СТОЛКНОВЕНИЕ

В музыке темп сердцебиения — это музыкальный ритм, совпадающий с пульсом.

ОРИОН

Есть миг, когда предвкушение рассыпается в капитуляцию, а желание рушится в поражение. Безрассудное мгновение, застывшее в свободном падении, бессильное перед силой притяжения. Тот опасный край, где вожделение вспыхивает безумием.

Это разрушение границы.

На этой ужасающей грани голод разгорается с такой яростью, с таким ненасытным аппетитом, что сама боль становится необходимой.

Пока самообладание не дает сбой, и ты добровольно и беспомощно не падаешь в пропасть.

Я смотрю на неземного ангела в своей постели, взглядом скользя по её соблазнительному, идеальному телу, и я уже не просто голоден. Я — вихрь атомов, свихнувшийся и нацеленный на разрушение.

В последний раз ласково глажу большим пальцем по её щеке, наслаждаюсь её мягкостью. Провожу костяшками пальцев по нежному синяку, осторожно касаясь её поврежденной кожи. Затем нежность сменяется грубостью. Дрожь в моих напряжённых мышцах, так долго сдерживавших напор, наконец отступает — жилы и сухожилия наливаются твёрдой, неумолимой силой.

Эта капитуляция настолько приятна, что похожа на оргазм.

Коллинз смотрит на меня снизу вверх сквозь свои завораживающие ресницы, её губы приоткрыты в немом приглашении, а моя рука ложится ей на горло. От удивления она втягивает воздух, и моя ладонь оказывается у ее подбородка, а пальцы крепко сжимают шею.

Я провожу языком по нижней губе, ощущая в воздухе её восхитительный аромат, прежде чем приблизить свои губы к её губам. Врываюсь языком в её рот, дикий и необузданный, медленно и тщательно пробуя её на вкус, прежде чем углубить поцелуй.

— Раздвинь ноги, — бросаю я хрипло, почти уткнувшись в её губы. Её пульс под моими пальцами вдруг срывается, бьётся неровно, словно в отчаянном протесте.

Её короткая нерешительность вызывает у меня мрачную, почти жестокую улыбку. Я наваливаюсь на неё всем телом, одновременно усиливая хватку на её шее. Она с трудом сглатывает, и я ощущаю, как пульс под моими пальцами учащается.

— Будь по-твоему, ангел, — я просовываю ноги между ее коленями. Мокрая юбка — это сдерживающий барьер, который только усиливает мое желание разорвать её. Резким движением я задираю мокрый материал на её бедрах и раздвигаю ноги.

В её потемневших глазах вспыхивает страх, и, черт возьми, он так же опьяняет, как и её запах.

— Я почти чувствую вкус твоего возбуждения, — говорю я, и в моем голосе слышится напряжение и стон.

Я упираюсь локтем в матрас, давая ей ощутить весь вес моего тела. Бедра напрягаются от мучительного желания проникнуть внутрь, и я нежно целую изгиб её плеча, слегка касаясь кожи языком, словно подстёгивая собственное возбуждение.

Движения становятся быстрее: просунув руку между нами, я расстегиваю пуговицы на её юбке. Она ругается, и от этого хриплого звука по моим мышцам пробегает дрожь, замечая, как её пальцы судорожно сжимают одеяло. Провожу пальцами под поясом юбки, и в ответ на лёгкое прикосновение её живот напрягается, отчего у меня из груди вырывается гортанный стон.

Я провожу губами по изгибу её плеча и шеи, едва касаюсь зубами места, где бьётся пульс, а затем сжимаю руку в кулак. Отступив назад, стягиваю юбку с её бёдер.

Тусклый свет, льющийся из соседней комнаты, рисует на коже игру теней и света, подчёркивая соблазнительные изгибы её тела. Мысленно я прослеживаю каждый контур, от линии плеч до изгиба талии. По моей спине пробегает дрожь, и в ответ на это движение она едва слышно вздыхает, словно отзываясь на невысказанный зов.

Я провожу рукой по губам, жадно разглядывая её.

— Блять, ты такая красивая, я даже не знаю, с чего начать.

Мой горящий взгляд медленно скользит по изящным изгибам её тела, восхищается чувственной выпуклостью груди, соблазнительным изгибом живота, плавными линиями талии и округлыми бёдрами. Я наслаждаюсь каждым сантиметром её тела, позволяя глазам в полной мере насладиться зрелищем, прежде чем осмелюсь дать волю рукам.

С нетерпеливым рыком я переворачиваю её на живот. Коллинз упирается руками в белое одеяло, судорожно цепляется за него пальцами, пока я стягиваю юбку почти до колен. Ещё на мгновение задерживаю взгляд на её попке, и наконец, хватаю за воротник рубашки, стягиваю вниз по рукам и обматываю вокруг предплечий.

Быстрым движением я перехватываю её запястье, веду руку вдоль спины прямо к пояснице. Кладу ладонь между двумя небольшими ямочками, фиксирую положение. Затем плотно прижимаю руку под таз и плавно приподнимаю её попку ближе, ко мне.

