L'APPEL DU VIDE

ЗОВ ПУСТОТЫ

Тогда, о звезды, я бросаю вызов вам.

— Ромео

ОРИОН: ИНТЕРЛЮДИЯ

Во Вселенной больше звезд, чем песчинок на Земле.

Этот афоризм кажется слишком масштабным, слишком бесконечным, чтобы его можно было постичь в полной мере. Но в этом и заключается цель — ощутить эту необъятность, осознать, что наше хрупкое, удивительное существование длится всего мгновение.

Можно долго спорить о точности изречения Сагана — многие так и поступают, — используя математические формулы и астрономические модели, чтобы осмыслить бесконечность. Но даже если вообразить её во всех деталях, в расширяющейся Вселенной с рождающимися звёздами, это число по-прежнему ошеломляет.

Страшно осознавать, что существует нечто, что ты не в силах количественно измерить. Что-то столь огромное, неизмеримое и непостижимое, что сосчитать это невозможно.

Море бесконечных звёзд.

И она — одна из них. Единственная, сияющая точка света, дрейфующая в бесконечном космическом океане.

Звук, как память, способен преодолевать огромные расстояния, простираясь сквозь время и пространство. И её звук достиг меня каплями мелодии, фрагментами нот, прекрасным евклидовым ритмом, притягивающим меня ближе к её орбите.

Сама необъятность космоса говорит о том, что должно быть нечто большее, что формирует наше существование, некий неуловимый фактор, скрытый в темном секторе Вселенной.

И она — та неведомая сила, что формирует моё бытие в самом тёмном секторе моей души.

Моя тёмная аномалия.

Подобно гравитационной волне, она должна была пройти сквозь меня — незамеченной, неощутимой.

Но вместо этого она оставила в моей душе глубокую вмятину.

Укол сожаления отдаётся в груди, пока я провожу ботинком по скалистому уступу, оставляя след из солёной морской воды и дождя. Я запускаю руку в карман и нащупываю прохладный мрамор шахматной фигуры; на губах невольно появляется слабая, измученная улыбка.

Жизнь звезды — это постоянная борьба с силой гравитации. Борьба с жестокой приливной силой, стремящейся к неизбежному коллапсу. Ничто не может её остановить.

Вот только я невыносимо упрямый.

— Надо было проявить упрямство раньше и прикончить тебя, — бросаю я уничтожающий взгляд вниз.

Ебучий Лео.

Новолуние уходит, небо застыло в танце между ночью и днем, первые полосы рассвета касаются горизонта, отбрасывая тени на берег.

Возможно, я должен был сильнее удивиться, когда Коллинз показала снимок. Хоть я и всегда знал, что Лео эгоист и манипулирует ради своей выгоды. Но блять... это слишком жестоко.

Хочется верить, что он привез Коллинз сюда, надеясь помочь мне. Что даже если чувство вины все-таки его одолело, в конце концов, это было не просто затишьем совести. Может, он не до конца понимал всю серьезность положения. А может, я правда становился слишком опасным грузом. Разболтанной, непредсказуемой нитью, которую пришлось обрезать.

Прошло шесть лет, и все это время ко мне подкрадывалась беда — нарастающее давление, разрушающее нейроны и стирающее воспоминания. Мне не нужны были никакие результаты, чтобы подтвердить то, что я всегда знал после аварии. Что я поврежден, что в моем сером веществе произошел сбой.

Даже сейчас, когда невыносимая тяжесть нарастает в моей голове, я чувствую, как она прокладывает новый путь, проход для темного потока.

Поправляю часы, пока не нахожу нужное положение. Я смог откалибровать астрономические часы, пока ждал, когда тело Лео выбросит на берег. Очевидно, что Коллинз никогда не бывала у океана и ничего не знает о приливах и отливах. По крайней мере, в этом она не солгала.

