СВЕТЛЯЧОК

Во Вселенной больше звёзд, чем песчинок на всех пляжах Земли.

— Карл Саган

КОЛЛИНЗ

Моя жизнь разделилась на «до» и «после».

До того, как я сделала последний вдох, — и до него.

Мы не должны быть настолько хрупкими, чтобы один-единственный момент за всю нашу жизнь мог нас изменить. Но такова жестокая реальность, с которой в конце концов сталкивается каждая жертва преступления: мы понимаем, насколько на самом деле хрупки, когда оказываемся во власти бури.

Я сжимаю руку в кулак до тех пор, пока ракушка не рассыпается. Хрупкий спиралевидный панцирь превращается в меловые крошки у меня на ладони, и я роняю осколки на песчаную дюну.

С обречённым вздохом провожу рукой по брюкам и отправляю сообщение Лорел. Она начинает волноваться, если я не отзваниваюсь, когда работаю над делом. Она уже на пенсии, и много лет не является моим психотерапевтом, но для меня она всегда была важным человеком в жизни.

Семьёй.

Именно доктор Лорел Монтгомери сняла завесу и вдохнула новую жизнь в мои лёгкие.

Она спасла меня — и не только в одном смысле этого слова.

Я убираю телефон в шерстяное пальто, давление в груди ослабевает настолько, что я могу сосредоточиться на месте преступления внизу.

Он не просто так выбирает обширные пространства. Прямо на открытом месте, так беззащитно.

Это сделано намеренно.

Большинство ритуальных преступников выбирают уединённые места, чтобы избавиться от жертв — например, леса. Хотя такие места обычно знакомы преступнику и могут привести следствие к нему, он всё равно верит: там меньше шансов, что труп обнаружат. Деревья создают ложное ощущение безопасности, уединение, тайну.

Эта мысль вызывает нежелательный мысленный образ — пыльные зелёные ветви и запах земли.

Но он не такой. Он не жаждет зрителей, он не хвастается и не глуп. Он не хочет, чтобы его поймали, несмотря на выбор общедоступного места. У него есть своя причина, и эта причина кроется где-то вдоль этого побережья.

Я отрываю взгляд от останков жертвы и смотрю на потемневший берег. Ночь слишком густая, разглядеть удаётся лишь звёздное покрывало, рассыпанное по полуночному небу. Бледный полумесяц частично скрыт за пеленой облаков. Грохот разбивающихся о берег волн соперничает с резким ветром, который срывает с дюн хрупкую траву и морской овёс цвета опилок и бросает пряди моих распущенных волос мне в лицо.

Ночь кажется неистовой.

— Чёрт, они уже устанавливают прожекторы, — рядом со мной появляется специальный агент ФБР Зик Дарби. Его высокая коренастая фигура заслоняет суету на месте происшествия.

Я не отрываю взгляда от океана, моргаю, пытаясь удержать в поле зрения горизонт — ту едва заметную линию, где море встречается с небом. Словно оптическая иллюзия: чем дольше я смотрю на эту грань, тем сильнее она размывается, растворяется.

Дарби прав. Как только криминалисты включат эти яркие прожекторы, мы утратим точку зрения преступника, и наша оценка разом расплывётся, словно исчезающий горизонт.

В груди нарастает тревога, возникает острое желание отыскать новый фрагмент головоломки, пока он не потерялся навсегда. Страх, что это может быть мой последний шанс его найти, перехватывает дыхание — так же, как очередной порыв ветра над дюнами.

Серийные преступники не прекращают убивать. У них часто наступает период затишья, либо их сажают за другие преступления. Но он не такой.

Он что-то ищет. И я боюсь, что как только он найдёт это и завершит свой ритуал, след приведёт нас в тупик.

— Зато места, где он оставляет тела, всегда живописные, — замечает Дарби, оглядывая тёмные дюны.

— Обязательно отправим ему благодарственное письмо за такую заботу.

Мой сарказм вызывает у агента недовольный взгляд.

— Какая же ты умная, — он качает головой. — Я просто имел в виду, что нам хоть не приходится шерстить по мусорным контейнерам или свалкам. А я делал это больше раз, чем хотелось бы вспоминать.