— Ты даже не представляешь, как сводишь меня с ума, чёрт возьми.

Меня охватывает безумие, я готов сорваться, лишь бы ощутить её всю разом, впитать каждую частицу. Вся моя сила воли уходит на то, чтобы не наброситься на неё, не поглотить до такой степени, что от нас обоих ничего не останется.

Её дыхание учащается, и я крепко прижимаю пальцы к пульсирующей вене на запястье, прямо над татуированными звёздами, что словно указывают на источник её огненной страсти.

Это будет ослепительно и стремительно, моя человечность полностью будет уничтожена. Ради неё сотру последние преграды, брошусь в этот сияющий огонь и сгорю до пепла.

Но даже когда бездна поглотит мою душу до последней капли, эти звёзды, бьющиеся в ритме её сердца, удержат меня. Они станут моей связью с миром.

Темп пульса находится где-то между ста двадцатью и ста тридцатью ударами в минуту, и я запоминаю её ритм, словно записываю ноты, вбиваю биение её сердца в свои кости.

Сжав челюсти, я хватаюсь за пряжку ремня и выдёргиваю из петель. От резкого звука она вздрагивает всем телом, и по моим разгорячённым венам пробегает острая волна возбуждения. Я провожу кончиком ремня вдоль её позвоночника, и она дрожит под угрозой этого прикосновения, её пульс под моими пальцами учащается.

Неохотно бросаю ремень на кровать рядом с серебряным футляром, затем сжимаю её ягодицы. Мозолистыми ладонями жадно ощупываю кожу, наслаждаясь тем, как плавно покачиваются её попка, когда я провожу большим пальцем вдоль промежности.

— Ты такая чертовски сексуальная, скворчонок. Дай мне услышать твои хриплые стоны, — провожу большим пальцем по горячей киске, сдерживая дикий стон от ощущения того, какая она влажная и как близка к тому, чтобы свести меня с ума. — Блять, как только я почувствую тебя внутри...

Она слегка вздрагивает от прикосновения моего большого пальца, и вдруг я больше не могу смотреть, как она извивается на кровати. Её тело напрягается, когда я провожу кончиком пальца по её сочащимся губам.

— Дыши, Коллинз.

Она глубоко вздыхает, выгибая спину, лишая меня части контроля. Как только она медленно выдыхает, я погружаю в неё пальцы, стиснув зубы при виде того, как её ягодицы приподнимаются от вторжения.

— О, боже. Черт... — я обрываю себя на полуслове, скрежеща зубами от удовольствия, которое испытываю, ощущая её тугую киску вокруг своих пальцев. Кожа к разгоряченной коже. Между нами ничего нет. И этот эротичный вид её извивающегося тела подо мной... Господи. Блять.

Её руки прижаты к пояснице, рубашка не даёт им сдвинуться. Я сжимаю её запястье крепче — ради неё, ради себя, — чтобы ещё на мгновение удержать нас на этом мучительном краю, прежде чем я увлеку нас обоих в забвение.

Навязчивые образы из множества кровавых и жестоких сцен всплывают в памяти, и я не могу загнать их обратно в глубины подсознания.

Словно почувствовав мою борьбу с самим собой, она двигает бедрами, разжигая во мне дикую похоть, и сжимает стенками влагалища мои пальцы. Я издаю гортанное проклятие и прижимаю большой палец к её крестцу, массируя эту эрогенную зону у основания позвоночника. И, черт побери, она так чутко реагирует — я чувствую влажное тепло на своих пальцах.

Её бедра прижимаются к моим ногам. Она не может ни свести их, ни раздвинуть шире, потому что мешает пояс юбки. Она издает беспомощные стоны, заглушаемые одеялом, и это распаляет меня еще сильнее, побуждая проникать все глубже, ритмично вводя пальцы. Я впервые по-настоящему чувствую её. Её жар, её возбуждение. Её мягкую, влажную плоть.

— Эта киска такая чертовски ненасытная и вся моя, — рычу я. — Скажи, что чувствуешь, — требую я, погружая пальцы глубоко внутрь.

Она издает гортанный стон и, потянув за удерживающий её импровизированный ремень на запястьях, я приподнимаю её голову от матраса.

— Коллинз, будь добра, говори словами, — в моем голосе слышится раздражение.

— Это приятно… идеально, — говорит она. — Орион, ты идеален. Я хочу большего.

— Блять, ты хочешь меня уничтожить.

Я держу этот медленный, сводящий с ума ритм и потихоньку схожу с ума сам — тону в ощущении того, как она смачивает мои пальцы. Я теряю рассудок от желания, когда она выгибает спину и подается бедрами навстречу моей руке, требуя больше.

Видеть, как она так бесстыдно двигается — еще один удар по моему самоконтролю. А то, что она связана, полностью в моей власти… Блять. Эти темные нити внутри шевелятся и хлещут, подтаскивая меня опасно близко к краю.

