ХОД КАССИОПЕИ

Я видел ангела в мраморе и вырезал его, пока не освободил.

— Микеланджело

КОЛЛИНЗ

Количество ударов сердца за всю жизнь кажется неизмеримым. Миллиарды ударов, каждый из которых запечатлевает один-единственный кадр жизни. Их так много, что мы воспринимаем это как должное — бесконечное число, словно звёзды в ночном небе.

И всё же мы способны ощутить ужас от одного пропущенного удара. Страх, что финальное число достигнуто. Что сердце не сможет совершить следующий толчок, а пульс не отыщет следующего трепета.

Потому что конечное число существует.

И меня пугает мысль, что Орион может знать точное число моих ударов. Что он будет отсчитывать каждый из них, измерять мою жизнь интервалами в секунды. Что я увижу, как эти мимолетные секунды проносятся в его прекрасных бирюзовых глазах, в ожидании последнего удара волны, когда прилив нарастает для финального разлома.

Последний сделанный вдох, и никогда не выпущенный.

Он уже украл столько моих ударов. Мое сердце бьется ради него, замирает ради него, подстраивается под сильный пульс в его венах, пытаясь не отставать. Теперь он завладел и моим дыханием.

Я пытаюсь удержать этот драгоценный вдох в легких, но чувствую, что он ускользает. Пытаюсь удержать его, несмотря на боль, как будто могу продлить этот момент, остановить время, если просто не позволю ему сорваться с губ.

Но когда его рука, грубая и тёплая, без кожаной перчатки, едва касается моего бедра, оно вырывается прерывистым, измученным порывом.

Половина моего тела прижата к кровати под ним, его надёжная тяжесть и тепло дарят утешение. Верхнюю часть тела прикрывает тонкая простыня. Его талия зажата между моих бёдер, я ощущаю его ровное сердцебиение прямо у самой сокровенной части меня. Его подбородок покоится на моём животе, а пальцы лежат на моём бедре, временами выстукивая мелодию на коже. Это так интимно, что у меня опять перехватывает дыхание.

Воздух здесь внизу прохладный и фильтрованный — результат одержимой потребности Ориона контролировать своё окружение. Тишина тоже часть созданного им пространства. Мы оба слишком остро ощущаем эту хрупкую связь между нами. Напряжение нарастает под покровом этого шаткого перемирия, и если мы будем продолжать прикасаться друг к другу, целоваться и не произносить лишних слов, то сможем сохранить этот момент.

Здесь, внизу, слишком много открытых ран. Болезненных разломов, которые так и не срослись и не зажили. Токсины вытекают, словно кровавое облако в воде.

Где-то там, наверху, Дарби охотится за серийным убийцей. Он ищет меня. В океане лежит тело. Орион довольно скоро узнает, что я натворила.

Я зажмуриваюсь, отгоняя эту мысль, и дыхание перехватывает.

Его пальцы замирают. Скользя ладонью вдоль моих рёбер, он берёт меня за предплечье и переворачивает его. Большим пальцем он проводит по созвездию звёзд на моём запястье.

— Расскажи мне об этом, — говорит он, вибрация его охрипшего голоса отзывается дразнящим напряжением между моих бёдер.

Я сглатываю и поднимаю свободную руку, чтобы коснуться его взъерошенных волос, запечатлевая ощущения в памяти. Мне так же трудно удержаться, чтобы не прикасаться к нему, и в то же время я остаюсь настороже.

Бушующие в нём штормовые воды достигли пика. Его тёмные порывы насытились и утихли, по крайней мере, на какое-то время, после того как между насилием и страхом установилось равновесие. И теперь он спокоен в наступившем затишье. Больше не боится касаться, пробовать на вкус, исследовать каждый пульсирующий участок моего тела, восполняя то, в чём прежде себе отказывал.

На нём запасная пара очков в проволочной оправе, так что мне не скрыть тревоги на лице, когда я говорю:

— Это последнее, что я сделала для себя, прежде чем всё изменилось.

В его глазах мелькает понимание, а следом — неприкрытая вспышка чего-то более тёмного. Мой взгляд невольно скользит к неровному шраму на его лбу, и я знаю, что в каком-то смысле он это понимает.

— Он всё ещё дышит?

Вопрос рассекает тишину. Дыхание застревает у меня в груди, пальцы замирают на полпути, когда я гладила его по волосам. В том, как он это произносит, чувствуется затаённая резкость под внешним спокойствием, словно за этими словами таится невысказанная угроза сделать так, чтобы ответ стал иным.

Я выдыхаю, изо всех сил стараясь выдержать его пристальный, жёсткий взгляд, и пытаюсь забыть, как глубоко мы здесь, внизу, окружённые всем этим бетоном и грязью.

— Думаю, да, — отвечаю я, предлагая ему максимально близкое к правде, что могу.

На его челюсти дёргается мускул, и так, как его шея лежит на моём теле, я ощущаю, как он с усилием сглатывает. Большой палец его руки продолжает скользить по моему запястью, едва касаясь, очерчивая созвездие.

В груди вспыхивает тупая боль, всё ещё ноющая, уязвимая, и я меняю положение в поисках удобства, позволяя простыне соскользнуть чуть ниже.

Взгляд Ориона становится жарким, и от этого у меня снова прерывается дыхание.

— Ты сделала это нарочно, — обвиняет он.

Я улыбаюсь.

— Может быть. Тебя легко отвлечь.

Он издаёт низкий стон и прижимается поцелуем чуть ниже моего пупка, а я опускаю взгляд на его татуированную руку, бережно лежащую на моей груди.

Его тело — словно небесное полотно, покрытое чернилами. Каждая метка — тайна, выгравированная на коже. Изящные спирали обвивают плечо, перетекая в созвездие Змееносца, нанесённое в центре груди, его звёзды словно стекают к сердцу, где призрачные линии и волнообразные узоры сходятся в ритме сердцебиения вдоль рёбер. Музыкальные ноты, будто песня, записанная прямо на его плоти. Мой взгляд скользит по россыпи звездной пыли, по конусам пространства-времени в форме песочных часов на его предплечье, а затем по квантовым полосам и замысловатым символам на его бедре.

Я кладу пальцы поверх его руки, нежно обводя глифы, выбитые на костяшках. Замираю над символом «фи» — золотой симметрии, которую он постоянно ищет.

— Почему скворцы? — спрашиваю я, стараясь отвлечь его мысли, пока мой большой палец скользит по контуру птицы на его руке.