Несмотря на жуткую обстановку, у меня невольно проступает лёгкая улыбка. И правда. В местах преступления этого убийцы есть своеобразная элегантность, некая утончённость. Это говорит о его уверенности — вот почему он оставляет жертв на виду, не боясь, что его поймают.

Он бесстрашен, но не безрассуден.

Когда копаешься в грязи и мерзости очередного дела, начинаешь ценить хорошо продуманное преступление — даже его художественную сторону.

И хотя искусство не всегда прекрасно, оно всегда интересно.

Изуродованное тело, лежащее внизу в углублении среди песка, — яркий тому пример. Это не просто место, где преступник избавился от жертвы.

Это место убийства.

Он действует быстро, методично. И каждый раз быстрее и эффективнее, чем в предыдущий. Он превратил свой ритуал в тщательно выверенную науку.

С самого начала этого дела я утверждала: место имеет ключевое значение. Я уверена, что выбор жертв связан с локациями не меньше, чем с самими жертвами.

Первая была обнаружена в пустыне Аризоны — захороненная. Останки настолько сильно обгорели, пальцы были отрезаны, что местным службам потребовались недели, чтобы установить личность.

Как только СМИ обнародовали историю об убитой, он перестал утруждать себя сокрытием следов. Вскоре по всей стране начали находить новые тела. Потребовалось два года, чтобы связать эти дела между штатами и разными юрисдикциями.

Суть в том, что он не привязан к какой-то одной территории — из-за этого практически невозможно предсказать, где он объявится в следующий раз.

Последнюю жертву — мужчину, европеоидной расы, около пятидесяти пяти лет, местного жителя — обнаружили четыре часа назад. Нашла его сотрудница службы охраны природы, которая обследовала прибрежную междюнную впадину. Я знаю этот термин только потому, что она без конца его повторяла, ругая федералов за то, что что они вторгаются в среду обитания.

Тело даже не успело полностью окоченеть, а наш самолёт уже приземлился в Солсбери. Оттуда нужно было проехать сорок пять минут до прибрежного городка Бетани-Бич, а затем ещё пройти десять минут до государственного парка «Делавэр-Сишор», где участок барьерного острова ограничен с одной стороны Атлантическим океаном, а с другой — заливом Рехобот. Судя по всему, это одно из немногих мест, где ещё можно увидеть редкого светлячка Бетани-Бич.

Мысли замыкают круг. Я опускаю руки в карманы пальто и поворачиваюсь к Дарби:

— Давай используем ту сотрудницу охраны природы, — говорю я.

Он хмурит брови, сужая тёмные глаза, а потом хмыкает, уловив суть моего замысла.

— Господи, ну ты даёшь, Хол. Только не начинай тут со своей тёмной психологией.

— Я уже говорила — это псевдонаука, — произношу я, кажется, в сотый раз. — Не моя методика.

Формально, исследования тёмной психологии и её приёмов действительно существуют и подтверждены. Манипуляция, обман, убеждение — любые психологические техники, применяемые в целях эксплуатации и контроля.

Чтобы противостоять им, нужно уметь распознавать такие тактики.

— Да-да, но я не услышал опровержения, — подшучивает Дарби, хотя по глазам видно, что он забавляется. — Интересно, сколько раз ты применяла на мне свои колдовские чары, — его голос становится серьёзнее: — Ты разозлишь Маккалистера, если не будешь осторожнее.

Я вызывающе приподнимаю бровь.

— Только если ты скажешь ему, что это была моя идея.

Он качает головой, но на его загорелом лице по-прежнему играет коварная ухмылка. С тех пор как мы начали работать над этим делом чуть меньше двух лет назад, полевой агент стал моим самым близким напарником.

— Её зовут доктор Лансер, — говорю я ему. — Она выступает за то, чтобы этот особый вид светлячков был внесён в список исчезающих видов. Я уверена, что гигантские прожекторы ещё больше нарушат их естественную среду обитания.

Как по команде, ветер доносит до нас пронзительный голос доктора Лансер, которая рассказывает агенту Вальдесу о брачных привычках самки светлячка, или, как она его называет, роковой самки светлячка. Заинтересовавшись, я наклоняю голову, чтобы лучше усвоить некоторые факты.