Держа ее запястье в стальном захвате, я считаю каждый бешеный удар её пульса, выжидая мучительно долго, пока ритм её сердца не выровняется. Я продолжаю трахать её пальцами, подготавливая принять меня. Потому что в тот момент, когда я войду — обратного пути не будет.

Нависая над ней всем телом, я вхожу пальцами глубже. Мне безумно нравится, как она извивается подо мной. Я почти теряю контроль, когда вынимаю их, чтобы попробовать её на вкус, и с моих губ срывается низкий рык.

— Боже. Я могу питаться только твоей киской, и больше мне ничего не будет нужно.

Собрав остатки самообладания, я убираю влажные пряди с ее лица, неожиданно нежным движением, и кладу ладонь ей на затылок. Фиксирую её голову и прижимаюсь губами к уху:

— Замри. Вот так.

Ее дыхание учащается, она прижимается спиной к моей груди. Я приподнимаюсь ровно настолько, чтобы расстегнуть ширинку, и резкий звук нарушает напряженную тишину.

— Орион...

Мое имя срывается с её губ, словно мольба. Едва я успеваю спустить штаны, как она начинает извиваться, ерзая на кровати в дерзком неповиновении.

— Будет только хуже, — предупреждаю я её хриплым голосом, опуская штаны.

Её предплечья все еще связаны за спиной, она подается вперед, отталкиваясь коленями. Смотря, как она пытается выбраться, моя кровь подпитывается эйфорическим приливом адреналина.

Дикий голод проносится по венам, пробуждая первобытный инстинкт из самой глубины костного мозга, и тени застилают взгляд. Осознание того, что каждое следующее действие — грех, ни черта меня не останавливает.

Я сбрасываю с себя сковывающую движения одежду, и меня охватывает неистовая жажда.

— О, скворчонок... — я тянусь через кровать, перехватывая обеими руками ее лодыжки. — У тебя был шанс бежать. Я, блять, предупреждал тебя, малышка. Теперь пути назад нет.

Я рывком притягиваю ее обратно к себе, она брыкается, пинает меня, раззадоривая аппетит. Я забираюсь на кровать. И в этой короткой потасовке стаскиваю юбку до конца с её ног, срываю блузку с её рук.

И когда нависаю над ней, моя грудь ходит ходуном, пах ноет от этого развратного зрелища того, что она в ловушке подо мной, но ей удается выдернуть одну руку. Я прижимаю ее второе запястье к кровати над головой, оставляя ей эту одну руку, пусть борется.

Крепко сжимаю пальцы, ощущая её пульс, и провожу головкой по промежности между ягодиц. Потом ниже, скольжу кончиком сквозь её влагу и почти схожу с ума от этого жара, от того, как сильно она течет.

Я сажусь на её бёдра, впиваясь свободной рукой в ягодицу. Она непокорно извивается подо мной, и, черт, этот гортанный стон меня распаляет.

— Боже, ты сама напрашиваешься на то, чтобы я тебя жёстко выебал.

— Твои мысли такие грязные, — выдыхает она, дрожа всем телом.

— Хм. Поверь мне, — из моей груди вырывается мрачный стон, пока я похотливо трусь о ее попку, — я сдерживаю самые непристойные из них.

— Не надо.

Это слово поджигает меня, как спичка, и моя и без того слабая сдержанность превращается в пепел. Закрыв глаза, я борюсь с разрушительным желанием ответить на её требование самым извращенным и губительным способом.

— Вот так... — выдыхаю я, приподнимаясь на колени. — Хочу, чтобы ты смотрела на меня, пока я буду тебя трахать, — переворачиваю ее под собой, развожу шире и закидываю ее ноги себе на бедра, всей тяжестью нависая над ней, устраиваясь между ее скользкими бедрами, и... — Блять, — рычу я, и этот хриплый звук вырывается из самой глотки.

Я замираю над ней, не позволяя себе двинуться. Мышцы напряжены, сухожилия натянуты до предела, каждая клетка бунтует против этой шаткой сдержанности.

— Ангел, я сейчас совершу с этим телом всё, что только можно вообразить. Самые грязные, самые извращенные вещи. Как только я окажусь глубоко внутри тебя… — замолкаю, давая ей прочувствовать угрозу в моих словах, скользя членом по её лобку.

Страх, что я разрушу её — тело, разум, сердце — тяжелым комом пульсирует за ребрами. Я собрал достаточно обрывков, чтобы сложить примерную картину того, что было в её прошлом. И это пронзает меня слепой яростью.

Ее глаза словно бездонные омуты, когда она инстинктивно тянет руку к шраму на груди, чтобы прикрыть его. Тот самый жест, который я видел уже сотни раз, не понимая, что он открывает мне правду о других шрамах, которые теперь заметил на её теле. Я узнаю их рисунок. Я знаю размер и форму зубчатого лезвия, которым их вырезали.