Он оставляет поцелуй на моей коже, трепет его дыхания пробуждает ноющую боль глубоко между бёдер.

— Скворцы движутся по уникальным траекториям, — хрипло говорит он. — Когда они летят над шпилями, кажется, что само небо шевелится. Они меняют направление молниеносно, одно движение, и волна расходится через всю стаю, выстраивая причудливые фигуры, — его взгляд поднимается, встречаясь с моим поверх очков. — Плавная, завораживающая мурмурация.

Моё дыхание становится поверхностным, когда его пальцы скользят выше по рёбрам, а большой палец касается ложбинки между грудей, где кожу стягивают тонкие шрамы.

— Они не просто захватывают дух, — добавляет он тихим шёпотом. — Их узоры уклончивы, оборонительны, ради выживания. Они синхронизируются, чтобы сбить с толку хищников. Словно тысяча отдельных сердцебиений, звучащих как одно. Это делает их непредсказуемыми и их становится невозможно поймать.

Мое дыхание срывается с губ.

— Но почему ты меня так называешь?

— Хм, — мычит он, приподнимаясь, чтобы притянуть меня ближе под себя. — Потому что ты красивая, — говорит он хриплым, срывающимся от желания голосом. — Потому что у тебя уникальный характер, его невозможно предугадать, он ускользает от захвата, — его рука находит моё запястье, большой палец обводит вытатуированные точки, а тон становится почти благоговейным: — Ты — звёздное созвездие, указывающее стрелой прямо к самой разрушительной силе, маленькая лучница.

Моё сердце бьётся сильнее под его прикосновением.

— И куда же указывает стрела?

Он поднимает взгляд, пленяя мой, с такой интенсивностью, что следующий вдох полностью перехватывает.

— Прямо к огненному сердцу, к центру всего сущего, — его глаза темнеют, становятся глубокими, как ночь. — Прямо в моё сердце. И когда ты смотришь на меня, эта тёмная пустота обретает форму.

Затем он опускает губы к моим, целуя глубоко, отчаянно, пытаясь украсть каждый вздох, пока мои пальцы скользят по его спине, прослеживая рельеф мышц под затенённой татуировкой, ощущая царапины, оставленные мной, — свидетельства моей погребённой боли, вывернутой наружу. Одна его рука скользит под мою поясницу, другая фиксирует бедро, приковывая моё тело к своему.

Он снимает очки, потом его губы касаются впадинки на моём горле, а затем он входит в меня осторожным движением бёдер.

Эта сдержанность ощущается одновременно как поклонение и угроза в каждом толчке. Он не торопится, распаляя меня до безумия медленными, размеренными движениями.

— …Я никогда тебя не отпущу, скворчонок, — шепчет он в такт моему пульсу.

Я растворяюсь в нём. Он сводит меня с ума. В этом пылком мгновении между нами первобытный голод перестаёт быть чем-либо иным, кроме любви — в её самой опасной форме.

Комната растворяется в ощущениях. Бетон отдаёт нашим отчаянным движениям сокрушительное эхо, отзываясь под музыку прикосновений и ласкающей кожи. Орион двигается размеренно, с низким гортанным звуком, который говорит о том, что он вот-вот сорвется.

Когда я сдаюсь, это происходит тихо и безропотно. Яркий свет меркнет, вспышка поглощается тьмой. Он заглушает мои крики, обнимая так, что мы становимся единым целым. В тишине между ударами сердца я задерживаю дыхание, а он нервно постукивает пальцами, и мы оба пытаемся удержать этот миг. То, как его рука сжимается, когда я выдыхаю. Звук, который он издаёт, когда мои пальцы скользят по линиям чернил над его сердцем.

После мы пытаемся сохранить наше момент. Орион прижимается губами к участку кожи ниже моих рёбер, его пальцы блуждают вдоль талии. Он целует шрам от стернотомии, рассекающий мою грудину, словно даёт обещание.

Сколько могу, я держу дыхание, и могла бы жить в этом пространстве, где удары сердца отсчитываются за меня, а время дробится на ноты вместо дней. Могла бы забыть о том, что ждёт нас наверху.

Его голос возбуждающе ласкает мою кожу:

— Ты моя. Вся моя вселенная, ангел.

Я кладу ладонь ему на грудь, пальцами прижимаясь к вытатуированному там созвездию.

— Я всегда буду твоей.

Он целует меня глубоко, яростно, нежно, а когда отстраняется, я прижимаю губы к его лбу, туда, где шрам рассекает кожу, запоминая мгновение, застывшее на одном ударе сердца. Ещё чуть-чуть я держу дыхание.

А затем, неизбежно, выдыхаю.

● | ∥ φ ★

Его будит скрежет принтера. При звуке его стона мои пальцы замирают над клавиатурой, дыхание перехватывает в лёгких. Тревога пронзает меня острым чувством вины, но я подавляю его и встаю из-за консоли.

Осторожными шагами я пересекаю тускло освещённое помещение и направляюсь к нише, где кровать Ориона обрамлена схемами и экранами с данными. Он лежит на спине, его напряженные мышцы расслабились во сне и под действием седативного, которое я взяла из его лаборатории.

— Значит, ты меня накачала.

Его голос низкий и хриплый, но в нём нет обиды. Я сглатываю, преодолевая ком в саднящем горле.

— Не сильно, — признаюсь я. — Я использовала далеко не столько паралитика, сколько обычно используешь ты, но седативное было необходимо.

Настороженность проступает в чертах его лица, и я чувствую, как растёт его беспокойство, когда маска безразличия спадает.

Пока он был без сознания, я воспользовалась его ремнём, чтобы привязать его запястья к кованой железной раме. Он предпринимает вялый, безуспешный рывок, пытаясь пошевелить руками, — сухожилия напрягаются, натягивая кожу ремня. Но я понимаю, что как только к нему полностью вернётся контроль над мышцами, ремень не сможет его долго сдерживать, лишь столько, чтобы дать мне шанс на побег.

— Связан поясом Ориона. Пиздец, какая ирония, — его грудь поднимается и опускается в медленном, обречённом вдохе. — Проклятье. Ты отлично умеешь хранить секреты, — его взгляд пригвождает меня к месту. — Значит, ты наконец получила от меня то, что было нужно?

Безразличие в его тоне пробивает бреши в моих и без того ослабленных защитных барьерах. Я подавляю порыв прикоснуться к ноющей боли под левой грудью.