С обречённым вздохом Дарби натягивает на запястье плетёный кожаный браслет и кивает.

— Я разберусь. Только не вытворяй ничего, пока я не вернусь, — предупреждает он.

Я прикладываю указательный палец к груди, словно клянусь.

Он хмурится.

— Это даже не то место, где у тебя сердце.

Когда он уходит, я вдыхаю солёный воздух и размышляю над иронией его слов. Правда в том, что, несмотря на слухи о моей бессердечности, я всегда размышляю о расположении этого пустотелого органа в моей груди.

Если бы Лорел была здесь, она бросила бы на меня понимающий взгляд — тот самый, наполненный напряжённой тишиной нашей последней сессии перед тем, как меня приняли в Программу По Задержанию Особо Опасных Преступников ФБР.

Я поднимаю свой тонкий кожаный портфель и перекидываю ремень через плечо. Шагая по рыхлому песку, направляюсь к дюне, за которой находится оцепленное место преступления. Оградительная лента отделяет низменную впадину между песчаными холмами.

Показываю офицеру на посту удостоверение, висящее на шейном ремешке, затем пригибаюсь под жёлтой оградительной лентой. Двое агентов ФБР в стандартных чёрных костюмах беседуют с главным судебно-медицинским экспертом — его профессию легко определить по тактическим брюкам цвета хаки и рубашке с воротником, украшенной эмблемой окружного бюро судмедэкспертизы.

Ускользнув от доктора Лансер, агент Вальдес приветствует меня лёгким кивком. Его призвали к этому делу из Отдела Поведенческого Анализа в прошлом году, когда число жертв перевалило за десяток.

В Национальном центре ФБР по анализу насильственных преступлений, или «НЦАНП», есть несколько отделов. Один из них — Отдел Поведенческого Анализа (ОПА), а другой «ПЗНП» — Программа Задержания Насильственных Преступников.

Я работаю аналитиком в рамках «ПЗНП». В мои обязанности входит расследование серийных преступлений, я провожу углублённый анализ и составляю отчёты о Криминологическом Исследовании. Я предоставляю следователям все значимые данные: географические сведения; профили и списки подозреваемых; информацию о жертвах. А также веду самую большую и полную на сегодняшний день базу данных о лицах, совершивших насильственные преступления — «ПЗНП-ВЕБ».

Убрав шнурок с удостоверением под пиджак, я достаю планшет, а затем опускаю портфель на землю, зная, что этот песок попадёт в каждую щель кожаного портфеля и будет преследовать меня ещё несколько недель.

Несмотря на ветер, тело жертвы хорошо сохранилось. Песок тонким слоем покрыл тело и образовал вокруг него что-то вроде стены песчаного замка. На его голенях видны следы от клешней и укусов крабов-скрипачей и других ракообразных.

Издалека кажется, что он просто упал с крутого склона и разбился насмерть. При ближайшем рассмотрении становится ясно, что это жестокое убийство, которое связывает это преступление с убийствами Жнеца — прозвище, которое ФБР не смогло скрыть от СМИ, — за последние пять лет охватившими девять штатов.

С жертвы сняли одежду. Его руки и ноги пронзены стальными стержнями, похожими на шампуры, которые пригвоздили его конечности к земле, как насекомое к доске. Но своё прозвище преступник получил именно из-за того, чего не хватает на теле.

Голова была отделена от тела и унесена с места преступления.

Собрана.

Это не просто почерк преступника, это его визитная карточка.

По моей коже пробегает дрожь, когда я вижу точные, аккуратные надрезы вдоль позвонков жертвы.

— Гриффин Клэйн Андерс, — произносит Вальдес, подходя сбоку. — Только что идентифицировали отпечатки. Серийный преступник. В розыске по многочисленным обвинениям в похищениях и убийствах. Честно говоря, это одни из самых чудовищных дел, что я видел. Бюро активно разыскивало его с тех пор, как он исчез с радаров три года назад, никак не могли взять, — он пожимает плечами и хмыкает. — До сегодняшнего дня.

Я поднимаю взгляд на его напряжённое лицо — бледный лунный свет подчёркивает резкие черты, седеющие волосы растрепаны ветром.

— Есть связь с предыдущими жертвами?

Он качает головой, достаёт телефон и листает обновления.