Невыносимая боль пронзает мою грудь, когда я наклоняюсь и целую шрам расположенный под мягкой выпуклостью ее груди. Ее дыхание сбивается, в горле застревает звук.

— Ты должна сказать мне, Коллинз, — шепчу я в ее кожу. — Скажи, что тебя пугает, — сопровождаю требование медленными движениями бедер, пристраиваясь головкой члена прямо к ее нежному центру.

И хрупкое пространство между нами сжимается до дыхания, пульса и жара.

Я мог бы трахать ее — безжалостно, жестко — прямо в этой постели. Утонув в темноте. Потеряв последний проблеск разума. Эта суровая правда вибрирует между нами, маня и искушая, и для того, чтобы удовлетворить ее, достаточно лишь слегка качнуть бедрами.

Таким образом, она всегда была предназначена для меня — чтобы стать моей жертвой. Беспомощно прижатая, обездвиженная. Пригвожденная к этой кровати...

— Это мышечная память, — говорит она, вырывая меня из пучины мыслей. Я резко моргаю.

Она заметно сглатывает.

— Паралич — это мышечная память, — объясняет она чуть слышным, прерывистым шёпотом. — Прикосновение искусственной кожи. Её резкий запах. Ощущение, будто мне зажимают рот… Вес, давящий сверху… — она крепко зажмуривается, пытаясь сдержать волну мучительных воспоминаний. — Я замерла. Не могла сопротивляться. Думала… если просто лежать неподвижно, всё закончится быстро, — между вздохами она всхлипывает. — Но всё не закончилось быстро, и украли не просто мою жизнь. Неважно, бьётся ли ещё моё сердце, дышат ли лёгкие — я не выжила. Каждый раз, когда кто-то интимно прикасается, тело снова запирает меня в том аду. Я просто… замираю.

Ярость вскипает в крови. Обжигающая, испепеляющая ненависть заполняет каждую клетку тела. Я готов сжечь весь мир дотла, зато так убедился бы, что эта тварь точно сдохла.

Ей не нужен герой, который её спасет. Ей нужен монстр, с которым можно сразиться.

Ловлю её запястье и поднимаю над ее головой. От этого движения её тело напрягается, демонстрируя мне всю греховную красоту её груди. Я прижимаю её к кровати, наваливаясь на неё всем телом, и мы сливаемся в единое целое.

— Дерись со мной, — говорю я хриплым, надломленным голосом. — Причини мне любую боль, какую захочешь, я не стану просто терпеть. Я буду наслаждаться ею, ангел.

В ответ на её дрожащий выдох я опускаю лоб к её лбу. Большим пальцем выписываю круги по звёздам на её запястье, синхронизируя мой пульс с прерывистым ритмом под её кожей. Всё повторяется, как тогда, у динамиков. Я чувствую, как она напрягается подо мной, как мышцы готовятся для сопротивления.

Отстранившись, чтобы поймать её взгляд, я вижу, что зрачки расширены. Тёмные, мерцающие омуты неприкрытых эмоций. Таящийся в них страх должен сокрушить меня. Но вместо этого он просачивается в мои жилы, призывая к жуткому, мучительному желанию, которое, едва получив хоть малейший вкус, поглотит без остатка.

Безоговорочно.

— Я хочу, чтобы ты сопротивлялась, — настойчиво говорю я, облизывая губы. — Я трахну тебя, Коллинз. Грубо, жестко. И тебе нужно бороться.

Прижимая её к себе, не давая двинуться, я обхватываю её всем телом, словно клеткой, и удерживаю её взгляд. В моих глазах молчаливое, строгое предупреждение. Ведь стоит мне переступить эту границу, и обратной дороги может не быть. Не каждое разрушение даёт начало новому. А если что-то и возникнет, это может быть нечто чудовищное и потерянное.

На берегу, в затмении, я боролся за её жизнь. Сдерживал коварные, темные порывы, терзавшие мой разум. Но это... это все равно что тянуться к неизведанному, к самой пустоте, надеясь, что хоть что-то человеческое во мне уцелеет.

Она издаёт прерывистый, надломленный звук и закусывает губу. Её взгляд внимательно изучает серьёзное выражение моего лица. В глубине её глаз, где бушует буря эмоций, я замечаю, как разгорается искра гнева, этот первозданный, почти небесный огонь, стремится вырваться наружу.

— Ты единственный, кому я могу доверить… — шепчет она, не в силах подобрать слова, — сделать… это, — она с трудом сглатывает. — Я доверяю тебе, Орион.

Первобытное желание вырывается на свободу, и я жадно завладеваю её губами, обрывая её болезненное признание. Звук из моей груди почти звериный. Я целую её до тех пор, пока не растворяюсь в ней. Задерживаю поцелуй, пока наше неровное дыхание не выравнивается и не становится общим.

— Держись, ангел, — мой голос срывается, когда я переплетаю наши пальцы. Она сжимает мою руку, ее мышцы напрягаются, а бедра прижимаются к моим. — Коллинз, сделай глубокий вдох.