— И даже больше, — говорю я, вспоминая, что он сказал при первой встречи и ещё несколько раз. Мой голос мой дрожит, но шутка повисает в воздухе между нами, не вызвав ни у кого улыбки. — Но это было непросто. Ничто из этого.

Его взгляд намертво прикован ко мне, и я ощущаю тяжесть его невысказанного требования. Коротко киваю:

— Твой биометрический замок было бы невозможно обойти, если бы ты сам не дал мне код.

Его внимание переключается на оборудование в углу. Там стоят два чёрных шкафа; коаксиальные кабели оплетают их, словно вены, и вплетаются в металлический криостат бочкообразной формы.

— Не думал, что я настолько прост, — он приподнимает бровь, на лице появляется насмешливое выражение.

Сделав осознанный шаг вперёд, я говорю:

— Ты знал, что самцы светлячков пульсируют в определённой последовательности? — это вызывает у него озадаченный взгляд. — Каждый вид использует свой уникальный узор вспышек, чтобы общаться и находить пару.

Выражение его лица мрачнеет, вся насмешливость исчезает, а между бровей залегает складка.

— Ты используешь Временной Аутентификационный Паттерн в качестве кода доступа. Умно, — продолжаю я, уныло улыбаясь. — Это последовательность Фибоначчи с акцентом на «фи», — слегка постукиваю пальцами по запястью в качестве демонстрации. — Ты вбил это в меня, Орион. На моём запястье, на бедре. Подчёркивая седьмой удар более сильным нажимом, более твёрдым прикосновением. Как пульс светлячка — это твой собственный отличительный сигнал.

Я замолкаю, наблюдая, как он осмысливает эту информацию.

— Я столько раз наблюдала за твоим ритуалом подсчёта. Ты одержимо повторяешь эту последовательность снова и снова. Всегда двенадцать ударов. Я ощущала точное давление на своей коже… и заметила момент, когда оно изменилось. Одно небольшое отклонение — лишний удар.

Это произошло после той ночи на берегу, когда мы застряли на скале вдвоём. Тогда его навязчивый счёт изменился. Той ночью я, должно быть, стала его жертвой, и его одержимые мысли сосредоточились на тринадцатом созвездии.

А я неверно истолковала это изменение. Катастрофически неверно. В то время я считала, что сам Орион — последняя жертва в его собственной схеме.

Орион сглатывает, не отрывая от меня взгляда. Словно по команде, его пальцы подрагивают на ремне. Один — большим. Один — указательным. Два — средним. Три — безымянным. Пять — мизинцем. Затем финальный удар — снова безымянным пальцем.

— Змееносец, — подтверждаю я. — Тринадцать ударов. Это изменило твою последовательность, а значит, и твой код.

Его челюсть напрягается.

— Да, всё моё существо исказилось из-за одной аномалии.

Сделав размеренный выдох, я бросаю взгляд на лоток принтера, укрепляя решимость и приказывая ногам сдвинуться с места. Забрав распечатки, я провожу пальцами по мраморным фигурам, разложенным на доске, и выбираю одну.

Поднимаю глаза на него.

— Я скопировала твой ритм на сенсорной панели, на той пластине твоего пульта, которая считывает время и силу нажатия твоих пальцев.

Он медленно проводит языком по нижней губе, и его взгляд темнеет.

— Хитрый маленький скворчонок, — хрипло шепчет он.

Горло сжимается, я с усилием сглатываю.

— У меня талант к распознаванию закономерностей.

— Очевидно.

Противоречивые эмоции, отразившиеся на его лице, пронзают меня насквозь.

Каждый украденный вздох, каждое украденное прикосновение, каждое украденное сердцебиение между нами…

Они всегда были сочтены.

Орион издаёт глубокий звук, что-то среднее между разочарованием и восхищением, пока его сонный взгляд скользит по мне. Я также позволила себе позаимствовать его одежду, на мне одна из его рубашек оксфордского кроя и пара узких спортивных штанов.

— Блять, — хрипло бормочет он. — Почему ты сейчас пиздец как сексуально выглядишь?

Непрошеная волна жара прокатывается по моей коже.

— Возможно, я всё-таки переборщила с седативным, — говорю я. Наклонив голову, внимательно его изучаю. — Но я должна спросить… Ты позволил этому случиться?

В его глазах бушует буря, боль переплетается с чем-то гораздо более тёмным, потоки муки и гнева скручивают моё сердце в болезненный узел. Его взгляд задерживается на моём, прежде чем опуститься к шахматной фигуре, зажатой в моей левой руке.

С тяжёлым выдохом он произносит:

— Шахматы — это не только ходы на доске. Это ещё и все ходы вне игры. Все эти едва заметные действия, ведущие к решающему моменту. То, как ты задерживаешь дыхание в предвкушении, когда чего-то хочешь. Ярость, которую ты так старательно пытаешься подавить. То, как твои пальцы сжимаются в кулаки, когда не получается. Дело не в том, что я ожидал чего-то конкретного… — ему удаётся слегка сдвинуть предплечье, ремень, стягивающий запястья, скрипит от движения. — Я просто чего-то ожидал.

— Ты тоже неплохо меня читаешь, — мой пульс бешено стучит, пальцы сжимаются вокруг мраморной фигуры. — Чего уж скрывать, ты меня удивил. Превратил меня в свою жертву, — я слегка качаю головой. — Честно говоря, я этого не ожидала, Орион. Впрочем, ты ещё и спас меня…

— И, похоже, каждый раз, когда спасаю, я всё глубже увязаю в неприятностях, — уголок его рта дёргается вверх, безуспешно пытаясь скрыть подавленную обречённость, скрывающуюся за жёсткими чертами лица.

— Что ж, намеренно или нет, но ты сделал несколько удачных ходов, чтобы сбить меня с толку, — говорю я.

— Хм-м, может быть, — его голос опускается опасно низко, взгляд теплеет, а губы изгибаются в коварной усмешке. — Но признаю, твой ход куда сексуальнее, маленький скворчонок, — он напрягает запястье, пытаясь ослабить ремень, и, чёрт его дери, подмигивает.

— Я изучила твой код, — быстро говорю я, и упоминание его алгоритма мгновенно приковывает к себе всё его яростное внимание. — Орион, я никогда не была бы одной из твоих жертв. В тот момент, когда ты сосредоточился на мне, ты сделал меня ею. Я пыталась найти этому подтверждение, но твой код… По правде говоря, он выше моего понимания. Но ты должен был что-то изменить, какой-то параметр.