Бросить тело в отбойное течение во время перигейного прилива под действием силы затмения — ужасный способ избавиться от трупа. Мощный прилив выбросил его прямо на берег, подгоняемый набегающими волнами.

— Найт?..

Я оборачиваюсь на раздраженный звук и вижу, как Прескотт направляется в мою сторону. Его светло-русые волосы растрепаны, одежда в беспорядке, как будто он провел вечер вне дома после вчерашних гулянок.

Идеально.

— Я еще даже кофе не пил, — раздраженно выдыхает он, подходя ко мне. — Что ты здесь делаешь? Тебе тоже написал Бэннер…

Не говоря ни слова, я хватаю его за воротник рубашки и тяну на себя. Ошеломленный, он почти не сопротивляется, когда я сбрасываю его с обрыва.

Его крик обрывается, когда тело ударяется о скалистый выступ и падает недалеко от раздувшегося трупа Лео. Скрестив пальцы в перчатках, я спокойно поправляю галстук, разглаживаю его по планке рубашки и смотрю вниз.

— Вот вам и решение, доктор Холбрук.

Я называл себя охотником.

Но ужас в глазах моей жертвы заставляет меня осознать, что я — тот, кем она меня заклеймила. Зловещая тень из мифов и кошмаров.

Жнец.

Я в последний раз оглядываюсь вниз, убеждаясь, что инсценировка выглядит убедительно. Вместе с уликами, которые я стратегически оставил на месте, эта сцена должна рассказывать определенную историю. Похоже, это и была академическая погибель Юджина — такая незначительная смерть, о которой едва ли кто-то вспомнит. Вполне в его духе. Как и его скучные исследования.

Вот почему он накричал на Лео во время симпозиума, а потом набросился на него в приступе ярости. Он был в бешенстве из-за увольнения, а на его место взяли другого. Его халтурное исследование лишили финансирования.

Ну, кто-то должен быть козлом отпущения. И взять на себя вину за убийство — в буквальном смысле, как в случае с Прескоттом. Да и еще, он мой конкурент, который спер мои исследования. Кроме того, я почти уверен, что именно он сливал информацию федералам. Он всегда проявлял слишком большой интерес к моей работе, слишком назойливо крутился рядом. Но скоро я сам всё узнаю.

Поднимаю с земли брошенную астролябию, стряхиваю с нее песок. Подняв ее к ясному небу, я навожу визир на скрытый от глаз узор из звезд — тринадцатое созвездие.

В груди разливается боль, и я инстинктивно прикладываю руку к сердцу, как делал мой маленький Змееносец. Она носит свой шрам, сотканный из боли, точно так же, как мифический целитель несет на себе тяжесть звездного змея, удерживая яд и лекарство в вечном равновесии.

Захватывающая история. Не терпится рассказать ей. В интимной обстановке.

По привычке провожу большим пальцем по планке — её присутствие отзывается во мне знакомой мелодией. Может, Коллинз права насчёт того, как я умудрился так глупо проколоться, оставив её на месте преступления. Может, это когнитивные сбои, а может...

Иногда нужно потерять что-то важное, чтобы обрести это снова.

И надо быть готовым к тому, что можешь потерять это навсегда.

В моей системе девяносто девять процентов занимает наука, и лишь один процент отведён магическому мышлению. Как загадать желание на падающую звезду — или на целый чертов океан звезд, разбросанных по космосу, как песчинки. Бесконечное море возможностей, каждая из которых сужается, пока не остается только один неизбежный исход.

Я кладу астролябию в карман рядом с ферзём, и уголки моих губ приподнимаются в улыбке. Это конь совершает прыжок, и мат неизбежен.

Она слишком рано объявила шах и мат. Игра ещё далека от завершения.

Определившись с маршрутом, я возвращаюсь в университет.

Пока поднимаюсь по винтовой лестнице, в здании царит гнетущая тишина. Не дойдя до купола обсерватории, я чувствую отчетливый запах Коллинз, и от этого у меня сдавливает грудь. Вспыхивает искра напрасной надежды, которая гаснет, как только я вхожу и вижу, что всё осталось по-прежнему.