Она быстро кивает и впивается ногтями в мою руку. Боль и наслаждение сплетаются, когда я проникаю в неё.

И мы сталкиваемся — ярко, ослепительно, как атомы, сливающиеся в раскаленном сердце звезды. Это слияние самое настоящее, самое сильное, бурное, неудержимое, всё сметающее на своём пути.

— Блять, как же ты хороша… — я бормочу хриплые ругательства, чувствуя себя совершенно разбитым. — Слишком… чёрт, слишком идеально.

Одно мучительное мгновение я остаюсь глубоко внутри нее. А затем, сжимая ее руку, отстраняюсь и вхожу снова, резче, глубже, разбиваясь вдребезги, пока из нее вырывается стон, который словно нота уничтожает меня.

Я прерывисто выдыхаю, сдерживая следующий толчок, и тихо ругаюсь.

— Когда замираешь, гораздо больнее, скворчонок, — шепчу я в её приоткрытые губы, настойчиво подталкивая, углубляя толчки, теряя себя в греховном ощущении.

На мгновение она оказывается в плену этого страха, затем её тело оживает подо мной. Судорожно. Отчаянно.

Яростно.

Она с силой ударяется о моё тело.

Наши пальцы сплетаются, второй рукой я фиксирую её запястье на кровати, чуть отстраняюсь и врываюсь в неё с новой силой. Из груди рвётся грубое ругательство, всё тело пылает от жаркого трения, я вхожу ещё глубже.

Каждый толчок становится всё более требовательным, всё более жёстким, её тело бьётся о моё. Её крики наполняют воздух, бёдра вскидываются вверх в яростном вызове. И, чёрт побери… из моей груди вырывается хриплый, звериный крик, когда я чувствую, как она извивается и выгибается подо мной, и это сопротивление распаляет меня ещё сильнее. Я прижимаю её жёстче, вдавливаю в постель, наваливаясь всем весом.

Она крепко зажмуривается, а её влажные ресницы, трепещущие на коже, выглядят так невыносимо красиво, когда я безжалостно проникаю внутрь, оскверняя ее с каждым безжалостным толчком. Разрушаю её, и себя.

Удерживаю силой…

Чтобы она могла сопротивляться, могла бунтовать.

Чтобы обрушивалась на меня, как штормовая волна, снова и снова, высвобождая всю свою неукротимую ярость.

Пусть бушует. Пусть гневается.

Я всё приму.

На долю секунды моя хватка ослабевает, и она вырывается. Она бьет меня кулаком в плечо. Раз. Еще раз. Она наносит удар за ударом. Ее рука скользит по моей потной коже, но она не останавливается, пока силы не покидают ее, а прерывистое дыхание не сменяется царапаньем ногтей, оставляющих на мне яростные жгучие полосы.

— Господи, чёрт…

Сквозь стиснутые зубы вырывается ругательство. Боль вспыхивает внутри, как искра. Рука ложится на её горло и слегка сжимает, ровно настолько, чтобы она могла кричать, но не задыхалась.

Чёрт возьми, каждый её прерывистый вскрик будто царапает меня изнутри. Ногти впиваются в кожу, и я чувствую, как рушится моя выдержка. Неожиданно накатывает странное желание сжать чуть сильнее её хрупкую шею.

— Да, блять… — мой голос звучит хрипло, прерывается между толчками. — Вот так, детка. Дай мне почувствовать эти коготки.

Она сжимается вокруг меня крепче, насаживаясь на меня все глубже каждый раз, когда я отстраняюсь, чтобы снова погрузиться в ее влажное тепло. Как только я подаюсь вперед, полностью отдаваясь процессу, она ногтями впивается мне в щеку...

Ощущение приятного жжения пронзает мое тело, вызывая сладкую боль.

На мгновение она выглядит потрясенной, но затем ее взгляд встречается с моим в темноте, и она видит перед собой порочного демона, который наслаждается страданиями.

— Боже, ты больной, — выпаливает она, тяжело дыша и сверкая глазами от нарастающего гнева.

Я злобно ухмыляюсь.

— М-м-м… Я болен… — сжимаю её волосы на затылке и резко откидываю её голову назад, прижимаясь губами к её уху. — Я чувствую, как из тебя течёт каждый раз, когда ты пытаешься сделать мне больно, — мой голос опускается до хриплого шёпота, и каждое слово сопровождается жёстким толчком. — Давай, сопротивляйся сильнее, детка. Я буду драть тебя, несмотря на боль, пока ты не забудешь все слова, кроме моего имени.

Ее тело соблазнительно извивается подо мной.

— Иди нахуй… — из нее вырывается поток злобных ругательств. Каждое вульгарное словно, каждое гневное обвинение посылают обжигающую волну удовольствия по моему позвоночнику.

С моих губ срывается смешок, когда я наваливаюсь на нее.

— О, нет, это тебе нравится на моём члене, ангел, — её отчаянное сопротивление вызывает у меня низкий, хриплый рык. — Если хочешь сделать мне больно, — я врываюсь в нее жестко и безжалостно, — тогда, сделай, блять.