— Я не мог тебя предсказать. Недостаточно точек данных.

— Я — не набор точек данных, — я пожимаю плечами, слегка опуская плечи. — Я просто девушка, которой нужно свести счёты.

Рефлекторно я сжимаю в руке прохладный предмет. Несмотря на боль, раздирающую меня изнутри, несмотря на угрозу, которую он всё ещё представляет, я нахально сокращаю оставшееся между нами расстояние. Положив распечатки на край кровати, я осторожно опускаюсь рядом с ним. Достаточно близко, чтобы запах дикого морского бриза, исходящий от него, обжёг мне горло.

Наклонившись над ним, я протягиваю руку и вкладываю шахматную фигуру в его раскрытую ладонь, помогая его ослабевшим пальцам сомкнуться вокруг белой королевы.

— «Спёртый мат» — это, по сути, паттерн мата, — говорю я. — Возможно, это ход коня, но ловушка захлопывается из-за жертвы королевы, — прижимаю губы к его уху и шепчу: — Шах и мат.

Его кадык дёргается.

— Я знал, что ты можешь нанести удар грязным гамбитом, но, чёрт возьми, детка… Это жестоко.

— Ты сам напросился.

Я выпрямляюсь, а его взгляд следует за мной.

— Да, согласен, — слабая улыбка трогает его губы, и мой взгляд невольно задерживается на царапинах на его щеке, там, где мои ногти оставили следы. — Но чем пожертвовала ты?

Я выдерживаю его взгляд чуть дольше, позволяя ему увидеть боль из-за того, чем я правда пожертвовала. В этой игре нет победителей.

Голос его становится серьёзнее, когда он требовательно спрашивает:

— Зачем так рисковать? Ты проникла сюда, получила мой код доступа — то, что, очевидно, хотела. Зачем заходить так далеко? Зачем трахаться со мной, Коллинз? Зачем позволила мне сделать… это, — его голос срывается, и обычно у него нет тормозов в выражениях, но сейчас слова застревают у него в горле, и он коротко выдыхает. — Зачем рисковать своим сердцем, — наконец произносит он.

Я отвожу взгляд, мой взор скользит по замысловатой татуировке, покрывающей его грудь. Я медленно поднимаюсь и наклоняюсь над ним, усаживаясь верхом на его бёдра. Упираясь ладонями в его живот, я ощущаю, как под моими пальцами напрягаются мышцы пресса.

— В капитуляции есть своя сила, — говорю я, встречаясь с ним взглядом сквозь темноту. — Мне нужно было, чтобы ты полностью расслабился, полностью доверился мне.

Вспышка неприкрытой злости вспыхивает в глубине его бирюзовых глаз.

— Я бы дал тебе всё, о чём бы ты ни попросила.

Кроме правды. Мысль вонзается, словно клинок, глубоко в душу. Я ждала этой правды в душе, ждала, что он впустит меня до конца.

Когда я делаю движение, чтобы отстраниться, в его голосе звучит отчаянная настойчивость:

— Хотя бы дай мне какой-нибудь ответ. Что угодно… — из него вырывается прерывистый вздох, а затем он произносит: — Твоё имя.

Я колеблюсь лишь мгновение.

— Холлин Элара Коуторн, — шепчу я. Произнося это имя, моё израненное сердце болит где-то под рёбрами. — Но её история слишком сложна. Поэтому я выбрала для себя другое, — на моих губах появляется печальная полуулыбка. — Есть кое-что у нас с тобой общее.

— У нас с тобой много общего, ангел. Эта симметрия просто сверхъестественна.

Гораздо больше, чем он думает.

— Она умерла давным-давно. Вот почему ты изменил код, намеренно или бессознательно. Потому что, раз уж Коллинз Рейн Холбрук — призрак, это имя не должно было высветиться на твоём экране как одно из имён твоих жертв, Жнец.

В его глазах мелькает холодная вспышка предательства, быстрая и режущая. Я делаю укрепляющий вдох, выпрямляя спину.

— Я дала тебе это прозвище, — честно говорю ему. — Формально не одобрили, но так я чувствовала себя ближе к тебе, как будто между нами была какая-то связь. Я психопатолог из Программы Задержания Насильственных Преступников, по крайней мере, была до того, как ушла в свободное плавание. Базы данных — моя особая сфера интересов.

Он облизывает губы, и его взгляд обостряется, омрачённый настороженным любопытством.

— И специализируюсь на аномальной психологии и дезадаптивном поведении, — свободно изливая правду. — Я провела более сорока интервью с преступниками. Ты — номер сорок один.

Орион под мной замирает настолько абсолютно неподвижно, что это пугает.

— До того, как я попала в Стоунхерст, я охотилась за экзистенциальным убийцей. Тем, кто использовал высокоуровневую алгоритмическую базу данных для поиска неуловимых преступников. У меня было мало времени, чтобы найти его. И, чёрт возьми… — я осторожно провожу пальцами по его тёплой коже, благоговейно касаясь его, — он казался самым изощрённым преступником из всех, с кем мне когда-либо приходилось сталкиваться.

— Вот как? — произносит Орион и хрипло стонет, когда мои ногти слегка задевают его кожу.

Я слегка покачиваюсь, опираясь на него всем весом, не в силах сдержать слабую улыбку.

— Но я считала его потрясающим, — признаюсь я. — Блистательный ум, мастерство, с которым он выстраивал свои сцены с жертвами... С самой первой я поняла, что он мог бы мне помочь… если бы только я смогла его найти. Но это казалось невозможным.

Кладу ладони ему на бёдра, большими пальцами скользя чуть ниже пояса, вызывая у него дрожь.

— Но потом он оставил мне подсказку, — мой голос смягчается, становится интимным. — Что было совсем на него не похоже. Он был слишком скрупулёзен, слишком организован и точен, чтобы допустить столь небрежную ошибку. Но я была настолько поглощена своей одержимостью, им, его алгоритмом, что начала осознавать этот факт лишь недавно.

— Чёрт, — бормочет Орион прерывисто. — Вот почему я не смог найти о тебе ничего существенного. Твои данные были зачищены. Блять, я думал, что я схожу с ума.

Я приподнимаю бровь.

— Кажется, так и было.

На его губах появляется дразнящая улыбка.

— Это как-то не профессионально.

— Если ты хотел профессионализма, возможно, не стоило трахаться со своим терапевтом.