— При первичном анализе ничего не всплыло. Китс сейчас проводит углублённую проверку. Но вряд ли что-то найдётся.

Я коротко киваю. Если не считать истории тёмного прошлого, между жертвами не было очевидной связи. Единственное, что их объединяло: все они разыскивались за отвратительные преступления — и все оставались неуловимыми.

Вальдес смотрит на тело, нахмурившись.

— Я вот о чём… — он замолкает и тихо продолжает. — Этот преступник избавляется от отбросов общества. Может, нам и не нужно его ловить?

По спине пробегает неприятный холодок. Я выдавливаю натянутую улыбку.

— Да, может.

Я понимаю одно: если преступник целенаправленно выбирает разыскиваемых преступников, он владеет методом, который превосходит наши лучшие аналитические системы. Он умеет профилировать и выслеживать жертв куда эффективнее, чем любое официальное ведомство.

Вальдес ругается и отпихивает ногой краба, подобравшегося к телу.

— Чёрт, срочно нужен брезент.

У меня сжимается горло, я с трудом сглатываю.

Каждый раз, приходя на место преступления, я выстраиваю внутри себя защитную стену. Но травма, словно песок, всё равно просачивается сквозь маленькие щели.

Я скрещиваю руки, положив палец на пульс на запястье.

— Сможете держать меня в курсе расследования?

— Конечно, — отвечает агент, убирает телефон и возвращается к судебно-медицинскому эксперту.

Пока коллеги документируют место происшествия, я внимательно изучаю тело, хотя на самом деле я здесь не из-за жертвы.

Я психопатолог¹, специализируюсь на аномальной психологии и дезадаптивном поведении. За время работы я провела более сорока интервью с насильниками и другими опасными преступниками. Моя задача — добиться, чтобы этого преступника взяли живым. И чтобы первой с ним поговорила именно я.

С того момента, как я обнаружила связь, он стал моим делом.

Я здесь ради него.

Направляю планшет на тело и делаю несколько кадров для отчёта.

Кожа мертвенно-бледная, тело обескровлено. На песке у места отсечения головы — сгустки запёкшейся крови.

Сначала убийца вводит паралитик, чтобы обездвижить жертву. Затем, в зависимости от условий на месте, использует либо проволочную пилу для костей, либо осциллирующую хирургическую пилу, чтобы перерезать сухожилия и шейные позвонки…

Пока жертва ещё жива.

Да, это чудовищно жестоко, но не похоже на садистскую забаву. Тела расположены слишком продуманно, это не пытки ради удовольствия.

Забирает ли он голову как трофей или им движет какая-то иная, более мрачная потребность, мне неважно. ФБР, возможно, захочет это изучить, чтобы лучше понять логику серийника. Но этот преступник… он может дать мне нечто куда более ценное.

Я обхожу тело, делая снимки с разных ракурсов, и фиксирую позу. Каждому из предыдущих жертв он придавал уникальное положение — даже той первой, которую зарыл в пустынный песок.

Этот лежит на левом боку, лицом к океану. Колени подтянуты к животу. Левая рука вытянута вперёд, правая отведена под углом в сорок градусов от груди.

Внезапно сквозь шум ветра и волн прорывается взволнованный голос доктора Лансер, она с кем-то спорит по телефону. Вскоре под жёлтую ленту проскальзывает Дарби и нервно запускает пальцы в густые волосы.

— Выиграл нам немного времени, — произносит он, и плечи его опускаются от раздражения. — И сразу уточню: я больше не хочу слышать ни слова о светлячках.

Я отворачиваюсь от порыва ветра, прикрывая глаза от летящего песка.

— Вообще не понимаю, как они могут быть здесь при таком ветре.

— К сожалению, я знаю. Теперь я знаю больше, чем хотел бы, — отвечает он.

Я едва сдерживаю улыбку.

— Например? — спрашиваю я, прекрасно понимая, что ему не терпится поделиться.

Дарби ведёт себя брутально, но втайне обожает всякие любопытные факты и — о ужас! — документальные фильмы.

Он резко выдыхает, оглядывается по сторонам и указывает на одного из «светлячков».

— Это жуки, а не мухи. Доктор Лансер обиделась, когда я назвал их иначе. А ещё свет, который они излучают, может быть разного цвета.