Следующий толчок сокрушителен, из нее вырывается сексуальный, непроизвольный стон. Пока ее сердце бьется так яростно, так неистово, я буду раздувать угли моей огненной лучницы, чтобы ее пламя горело.

Еще один безжалостный толчок срывает отчаянный крик с ее сладких губ.

— О, боже… Орион. Не надо… — задыхается она. — Не надо останавливаться.

Она выгибается на матрасе, мой горящий взгляд прикован к соблазнительному изгибу ее тела. Поддавшись порыву, я задаю бешеный ритм движениями бедер, каждый неумолимый толчок вторит лихорадочному биению ее сердца.

Я опускаюсь к ее груди, собственнически стону, когда ласкаю языком ее сосок, дразню, мучаю, а затем прикусываю зубами и жадно сосу, вызывая еще один гортанный стон из неё.

— Не могу поверить, что ты все время скрывала от меня эти роскошные сиськи, Коллинз Холбрук, — подчеркивая свои слова, я прикусываю ее сосок. Затем впиваюсь зубами в выпуклость груди, мычу, обсасываю шрамы сбоку.

От смеси удовольствия и боли она прижимается ко мне грудью, я чувствую, как бешено колотится её сердце, отдаваясь в моих рёбрах. Ногтями она оставляет болезненные царапины, которые саднят при каждом нашем движении, а мои ласки становятся всё более пылкими.

Я наваливаюсь на неё сильнее, настойчиво раздвигаю её бёдра шире, они обхватывают мои бёдра с почти болезненной силой и полностью растворяюсь в неумолимом потоке ее страсти.

И я уже не владею собой, схожу с ума от желания — чувствовать её, касаться, трахать… Моё тело прижимается в ответ на её сопротивление с мучительной, всепоглощающей потребностью.

Эта извращённая жажда требует всего, она питается её прерывистыми криками. Во мне просыпается какой-то тёмный, алчный демон, который упивается её борьбой. Я провожу языком по слезам, стекающим по её щеке. И, боже, помоги мне… я наслаждаюсь этим. Солёные слёзы словно усиливают ток между нами, обостряя всё это безумие.

Мои ноздри раздуваются, мышцы живота напрягаются, я врываюсь в неё с дикой силой, а её бёдра извиваются подо мной. Её короткие ногти царапают всё, до чего могут дотянуться: рёбра, руки, спину. А когда её зубы впиваются в моё плечо, я хрипло рычу.

Боль обостряет ощущения. Каждый удар, царапина, укус распаляют огонь глубоко внутри, пока я окончательно не теряю контроль. Желание сливается с ненасытной жаждой, расплавляется, как металл, когда адреналин ударяет в позвоночник и горячей волной разливается по венам.

Это убийственное довольствие.

— Ах, блять... — рычу я. Безжалостно, яростно вколачиваюсь в нее, с каждым толчком подтаскивая нас обоих к краю. Срывая с нее покровы. Вскрывая меня самого.

Две темные, неистовые силы закручиваются в спираль, сталкиваются, сливаются, захватывают друг друга, пока мы не оказываемся в плену собственной неумолимой, разрывающей гравитации.

Только проклятый извращенец способен находить такое садистское наслаждение в том, как она бьется подо мной. Отпор возбуждает не меньше, чем податливость. Насилие опьяняет так же, как капитуляция. Я жажду, чтобы её ногти впивались в кожу, зубы вонзались до крови… чтобы она пускала мне кровь — кровь, которую ей никогда не позволяли пролить. Пусть каждая капля утоляет жажду, которую она должна была утолить давно.

А для меня — монстра без маски — это единственный способ оправдать собственное порочное удовольствие. Наконец прикоснуться к чему-то такому любимому, страстно желанному, прямо на грани, где я могу безвозвратно все испортить.

Мои обнажённые руки скользят по её телу с искренним благоговением. Без перчаток, без преград — я ощущаю все нюансы её кожи, каждый едва заметный рельеф. Под линией челюсти мои губы находят тонкие поперечные шрамы, и я понимаю, что это следы от какого-то острого предмета, вонзавшегося в неё при каждом рывке во время той схватки.

Я провожу языком по рубцам, и во мне взрывается злость. Дикая, звериная. Она бьётся внутри, словно демон, пытающийся вырваться из клетки рёбер, разорвать всё на части.

Прижимаю ее к кровати и вхожу в нее так, словно она — единственное, что связывает меня с этим миром. Я вхожу в нее, как обезумевший дьявол, словно могу наказать этот фантом в ее теле и уничтожить себя в процессе.

В этой тьме нет света.

Мы пересекли горизонт, точку невозврата, где любое сияние распадается на нити и поглощается тенью.

И то, что возникает из этой бездны, — эгоистично и разрушительно. Любовь, яростно поглощённая собственной жаждой разрушения. Одержимость. Болезнь, которая либо свяжет нас навеки, либо сломает.