— Я всё равно не хочу ничего другого, — медленная коварная улыбка появляется на его губах, и он проводит зубами по нижней губе. — Раз уж ты здесь… — он резко подаёт бёдрами вверх подо мной. — Сядешь мне на лицо, ангел?

В груди у меня зарождается опасное предчувствие, и я беру себя в руки.

— Орион. Пожалуйста, выслушай меня. Твой квантовый алгоритм… Я никогда не сталкивалась ни с чем хотя бы отдалённо похожим. Сомневаюсь, что кто-либо сталкивался. Я даже не уверена, что ты сам до конца осознаёшь, что создал. Его потенциал, его значение… — я умолкаю, качая головой. — То, на что он способен.

— Для начала расскажи, чем он тебе послужит, — говорит он, за его твёрдым, словно кремень, выражением лица бушует настоящая буря.

Сидя верхом на нём, я с трудом втягиваю воздух в сдавленные лёгкие.

— Я годами выстраивала личность Коллинз Холбрук ради одной цели, — я сглатываю ком в горле. — Эмери Коллинз. Лира Рейн. Айрин Холбрук. Холлин Коуторн, — каждое имя ранит глубоко, будто лезвие, проведённое по открытой ране. — Имена его известных жертв. Имена, которые не просто преследуют меня, они каждый день напоминают, что я не могу прекратить охоту на него.

— На человека, который причинил тебе боль, — констатирует Орион.

— На монстра, который убил меня. Тот, кто сделал это, — я прикасаюсь к груди, проводя пальцами вдоль шрама, рассекающего грудь, — неуловим. И число его жертв недостаточно велико, чтобы привлечь федеральные ресурсы, его не считают приоритетной целью. Но, думаю, всё потому, что он меняет свой почерк. Даже самые продвинутые технологии в рамках «ПЗНП» не способны отследить преступника, который так легко меняет и почерк, и мотивы. Но, — я делаю паузу, чтобы перевести дыхание, — я знаю, что он убил больше девушек, чем удалось опознать.

— И ты хочешь поймать его, упрятать за решётку…

— Нет, — слово тяжело повисает между нами. — Я хочу вогнать самый тупой, ебучий нож ему в сердце, смотреть, как он захлёбывается собственной гнилой кровью. И хочу сделать это на театральной сцене, прямо под ослепительными софитами. А потом я хочу завернуть его безжизненное тело в театральный холст, оттащить в самую глухую часть леса, придавить землёй и речными камнями, утопить в трясине. Оставить там, чтобы о нём забыли. Чтобы разлагался. Гнил. Чтобы падальщики обглодали его кости, пока от него ничего не останется.

Гнетущая сила его взгляда держит меня словно в оковах — эти сияющие глаза, в которых плещутся океаны и вращаются галактики, пронзают меня насквозь, обнажая разбитую, постыдную правду моей жажды мести. Жар приливает к коже, вынуждая отвести взгляд.

— Мне не обязательно быть твоим противником, — говорит Орион, и в его голосе звучит та самая мягкая интонация, что растапливает самые твёрдые льдины внутри меня. — Я никогда им не был, ангел.

Моё сердце сбивается с ритма, когда я снова поднимаю на него глаза. Я не признаюсь, что поняла это ещё тогда, когда он прижимал меня к себе в океане, а моя тьма подстраивалась под его. Что, возможно, я смогла бы найти способ ему довериться. Что каким-то ужасным и прекрасным образом наши трещины совпадают.

Я слишком поздно поняла, что мы не два разных вида.

— Верно, — говорю я с горечью в голосе. — И в какой же момент я должна была доверить тебе это, Орион? До того, как ты сделал меня своим тринадцатым созвездием, или после?

Мышца дёргается у него на челюсти — краткий проблеск вины всплывает на поверхность, прежде чем черты его лица застывают в каменном выражении. В наэлектризованном воздухе между нами пульсирует боль, пронизанная отголосками его прошлого, мучительно разделённого на «до» и «после». И моего — жестоко расколотого между жертвой и выжившей. Он посмел снова сделать меня жертвой, и это предательство разжигает новую волну гнева.

— У меня тоже было своё «до» и «после», — говорю я ему, скользя кончиками пальцев по напряжённым рельефам его живота, нежно обводя завитки татуировок. — Я уже не та девушка, какой была когда-то. Чтобы стать той, кто я есть сейчас, чтобы зайти так далеко, я совершила поступки, которые не могу принять. Один шаг за грань — это всё равно слишком далеко, и если я не доведу дело до конца, все принесённые жертвы станут бессмысленными.

Горло Ориона сжимается в напряжённом глотке, тёмный прилив в его глазах разбивается, словно неумолимая волна, наконец достигшая берега, а затем отступающая.

Он не настаивает на продолжении, не пытается отрицать болезненную суть моего признания. Когда он говорит, его голос приглушён, опустошён поражением:

— Просто скажи, что мне нужно сделать, Коллинз. Скажи, что тебе от меня нужно.

— Ты уже дал мне это, — честно отвечаю я. — Чтобы найти его, мне нужна была система прогнозного моделирования, настолько продвинутая, чтобы выследить его сейчас. Я не могу ждать, пока он совершит ошибку.

— Объясни, почему.

— Я — вымирающий вид.

— Что это знач…

— Я умираю.

Слова взрываются, ударяя в цель, они раскалывают хрупкое пространство между нами с силой космического столкновения.

— Нет, — резко отрицает Орион. — Это невозможно…

— …несмотря на все твои данные, уверяю, это так…

— Я спас тебя, — его голос срывается, за яростным взглядом бушует океан неприятия. — Я изменил твой исход. Твоё сердце остановилось, но я вернул тебя обратно…

Из меня вырывается мрачный, безжалостный смех.

— Нельзя оживить мёртвую девушку, — недоверчиво говорю я. — Ты лишь вернул ту же боль, ту же борьбу, ту же неумолимую жажду мести. Ты не переписал мою судьбу, Орион. Ты лишь отложил неизбежное.

Он изучает меня бесконечно долгое мгновение. Сухожилия на его запястьях напряжены, а глубокая безысходность так заостряет его прекрасные черты, что мне больно.

— Сколько осталось? — наконец спрашивает он.

Скрестив руки на груди, я отворачиваюсь, не в силах выносить муку на его лице, и отвечаю:

— Недостаточно долго.