Я наблюдаю, как одинокий светлячок, борясь с ветром, порхает крошечным крылатым тельцем и опускается на травинку. Нижняя часть его брюшка вспыхивает ярким зелёным светом. Это сияние прекрасно, оно пробуждает во мне незнакомое чувство.

— Они мигают в определённой последовательности, словно передают код, — продолжает Дарби, надевая перчатки и присаживаясь рядом с телом. — Издают вспышки, создавая узор, характерный для их вида.

Я вспоминаю слова доктора Лансер о брачных сигналах светлячков: они следуют шаблону, чтобы найти партнёра. Самец подаёт световые сигналы, а самка ждёт — оценивает его «выступление». Когда она выбирает жениха, то синхронизирует свои вспышки с его, чтобы привлечь к себе.

— Господи… — Дарби наклоняет голову, изучая изуродованную шею. — Никаких следов колебаний. Резко, точно. Он действовал быстро.

— Значит, жертва не мучилась долго, — говорю я, ветер приглушает мой голос. — К сожалению.

Дарби поднимает на меня задумчивый взгляд. Надо отдать ему должное, в его глазах ни тени осуждения.

— Ещё я узнал, что самки светлячков ядовиты для хищников, — говорит он. — Даже после смерти жертва даёт отпор.

Я с трудом сглатываю, в горле словно царапает. Помимо моего начальства, Дарби — единственный агент, кто знает о моём прошлом. Это следствие его работы в разведке, именно он проводил моё личное собеседование по безопасности во время проверки при приёме на работу.

— Жаль, что возмездие пришло слишком поздно, — замечаю я.

Дарби отводит взгляд.

— У насекомых свои методы, у нас — свои. Мы здесь именно для этого, — он рассеянно касается кожаного браслета на запястье. — В любом случае последняя жертва разбила мою теорию в пух и прах. Он не выбирает преступников, совершающих одинаковые преступления. Его «портрет жертвы» совершенно разный.

— Как и места убийств.

Мы пытались связать все возможные переменные словно нити, протянутые между точками на доске расследований. Но как только связь устанавливается, она всегда кажется очевидной… уже после того, как всё случилось.

Мне нужно научиться предсказывать, где он нанесёт следующий удар.

Пока Дарби погружается в свои размышления, я включаю планшет и начинаю заполнять первичные данные для отчёта. Мысли то и дело возвращаются к узорам и мерцанию светлячков.

Наш разум боится случайности, поэтому он превращает хаос в понятные образы. Это и есть суть гештальта: врожденная привычка мозга искать (и находить) паттерны во всем. Мы берем разрозненные обрывки информации и связываем их в единое целое. Мозг всегда найдет узор — даже если это лишь иллюзия, созданная ради нашего спокойствия.

Так и вспышки светлячков на тёмном фоне звёздного океанского неба напоминают россыпь звёзд. Их светящиеся тельца похожи на созвездия.

— О боже… — мысль пронзает меня внезапно. Я задираю рукав и провожу пальцами по звёздным точкам, вытатуированным на моём запястье.

Поднимаю взгляд на беспокойный океан, горизонт уже растворился в туманной дымке. Чёрное небо усеяно россыпью пылающих звёзд, их свет мерцает в тёмной глади воды.

Обойдя вокруг тела жертвы, я не отрываю взгляда от неба, всматриваюсь в созвездия, пока не нахожу то, которое искала. Затем опускаю глаза на тело — на то, как оно расположено.

Как только я это вижу, образ намертво застревает в сознании. Теперь всё кажется очевидным, но лишь после того, как я заметила.

— Чёрт… — я отшатываюсь от тела, мои руки дрожат. Быстро загружаю на планшет карту звёздного неба и направляю устройство вверх. — Водолей, — шепчу я, и взволнованную дрожь в голосе тут же уносит порывом ветра.

Дарби настороженно подходит ближе.

— Эй, ты в порядке?

Не тратя времени на то, чтобы удостовериться, я торопливо отыскиваю крепкий стебель тростника и вырываю его из дюны. Бросаю планшет и неровно черчу символ на песке.