Её пульс сбивается, замирает в пугающей аритмии под моими пальцами. Моё сердце замирает вместе с ним, замирает от того, что она задыхается.

В тот же миг моя рука тянется к коробочке с таблетками, меня охватывает отчаянный, всепоглощающий страх…

— Нет, — выдыхает Коллинз, морщась, когда наши взгляды встречаются. Она сжимает меня крепче, дрожащими пальцами зарываясь в мои волосы. — Не… не останавливайся.

Я замираю, в груди всё болезненно сжимается, и смотрю ей в глаза.

— Коллинз…

— Орион, — выпаливает она срывающимся голосом, покачивает бедрами в соблазнительном ритме, лишая меня здравого смысла. — О боже. Пожалуйста… не останавливайся.

— Чёрт меня дери, — эти слова срываются с моих губ, я сдаюсь и позволяю притяжению взять верх. Беспомощно падаю в ее объятия, с готовностью тону в водовороте её страсти.

— Коллинз, я тебя сломаю, — шепчу ей на ухо. — Боже, черт возьми, — рычу я, губами нащупывая слабый пульс на ее шее. — Я не могу... — выдавливаю я хриплым голосом. — У меня нет сил остановиться.

Притянув её к себе еще ближе, я забираю последние крупицы её сопротивления грубым, собственническим поцелуем. Коллинз обессиленно обмякает подо мной, сдаваясь моему следующему безудержному толчку. Её пальцы сплетаются с моими, мы сжимаем их так крепко, что белеют костяшки.

Я одержимо слежу большим пальцем за её пульсом, за его взлетами и падениями, боясь пропустить хоть один. Позволяю этому слабому пульсу диктовать свой темп. Замедляюсь, когда он сбивается с ритма, и ускоряюсь, когда он несется вперед. Я подстраиваюсь под её гравитацию, под неровное биение её сердца.

Одной рукой прижимаю её к себе, а другой накрываю её грудь.

— Я с тобой, детка, — шепчу я, касаясь её губ своими. — Я тебя не отпущу.

И когда она начинает извиваться подо мной, я проникаю в её тело, следуя за каждым дрожащим движением, подводя её к пику наслаждения. Я сгораю заживо в этом огненном столкновении, когда она обрушивается на меня, проходит сквозь меня. Подчиняюсь её ритму, вбираю её дыхание в свои изголодавшиеся легкие, как в тот первый раз, когда я вынырнул на поверхность.

Её музыка никогда не существовала исключительно в нотах, она жила в затаившем дыхание предвкушении перед ними, в наэлектризованной тишине между звуками. В паузе перед прикосновением, в дрожащем вдохе прямо перед освобождением. В напряжении, застывшем на острие ножа.

Я — тот сокрушительно идеальный аккорд, мучительно сдерживаемый, ждущий прекрасного, неизбежного разрешения.

И я чувствую тот самый миг, когда её ярость уступает место тоске, а боль — восторгу. Эйфорический сдвиг, целиком охватывающий меня.

Замедляю темп, плавно, почти благоговейно покачивая бёдрами. Вхожу в неё неторопливыми, томными движениями — неспешно, позволяя себе время изучить её дыхание, запомнить, как оно трепещет при коротком вдохе. Как замирает и задерживается, когда ожидание стягивает её тело тугой струной. Как её грудь прижимается к моей, а мышцы напрягаются, пока она зависает на грани разлёта на осколки.

Я смакую ноты её мелодии, погружаясь в каждое едва заметное изменение её ритма.

Когда чувствую, что она приближается к пику — мышцы напрягаются всё сильнее, дыхание становится поверхностным, — я меняю угол, проникая глубже, и замедляю темп до чего-то мучительно сладкого, содрогаясь оттого, как её стенки сжимаются вокруг меня.

— Ах, боже… чёрт… Вот так, — хрипло стону я у её приоткрытых губ. — Я готов жить и умереть здесь, прямо в тебе.

Развожу её колени шире и слегка приподнимаюсь, чтобы просунуть руку между нами. Пальцами обвожу её клитор дразнящими движениями, вторя медленному, властному покачиванию бёдер.

— Вправо или влево, — требую я.

Её глаза резко распахиваются и встречаются с моими.

— Что… ты серьёзно сейчас настолько дотошен?

— Всегда, — я провожу вправо от этого нежного комочка нервов, отслеживая реакцию её тела, затем сдвигаюсь влево, и она выгибается подо мной, запрокидывая голову, а крик беззвучно замирает в перехваченном дыхании.

— Значит, влево, — объявляю я с высокомерным удовлетворением.

А затем я становлюсь беспощадным.

Правой рукой хватаю её влажные волосы, крепко прижимая её голову к себе. Держу её в плену каждого жёсткого толчка, пальцами надавливая на её клитор.

Мои губы зависают прямо над её губами, поглощая каждый всхлип, каждый стон. Её спина выгибается, влажное тело прижимается ко мне, а я двигаюсь глубже, сильнее — каждый толчок синхронизирован с неумолимым темпом и давлением моих пальцев.