— Сколько. Времени, — требует он, и сдержанная злость вибрирует, словно подземный толчок, в каждом его слове.

Я заставляю себя снова посмотреть ему в глаза, встречая вскипающую в них бурю гнева.

— Год, — с трудом выдавливаю я. — Может, два. Возможно, всего несколько месяцев, — беспомощно пожимаю плечами. — По их расчётам, мой отсчёт уже закончился. Я живу взаймы.

Его молчание наполняет воздух. По крайней мере, он достаточно умён, чтобы не задавать очевидных, избитых вопросов. Операции больше нельзя проводить. Совпадений по донорству нет. Альтернативных методов лечения тоже. Я исчерпала все реальные возможности.

К счастью, он не заставляет меня произносить это вслух.

— Тогда почему ты всё ещё здесь? — спрашивает он, и ярость в его голосе огрубела, словно гравий. — Если ты пришла сюда с одной целью, почему просто не ушла, получив желаемое, Коллинз?

Я медленно киваю, опуская взгляд на распечатки, лежащие рядом с ним.

— Таков и был план. Исчезнуть прежде, чем ты поймёшь. Так было бы проще. Чтобы ты ничего обо мне не знал. Чтобы верил, будто я просто пропала. Но потом я кое-что осознала сама.

Я поднимаю лист и держу его перед ним.

— Я говорила тебе, что не понимаю, как ты мог допустить столь явную ошибку на Бетани-Бич. Не понимала, пока не оказалась здесь и не получила возможность наблюдать за тобой. Ты никогда не был безрассудным, Орион. Бесстрашным — да, но слишком осторожным, чтобы оставлять улики. И твоё импульсивное поведение… оно не вписывалось в картину. Словно с каждым ритуалом, с каждым убийством ты терял частицу себя. Сначала я подумала о психологической декомпенсации, но…

Я поворачиваю распечатку так, чтобы она попала в поле его зрения. Структурная МРТ с приложенным заключением о допуске. Обследование, которое Бэннер запрашивал два года назад, — та версия, что была подделана. Доказательство, неоспоримое.

— Честно говоря, я думала, что ты сам подменил документы в своём деле, — продолжаю я, внимательно отслеживая его реакцию. — Боялся, что любые свидетельства ухудшения состояния после аварии поставят под угрозу твои исследования, гранты, репутацию. Учреждение не станет рисковать, поддерживая учёного, чьи когнитивные функции ухудшаются. Это поставило бы под вопрос достоверность твоей работы.

Орион молчит, напряжённость его взгляда выбивает из равновесия. Он ни разу не смотрит на обличающее доказательство между нами. Затем, сделав сдержанный вдох, произносит:

— Продолжай.

В груди у меня всё сжимается.

— Я так думала из-за того, что обнаружила, — я постукиваю по углу страницы. — Это обследование для получения допуска, Орион. Версия, которая была подана в университет.

Я поднимаю второй лист, с тем же заголовком, той же датой, но с другими результатами.

— А это оригинал, — объясняю я. — Где упоминается расширение желудочков мозга. В нём рекомендуется пройти повторное обследование.

Повреждения не были бы очевидны сразу после аварии — им нужно время, чтобы проявиться. И если не сообщать о симптомах, не знать, на чём фокусироваться, такой диагноз легко упустить из виду.

Я опускаю листы.

— Потом я поняла, кому было выгоднее всего скрывать прогрессирующее неврологическое заболевание вроде гидроцефалии. От совета директоров. От университета, — я делаю медленный, ровный вдох. — Даже от тебя самого.

В памяти эхом отзываются слова Бэннера, прозвучавшие тогда под колоннадой: «Я сделал всё, что мог, чтобы защитить его».

— Бэннер получал финансирование за счёт тебя, — говорю я ему. — Но когда ты стал вести себя непредсказуемо, тебя стало труднее контролировать, особенно с учётом вспышек агрессии и крупных трат, ему понадобился запасной план…

— Лео привёл тебя сюда, чтобы ты поставила диагноз моему состоянию, — произносит он, издавая недоверчивый смешок. — Чтобы убрать меня с дороги. Избавиться от любой ответственности.

— Да, — отвечаю я, смягчая голос. Закидываю волосы за плечо и придвигаюсь ближе. Тепло его тела просачивается сквозь рубашку, заставляя меня вздрогнуть. — Но это объясняет то, что ты испытываешь. Головные боли. Расплывчатость зрения. Проблемы с концентрацией внимания. Нарушение контроля над импульсами. Приступы гнева и вспышки агрессии. Даже садистские порывы и навязчивое стремление к девиантному поведению.

Его губы кривит слабая улыбка.

— Ты с тем же успехом можешь назвать меня безумцем.

Боль пронзает меня насквозь, и я нежно касаюсь его груди.

— По мере того как твои воспоминания разрушаются, ты ощущаешь незнакомца в собственном сознании, — подтверждаю я. — Зачастую — агрессивного, позволяющего тёмной, разрушительной сущности поселиться внутри.

Его пальцы сжимаются вокруг шахматной фигуры, костяшки белеют, и на мучительный миг меня охватывает искушение развязать ремень, отчаянно хочется ощутить его прикосновение ещё хоть раз…

Я заставляю себя отстраниться на безопасное расстояние.

— Орион, твоя потребность в острых ощущениях — это способ бороться с буквальной волной, нарастающей внутри твоего черепа, — мягко говорю я. — Это внутричерепное давление, оно поднимается и опускается, словно океанские волны, вытесняя сознание.

Ферзь выпадает из его руки и со стуком ударяется о пол. В груди что-то трепещет, сердце колотится о рёбра.

— Вот почему ты так одержим своими исследованиями, — настаиваю я, заставляя его услышать меня. — Вот почему ты так отчаянно пытаешься вернуть эти потерянные отголоски — свои воспоминания.

Он делает вдох, сильно сжимая челюсть. Молчание повисает между нами, а мои пальцы нерешительно поднимаются и скользят вдоль спирали татуированных звёзд, вьющейся по его бицепсу.

— Ты запечатлел их на себе, — шепчу я, следуя взглядом за узором, тянущимся вверх по его предплечью. — Создал мнемоническую карту, словно дворец памяти, зашифрованный с помощью небесных карт и символических образов. Записывая воспоминания таким образом, ты сохраняешь то, что считаешь значимым.

Вот почему не сразу становится понятно, что он забывает что-то важное. Интересно, как часто ему приходится расшифровывать их, вносить изменения в чернила. Если он не стал записывать самые болезненные воспоминания, позволив им угаснуть, то в моей голове невольно возникает мысль об Эмме.