— Это созвездие, — говорю я, поднимая взгляд к небу и проводя стеблем по воздуху, соединяя мерцающие точки. Затем, дрожащей рукой от прилива адреналина, повторяю тот же узор над телом жертвы. — Он расположил жертву в форме созвездия.

Дарби срывает перчатки, прячет их в карман безупречного костюма и подходит ко мне.

— О чём ты говоришь?

Я всматриваюсь в его затенённое лицо и замечаю мимику, которую он пытается скрыть: глубокая морщина тревоги между бровей, напряжённо сжатые губы.

— Посмотри на жертву, — говорю я, подхватывая планшет. Вбиваю поисковый запрос и разворачиваю экран, показывая изображение, где звёзды соединены линиями — так, чтобы форма стала очевидной. — Водолей. Жертва расположена точно как это созвездие, руки вытянуты… ноги подогнуты внутрь.

Он берёт планшет и изучает картинку, сравнивая её с телом. Переводит взгляд туда-сюда и молчит, что тревожит меня ещё сильнее.

— Дарби…

— Да, — обрывает он меня. — То есть, я понял, Хол. Но ты должна понимать, что скорее всего, это совпадение. Существует миллиард разных звёздных узоров. Если пытаться найти соответствие для каждой жертвы, рано или поздно ты его обнаружишь.

Горечь сжимает горло. Я сглатываю, смахивая волосы с лица.

— Почему ты всегда так поступаешь?

Он раздражённо вздыхает и это лишь сильнее распаляет во мне раздражение. Когда наконец он смотрит мне в глаза, меня оглушает затаённая в его взгляде неуверенность.

— Чтобы Маккалистер не цеплялся к тебе, — говорит он. — Просто… если мы всё-таки найдём какую-то связь, позволь мне самому донести это до него.

Он стоит передо мной как внушительная преграда. Рука на бедре, чуть оттягивает низ чёрного пиджака, галстук колышет ветер. В чертах его лица твёрдая преданность, и в глубине души я знаю, что он просто пытается меня защитить. Таков его характер.

И всё же в глубине живота разгорается пламя. Эта ярость вечно тлеет прямо под поверхностью. Порой я цепляюсь за неё и позволяю ей испепелять меня изнутри. Я стараюсь не давать ей достаточно воздуха, чтобы она не вспыхнула так ярко, что обожгла бы тех, кто рядом со мной. Но она ядовита, отравляет любые отношения.

Чувствуя, как внутри нарастает волна гнева, я глушу её.

— Конечно, хорошо, — говорю я, стараясь успокоить Дарби.

Он тяжело выдыхает.

— Закончим здесь, а потом просмотрим прошлые дела. Сравним позы всех жертв. Попытаемся понять, что это может значить, если вообще что-то значит. Ладно?

Я снова киваю в ответ. Но слышу лишь шум волн и вой ветра. Вижу лишь мерцающие огоньки светлячков на фоне звёздной ночи.

И хотя я внешне соглашаюсь с его предложением, мысли несутся так же быстро, как пульс.

Я беру у Дарби планшет, на экране которого всё ещё открыта звёздная карта, и чувствую, как кровь вскипает от прилива адреналина.

Карта.

Это, чёрт возьми, карта.

Осознание приходит так легко, что я почти чувствую прилив сил. Отчаяние подтачивает моё и без того хрупкое терпение. Время всегда против меня.

— Я найду его, — говорю я приглушённым голосом.

Дарби внимательно наблюдает за мной, тревожно хмуря брови, не реагирует, когда загораются прожекторы, освещая тёмный пляж. Вокруг начинают собираться агенты, чтобы установить тент.

— В прошлом месяце я смотрел документальный фильм о Микеланджело, — произносит Дарби, в его тоне слышится серьёзность. — Там говорилось о том, как он видел необработанный материал, прежде чем превратить его в искусство.

Обычно я слушаю его рассуждения о том, чем он занимается в свободное время, и даже сочувствую, понимая, зачем он это делает. Но сейчас мысли гудят как сумасшедшие, а нетерпение рвёт нервы в клочья.

— Он выразился так, — продолжает Дарби. — «В каждом куске камня скрыта статуя, и задача скульптора — обнаружить её».

Я выключаю планшет и наконец полностью обращаю внимание на него.

