаясь, он с любопытством разглядывает меня, как насекомое, у которого только что оторвали крылья.

— Вы выглядите обеспокоенной, доктор Холбрук, — замечает он, наклоняясь ко мне так близко, что его плечо едва не задевает моё.

По моим венам разливается жар, когда я поворачиваю голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Вы всегда так наблюдательны, доктор Найт.

В его глазах мелькает веселье. Он проводит рукой в перчатке по губам и уходит. Дойдя до арочной колонны, он оглядывается через плечо.

Улыбается.

И эта улыбка... Немного жестокая, немного голодная. Немного слишком красивая. От неё у меня сжимается сердце, а кровь приливает к голове. Это физиологическая реакция на моего избранника.

Но если роковая самка-светлячок может позволить себе роскошь выжидать, то я больше не могу.

Прежде чем он исчезает из виду, я улыбаюсь ему в ответ, прижимая зонт к груди, как будто я хочу его защиты. Будто это то, в чём я нуждаюсь.

Искусство обольщения — это не просто психологическая уловка, это момент, когда сердце добровольно сдается в плен.

По словам Бэннера, травмирующее событие в жизни Ориона — не единичный эпизод, урон куда глубже, чем кажется на первый взгляд, трещины идут гораздо дальше поверхностных сколов.

Чтобы приблизиться к нему, мне нужно больше, чем просто зеркалить его поведение. Я должна обнажить и собственные трещины — позволить ему увидеть линии разлома внутри меня.

Обычно, я бы привлекла его внимание, создавая интимные моменты и становясь для него якорем с помощью едва заметных прикосновений. Я сливалась бы с его положительными, приятными эмоциями.

Ведь когда объект начинает полагаться на тебя как на источник удовольствия, холодное лишение внимания причиняет ему боль.

А боль — это идеальный инструмент для дрессировки души.

Но вот с Орионом загвоздка, он не любит, когда к нему прикасаются. Лишённая этого базового инструмента, я вынуждена искать нестандартные решения.

Направляюсь в сторону офиса. Звук каблуков о песчаник отстукивает чёткий ритм, синхронизируясь с пульсом.

Будь то защита или собственничество, мой охотник — хищник, существо, которым движут инстинкты и первобытные порывы, которые он не может отрицать. Хотя Орион и не похож на других представителей своего вида, у всех хищников есть одна и та же врождённая слабость.

И ничто так не привлекает хищника, как запах раненой добычи.

Если я приманила одного монстра, то смогу приманить и другого.

Когда ключевая информация поглощается бездной, само понятие прошлого может разрушиться. Мы уже не можем быть уверены, что знаем свою историю. Наши воспоминания могут быть иллюзией.

— Стивен Хокинг, о парадоксе информации в чёрных дырах