— Боже, ты пиздец какая умная, скворчонок, — наконец произносит он, но на этот раз в его словах нет ни тени веселья.

Повинуясь порыву, мой взгляд скользит к татуировке скворца на его руке — прямо над кожаным ремнём. Первый намёк на его пугающую тайну. Она открылась мне на берегу, в угасающем свете, когда фрагменты начали мучительно складываться в единую картину.

Я протягиваю руку и беру его ладонь, переплетая наши пальцы. Прижимаю кончики своих пальцев к глифам на его костяшках — это код, выбитый чётким чёрным цветом:

● | ∥ φ ★

Одна точка. Одна линия. Две параллельные линии. Фи. И пятиконечная звезда.

На его коже запечатлён ряд Фибоначчи, а его постукивания соответствуют золотому сечению «фи», где он сильнее нажимал на седьмое постукивание — последовательность, ведущая к симметрии, к этой универсальной константе.

Я провожу большим пальцем по символу «φ», и у меня в горле вспыхивает горькая, пустая боль. Здесь, на коже, выгравирован его код доступа, на случай, если он забудет. И он одержимо воспроизводит этот ритм, боясь сбиться.

Всегда двенадцать ударов. До того момента, как он добавил еще один удар безымянным пальцем — символической сердечной веной, — что стало аномалией

— Лишний удар, — шепчу я ему в губы, снова бросая взгляд на скворца. Эти чернила темнее, свежее.

Его челюсть сжимается, за настороженным взглядом скрыта уязвимая правда.

— Ты добавил скворца в свою мнемоническую карту, — мой взгляд скользит по оттенённым перьям. — Это не просто обновление кода. Скворчонок. Ты используешь это слово как ласковое обращение, и это триггер для воспоминания, — говорю я, и боль внутри становится острой, — Ты сделал это, чтобы ты не забыть меня.

Он вплел меня в своё самое важное воспоминание.

— Но мелочи, вроде того, как ты отдал мне свой зонт под дождём, ты не помнишь. Не каждый момент можно зафиксировать.

— Все большие и маленькие моменты, — хрипло шепчет он, и его пальцы сжимаются вокруг моих. — Я хотел запомнить их все. Думал, что запомнил, — на его губах мелькает меланхоличная улыбка, и, увидев её, я чувствую, как рушится затвердевшая стена вокруг моего сердца.

— Как бы то ни было, спасибо, — мягко говорю я. — Эти последние несколько месяцев… Да, Орион. Я была счастлива.

Его голос срывается на резком вдохе:

— Я не хочу терять тебя.

Грубая эмоция в его словах отзывается двойной правдой, обостряя пронзительную боль за рёбрами, — и я отпускаю его руку.

— Я не та, кем ты меня считаешь, — отвечаю. — Ты должен отпустить меня. Отпустить Коллинз.

Последним долгим прикосновением мои пальцы скользят по татуировке скворца, и я гадаю, какие ещё фрагменты нашей истории он запечатлел на себе. Что из времени, проведённого вместе, он не хотел забыть?

Бросаю взгляд на затемнённую лабораторию и вижу роботизированную руку, установленную в углу, этот автоматический инструмент он использует, чтобы вытатуировать свои воспоминания.

— Перекрой её, — говорю я, смотря на тату птицы.

Собрав в себе силы, я отстраняюсь от него и опускаю ноги с края кровати. Вставая, кладу распечатки ему на грудь.

— Если не лечить, — говорю я, придавая голосу клинический тон, чтобы унять дрожь, — твоё состояние будет ухудшаться, всё сильнее разрушая память. Я распечатала схему лечения, которое тебе необходимо начать. Немедленно, — подчёркиваю я.

Я никогда не долбила камень Ориона — это сделала неумолимая вода. Безжалостная волна, понемногу разъедающая его, стирающая до тех пор, пока он в конце концов не станет таким же пустым и безжизненным, как самые тёмные пустоты космоса.

Совсем скоро, если он не примет срочных мер и не изменит курс, он может даже не вспомнить меня.

После всего прошедшего времени он не вернёт всё утраченное, но сможет предотвратить дальнейшие серьёзные потери. И, возможно, даже вспомнит, кем на самом деле была для него Эмма. При этой мысли я смотрю на время на одном из установленных мониторов, и в груди у меня всё сжимается, а пульс учащается.

На его запястье слегка дёргается сухожилие, плечо сдвигается: это подтверждает, что действие паралитика проходит.

— Ты восстановишь подвижность в течение нескольких минут, — говорю я. — Советую использовать время с умом, вместо того чтобы гоняться за мной, — сталкиваюсь с его взглядом — эти глубокие, бездонные океаны пронизывают меня насквозь. — Скорее всего, здесь есть тот, кто подозревает тебя, возможно, даже сливает информацию федералам, ещё в Стоунхерсте находится агент ФБР. Я не уверена, один ли он или их больше. Но он ищет тебя, Орион.

Я отворачиваюсь, готовая покинуть это проклятое место. Собрав волю в кулак, поднимаю ботинки и направляюсь к лестнице.

— Коллинз.

Едва уловимая властность в его голосе останавливает меня; пульс отсчитывает каждую ускользающую секунду.

— Это ничего не меняет, — твёрдо, с непоколебимой убеждённостью произносит Орион.

— Чёрт возьми, — бормочу я.

Неуверенными шагами я разворачиваюсь и приближаюсь к нему, ведомая отчаянным порывом, которому не в силах противостоять. Наклонившись, провожу кончиками пальцев по его гладкому подбородку и, направляя его лицо, прижимаюсь губами к его губам.

Я целую Ориона медленно, глубоко — это поцелуй, пропитанный мучительной нежностью, горечью и всем тем, что осталось между нами незавершённым. Оборванные струны моего сердца в последний раз настраиваются на сильный, ровный ритм его пульса.

— Ты стоил этого, — шепчу я у его губ, давая ответ на его вопрос. — Ты стоил того, чтобы я рискнула своим сердцем.

Затем, с усилием отрываясь от него, я бросаюсь прочь, запрещая себе оглянуться ещё хоть раз.

Я не могу позволить ему украсть оставшиеся мне удары сердца.