Если бы она просто зашла сюда до того, как оставила меня привязанным к кровати моим же чертовым ремнем, всё могло бы закончиться иначе.

Я опускаю взгляд и останавливаюсь в нескольких футах от агента ФБР с кляпом во рту, прикованного к моему телескопу. Небрежно пожав плечами, я сую руку в карман и достаю капсулу с нюхательной солью. Раскрываю её и подношу к его носу.

— Но, скорее всего, нет, — говорю мысли вслух, и выбрасываю пустую капсулу. Я отрываю скотч от его рта и хлопаю по щеке, чтобы привести в чувство. — Она была очень решительной.

Он несколько раз моргает, его взгляд медленно фокусируется на моем лице.

— Где она? — спрашивает он, слабо дергаясь в наручниках. — Если ты причинил ей вред...

— Значит, ты приехал сюда из-за нее, — я наклоняю голову, вглядываясь в его темные глаза, чтобы понять, говорит ли он правду. Когда на следующий день я вернулся в заповедник тёмного неба и обнаружил, что тела убраны, а на месте преступления не осталось никаких улик, я усомнился в своем рассудке. Возможно, я сам все убрал, находясь в состоянии аффекта. Или, что еще тревожнее, я вообще там не был.

— Как ты меня узнал? — спрашивает агент, прерывая мои размышления.

— Копов довольно легко заметить, — говорю я, положив руку на колено.

Во время своей речи на симпозиуме, той самой, которую я произнес, чтобы держаться подальше от женщины, связанной в моей обсерватории, я заметил, как какой-то мужчина крадется в толпе.

Я прервал свою речь и пошел за ним в обсерваторию. Чем ближе он подходил к Коллинз, тем сильнее я злился. А когда я обнаружил, что она пропала... я вышел из себя. Сначала я ударил его головой об окно, потом оттащил его к регулировочному рулю. Прежде чем заткнуть ему рот кляпом, я тщательно проверил, нет ли у него чего-нибудь, чем можно взломать замок, а потом для верности накачал его снотворным.

А потом, когда я подобрал его телефон возле окна, я увидел, как все это происходит между Коллинз и Лео. Идеальная симметрия насилия и неизбежности.

Мне еще нужно заполнить некоторые пробелы. Например, узнать, кто позаботился об уликах в заповеднике, хотя теперь я могу сделать довольно правдоподобное предположение. И хотя мне хотелось бы верить, что она сделала это, чтобы защитить меня, скорее всего, это просто моё бедное влюбленное сердце так думает. Нет, Коллинз была готова рискнуть всем, чтобы спрятать в Стоунхерсте не только меня, но и себя.

И неважно, что привело этого агента сюда, моя грязная сцена убийства или Прескотт, как только появилось ФБР, я понял, что мое время с Коллинз на исходе. Но я рад каждой украденной секунде, проведенной с ней.

Теперь мы с этим агентом станем очень близкими друзьями.

— Раз уж ты, очевидно, знаешь, кто я такой… — говорю я, приподняв бровь.

Он колеблется, прежде чем назвать свое имя.

— Специальный агент Зик Дарби, — он дергается, пытаясь освободиться от наручников, и его раздражение нарастает. — Просто скажи мне, где она, — снова требует он, обреченно вздыхая. — Мне просто нужно знать, что с ней все в порядке.

Посмотрев на него еще немного, я с ворчанием встаю и направляюсь к главному пульту.

— Её нет, — прямо говорю я.

— Что, сука, ты с ней сделал…

— Она ушла, — перебиваю его. — Получила от меня то, что хотела, и свалила.

Он хрипло ругается себе под нос.

— Черт возьми, Хол.