— Что ты хочешь мне этим сказать?

— То, что художник не должен навязывать камню свою волю, — он скрещивает руки на груди. — Я знаю, как сильно ты хочешь раскрыть это дело, но ты не можешь навязывать ему свою волю, Хол.

Волна гнева обвивает мои кости, мышцы горят. Я не успеваю погасить вспыхнувшую ярость, и слова срываются с языка прежде, чем я успеваю их остановить:

— Может, если бы ты проявил больше воли, то нашёл бы убийцу.

На его лице мгновенно отражается боль. В ответ меня пронзает острый укол вины, мой взгляд падает на кожаный браслет у него на запястье. В груди, будто в раненом органе, сквозит сожаление.

— Чёрт. Я не это имела в виду…

— Я знаю, — говорит он, избавляя меня от неловких извинений. Поднимает голову, окидывает взглядом место происшествия, потом проводит рукой по затылку. — Пойдём. Я видел по дороге сюда пляжный бар. Давай проветрим головы.

Пока он заканчивает разговор с Вальдесом, я хватаю свой портфель и начинаю подниматься на вершину дюны. Прохожу лишь половину пути, лёгкие отказываются вбирать воздух полной грудью, в ушах пульсирует напряжение.

Прикладываю ладонь к груди, зажмуриваюсь и делаю размеренные вдохи, пытаясь справиться с головокружением.

Один. Два. Три.

Приступ отступает, сменяясь тупой болью холодной ярости. Я сжимаю зубы, ощущая скрип песчинок, и опускаю руку.

Подниматься всегда тяжело. Хочется сдаться, сломаться. Наконец позволить тьме поглотить нас.

С каждым днём поддаться становится всё проще.

В прошлой жизни я была кем-то вроде художницы. Дарби об этом знает, но не говорит прямо, вместо этого использует расплывчатые метафоры, чтобы донести свою мысль. И всё же воспоминания о том, что было «до», ранят так же сильно, как иссечённая песком кожа.

Добравшись до вершины дюны, оглядываю потемневший пейзаж, пока ветер хлещет меня по лицу. Сотрудники суетятся в освещённой палатке, изнутри она светится, словно банка со светлячками.

Обманчиво красиво — насилие скрыто внутри.

Когда ночной ветер усиливается, светящиеся тела светлячков гаснут — все, кроме одного отставшего, пытающегося укрыться в морской траве. Его швыряет песчаной бурей, бросает на землю. Поглощённый яростью стихии, светлячок становится жертвой жестоких обстоятельств.

Я опускаюсь на траву и поднимаю жучка с песка. Держа насекомое на ладони, я осознаю, насколько оно хрупкое, беззащитное. Даже если светлячок переживёт бурю, где-то ждёт хищник, готовый напасть в самый слабый момент.

Когда жук ползёт по моему большому пальцу, я думаю о коварстве роковой самке — как она затаивается, подражая сигнальным вспышкам других светлячков, чтобы привлечь самца. По сути, она обманывает его, убеждая, что они похожи, подпускает ближе и убивает.

Мой взгляд перемещается к звёздному узору на запястье — единственной нити, связывающей меня с прошлым. И тут я замечаю мерцающий в песке огонёк.

Дрожащей рукой разгребаю песчинки. Дыхание замирает, когда я нахожу латунный предмет. Мгновение борюсь с нерешительностью и сжимаю пальцами эту улику.

На вершине дюны появляется Дарби, на его лице больше нет тревоги.

— Ты готова?

Моя решимость крепка как никогда. Я сжимаю тонкую латунную деталь в ладони и киваю:

— Да.

Я найду его.

Прежде чем встать, я отпускаю светлячка на песок и тут же краб-скрипач выбирает её своей добычей.

Но природа дала самке способ дать отпор, отомстить. Ведь её жилы наполнены ядом.

Даже в смерти она обретёт свою месть.

Космос внутри нас. Мы состоим из звёздной материи. Мы — способ, с помощью которого Вселенная познаёт саму себя. Какая-то часть нашего существа знает, что мы пришли именно отсюда. Мы жаждем вернуться, потому что космос внутри нас. Мы связаны со всем, что когда-либо было, есть или будет.

— Карл Саган, «Космос» (1980)