Выходя из здания, я хватаю спрятанный одноразовый телефон и, бросив взгляд на вещи Ориона, мгновенно принимаю решение. Накидывая его кожаную куртку, я чувствую, как под грудиной вспыхивает боль, когда меня окутывает знакомый запах. Схватив его ключи, я заставляю себя направиться к арочным дверям.

Кампус погружён во тьму и тишину, окутан предрассветным туманом. Лишь горгульи и каменные статуи становятся свидетелями моего побега, пока я иду по мокрому асфальту.

Усаживаясь на мотоцикл Ориона, я ощущаю укол тоски и пытаюсь подавить призрачное ощущение его присутствия, будто он снова между моих бёдер, а его сильные руки обнимают меня, пока вокруг грохочут и ревут волны.

Пальцы дрожат от холода, когда я набираю номер.

Лорел отвечает:

— Ты нашла его?

Я делаю глубокий вдох, стараясь запечатлеть в памяти туман, солёный запах океана и тёплые, насыщенные ноты его аромата.

— Я нашла то, что мне было нужно.

— Умница, — говорит моя наставница.

Орион научил меня ещё одной вещи — распознавать закономерности, в том числе самые неуловимые. То, что я никогда не смогла бы понять без него: ключевой элемент, необходимый мне, чтобы выследить своего убийцу. За это, и за многое другое, я перед ним в вечном долгу. Каким бы коротким ни оказалось это «вечно».

Дыхание вырывается облачком пара, и я прижимаю руку к груди. Отстукиваю его ритм, подстраивая пульс под его успокаивающий такт, чтобы стабилизировать сердцебиение, дышу по правилу четырёх.

— Скажи, что случилось, — в голосе Лорел звучит нотка беспокойства.

Тебе не положено сближаться со своими целями. Не положено в них влюбляться.

— Ничего, — уверяю я её. — Со мной всё в порядке. Просто хочу, чтобы это наконец закончилось.

Её тон смягчается.

— Понимаю, — повисает многозначительная пауза. — Ты устранила последний след?

— Да.

Это первая ложь, которую я ей говорю.

Кстати, я не должна была оставлять Ориона в живых.

Но мы с ним — одного вида охотники. Мы питаемся одними и теми же ядами.

— Где ты спрятала аварийный набор? — спрашиваю я, заводя двигатель.

— На станции Шорхейвен. Шкафчик хранения номер тринадцать.

Горький, прерывистый смех вырывается прежде, чем я заглушаю звук.

— Конечно, — в горле сжимается ком. — Еду туда. И… спасибо, Лорел. За то, что достала для меня отчёт и нашла несоответствие в данных обследования.

Она молчит несколько долгих секунд, прежде чем сказать:

— Ты оказала ему услугу, Холлин.

Я сглатываю жгучую боль.

— Я знаю.

— Просто будь осторожна, — мягко добавляет она.

Отрывисто кивнув, чего Лорел, конечно, не видит, я завершаю звонок.

Именно доктор Лорел Монтгомери в тот поздний зимний вечер сняла полотно, под которым я пробыла мёртвой больше трёх минут среди ветвей леса, она вдохнула в мои лёгкие новый воздух и дала мне новую жизнь. Благодаря ей Холлин Коуторн осталась мёртвой, чтобы мой убийца не заметил моего приближения.

Она спасла меня во многих смыслах.

Приняв меня в свои ряды. Предоставив убежище, дом. Цель — после того, как у меня её отняли. Профессиональная балерина с ярким будущим, которое разлетелось вдребезги так же жестоко, как и её сердце, — сердце, больше не способное выдерживать жёсткие требования танцевальной карьеры.

Затем Лорел направила меня, умело подведя к новой роли с помощью стратегических рекомендаций. Сначала в ФБР, затем в «ПЗНП», открыв доступ к самым продвинутым базам данных. Это был ещё один способ выступать на другой сцене, ставить другой танец.

Танец мести.

Как однажды сказала мне Лорел: «Нет лучшего способа выследить хищника, чем изнутри».

Я надеваю шлем Ориона, застёгиваю ремешок под подбородком, больше не боясь тёмного, тесного пространства. Поворачиваю ключ, и мотоцикл оживает, глухо рыча. Затем повторяю каждое действие, которое видела у Ориона, когда он управлял байком, и уезжаю прочь, исчезая из Стоунхерста.

Агрессивная мимикрия — так самка светлячка заманивает самцов других видов. Подражая их световым сигналам, она может поймать и поглотить их. Это больше, чем утоление голода, это выживание. Поедая добычу, она усваивает защитные токсины, оберегающие её от хищников.

И я с момента своей «смерти» питалась самыми мерзкими представителями самых хищных видов. Накапливала токсины. Укрепляла защиту. Оттачивала навыки выживания.

Некоторых монстров могут выследить только те, кто ещё хуже.

Выезжая на пустой участок шоссе, пока океан остаётся позади, я ищу то чувство завершённости, которое должна была бы ощутить в этот момент. Полноту, обещанную законом завершения гештальта.

Наш разум инстинктивно достраивает недостающие фрагменты, чтобы сформировать целое, найти смысл в сломанном. Вот почему художники оставляют пустые пространства. Почему рассказчики оставляют свои концовки незавершёнными…

Потому что пустые места преследуют нас.

Потому что отсутствие оставляет нас голодными, жаждущими большего.

Потому что мы никогда не бываем цельными. И ничто на самом деле не заканчивается по-настоящему.

Моя жизнь определяется «до» и «после».

До того, как я сделала последний вдох, — и после него.

После твари, которая убила меня.

Теперь уже дважды.

Горький смех вырывается из груди, душит меня. Я не думала, что он может убить меня ещё сильнее. Не думала, что у меня можно ещё что-то отнять. Но теперь он украл и это — второй шанс на жизнь, с мужчиной, которого я могла бы полюбить…

Если бы только моё сердце не было изувечено.

Даже в смерти она отомстит.

И на этот раз я утащу своего убийцу в чёртову могилу вместе с собой.

Нет в природе страсти, исполненной столь демонического нетерпения, нежели страсть того, кто, стоя на краю пропасти, представляет себе прыжок. Попытаться хоть на мгновение думать означает неизбежную гибель; ибо рефлексия лишь внушает нам воздержаться, и потому, говорю я, мы и не можем воздержаться. Если рядом не найдется дружеской руки, которая удержала бы нас, или если нам не удастся внезапным усилием отшатнуться от бездны и упасть навзничь, мы бросаемся в нее и гибнем.

— Эдгар Аллан По, «Бес противоречия»