От фамильярности в его голосе у меня в груди сжимается жгучий узел негодования. Я упираюсь руками в стол, пальцы в перчатках скользят по клавиатуре. Коллинз хороша — впечатляюще хороша — она проделала огромную работу, стирая свой цифровой след из моей системы. Почти идеально.

Но эхо остается.

И этих остаточных паттернов мне достаточно, чтобы проследить.

Когда-то моя наука казалась жестокой, но она никогда не была бесчувственной.

У нее есть цель.

Я не столько написал алгоритм, сколько сочинил его. Ада Лавлейс называла это поэтической наукой — идея, что машина способна вплетать алгебру в музыку, создавать композиции.

Хочется верить, что моя наука добивается чего-то похожего, только звучит в куда более мрачной тональности. Написана в миноре.

Когда я ловлю этот паттерн, пальцы отбивают ритм, и я нажимаю последнюю клавишу — сигнал резонирует где-то глубоко во мне, в той темной, истерзанной части души, что замирает в ожидании, слушает, затаив дыхание, следующие ноты ее мелодии.

Всю ее песню.

Нашу композицию.

Как только система отключается, я присаживаюсь на корточки перед агентом и достаю ключ. Когда расстегиваю один из наручников, он настороженно смотрит на меня.

— Ты меня отпускаешь? — спрашивает он с подозрением в голосе, пока я освобождаю второй наручник.

Я замираю на мгновение, опуская взгляд на потертый плетеный браслет у него на запястье. Расстегиваю застежку и встречаю его взгляд.

— Да.

— Почему?

— Потому что я знаю, каково это — страдать от сильной любви к звездам.

Слова царапают горло исповедью, я слишком хорошо знаю эту раздирающую боль, когда их свет гаснет, когда небесные тела угасают задолго до того, как их свет достигнет нас.

На его лице тень сомнения. Он трет освобожденное запястье, вглядывается в меня, и замешательство сменяется презрением.

— Думаешь, ты влюблен в Холлин, — медленно произносит он, и насмешка в голосе бьет по оголенному нерву.

Челюсть каменеет, ярость вскипает в крови. В одно мгновение я рукой сжимаю его горло.

— Коллинз, — цежу я сквозь зубы. — Её зовут Коллинз. Имя, которое она выбрала сама.

Он держит мой взгляд, не отводя глаз, даже под моей хваткой, и только потом, с усилием, кивает, признавая поражение.

Я резко отпускаю его и встаю.

— Пошли.

Он не двигается.

— Куда?

— Ты едешь со мной.

Он выпрямляется, хмурясь.

— И какого хрена я должен это делать?

Я делаю паузу и бросаю на него испепеляющий взгляд через плечо.

— Во-первых, потому что у тебя есть нужная мне информация. Во-вторых, потому что мне нужна твоя машина, — я направляюсь к лестничному пролету. — Моя девушка угнала байк.

Не знаю, что именно заставляет его задуматься, но через мгновение он догоняет меня.

— Для начала скажи, куда мы, черт возьми, едем.

Я поднимаю взгляд на окна обсерватории и вижу окутанный тенью горизонт. Инстинктивно прослеживаю её путь, как охотник, вечно преследующий свою добычу по небесным просторам.

Ей некуда бежать, чтобы скрыться от меня.

Я буду охотиться за ней.

Я её найду.

Неутолимая боль пульсирует за ребрами, пока кончики пальцев отбивают ритм по бедру, вторя пронзительному стаккато её ритма, её мелодии, запечатлевшейся глубоко внутри.

С того момента, как её имя загорелось на моем экране, меня поглотила одна-единственная одержимость — навязчивая мысль, которую невозможно заглушить.

Я могу спасти её.

Несмотря на все светящиеся, дающие жизнь тела, разбросанные по всей известной нам Вселенной, тьмы бесконечно больше. Шепчущая пустота взывает к нам.

И, не испытывая страха, я отвечаю:

— Чтобы отдать ей сердце.