— Чёрт, вот так, детка, — голос хриплый и властный. Я веду губами вверх по линии её челюсти, бесцельно прокладывая языком дорожку вдоль её приоткрытых губ. — Как же ахуенно ты меня принимаешь, — прикусываю её нижнюю губу, а затем целую с безудержным голодом, всё ближе подводя её к краю. — Блять, ты такая мокрая, такая ахуенная. Я хочу, чтобы ты кончила, ангел. Кончи для меня. Хочу почувствовать, как ты распадаешься на части вокруг меня. Я не остановлюсь, пока не ощущу каждый безумный импульс твоего тела, пока ты окончательно не потеряешь себя.

Она прикусывает губу, и я снова впиваюсь в её рот, переплетая языки, пожирая её всхлипы.

И когда её накрывает оргазм, он сокрушителен. Сотрясает весь ебучий мир. Её тело сжимается вокруг меня в тугих, содрогающихся объятиях, а яростный подъём бёдер сводит меня с ума.

— Боже… блять, ты так крепко меня сжимаешь, — хриплю я, сорвав голос. — Такая тугая и мокрая, кончай детка… только для меня, — я стону, погружаясь глубоко в неё. — Скажи мне, кто тебя трахает, кто заставляет эту сладкую киску кончать.

— О боже… о… боже, — выдыхает она, её бёдра дрожат, прижимаясь ко мне. — Ты…

— Скажи, — сильно толкаюсь, — Скажи. Я хочу услышать свое имя, Коллинз. Кому ты принадлежишь.

— Орион... блять... Орион, — ее голос срывается на моем имени, спина выгибается над матрасом и безжалостно тянет меня к краю вместе с ней.

— Так точно, ангел. Никто другой не имеет на тебя прав. Ты моя.

Раскаленное добела напряжение нарастает у меня в позвоночнике, когда я делаю еще один толчок, удерживаюсь на грани, ощущая дразнящую хватку удовольствия. Сдавленный стон вырывается из моей груди, когда я прижимаюсь к мягкой впадинке у неё на шее. Гортанный и страстный звук эхом разносится по моим мышцам и костям, пока я вхожу в её тугое лоно с неистовой скоростью, изливаясь глубоко внутри неё.

Я тяжело дышу и дрожу, пока Коллинз проводит ногтями по моей спине. Она тихо стонет, и я набрасываюсь на нее, нахожу её губы и с жадностью поглощаю этот нежный звук. Как изголодавшееся, ненасытное животное, я целую ее, чтобы впитать каждую дрожащую каплю её оргазма.

С неохотой отстраняясь, я чувствую, как наши дыхания сталкиваются и смешиваются в наэлектризованном пространстве между нами, а тела всё ещё содрогаются от отголосков наслаждения.

Опираясь на руки над ней, я убираю влажные пряди волос с её раскрасневшихся щёк.

И в этой потрясающей, опустошающей развязке наши взгляды находят друг друга сквозь тьму. Между нами вспыхивает глубокое, невысказанное понимание. Её сердце бьётся напротив моей груди — в безупречной, отзывающейся эхом гармонии.

— Боже, ты прекрасна, — мысль срывается с моих губ без всяких раздумий.

Напряженность в ее чертах разглаживается, когда она лучезарно улыбается, и это похоже на четвертый контакт, когда последняя тень наконец отступает. Золотистое сияние, пронизывающее сумрак, вспыхивает ярче, разгоняя тьму.

— Ты прекрасен, — шепчет она, пальцами поглаживая мышцы на моей спине. — До боли прекрасен, Орион Найт.

В звёздном океане её глаз я чувствую, как становлюсь чем-то цельным, чем-то сотканным из света, хотя раньше ощущал в себе лишь пустоту.

Кончики её пальцев скользят вверх, едва касаясь выгравированной надписи на моём горле «memento mori». Её нежное прикосновение вызывает острую, щемящую боль, на миг перехватывая дыхание. Слышится нерешительный вздох, прежде чем она произносит:

— Я знаю, чего это тебе стоило…

Я слегка целую её в уголок рта, заглушая слова.

— Просто скажи, что ты моя.

В её душе приоткрывается уязвимость, обнажается беззащитная глубина чувств.

— Я твоя, — тихо шепчет она. — Всегда была твоей.

Крепче сжимаю её бедро, удерживая рядом с собой, а второй рукой бережно обхватываю изгиб её шеи у затылка. Тишина становится все глубже, пульсируя в своем собственном невысказанном ритме, наполненном всем тем, что мы еще не осмелились произнести.

Это напряжение, возникшее в тишине.

Её задержанное дыхание.

Её замершее сердцебиение.

Моё предвкушение её следующей ноты.

В ожидании нашего сокрушительного взлёта…

И неизбежного падения.

И пока не наступят эти решающие мгновения, я буду ощущать её целиком, смаковать её, мою прекрасную мрачную ноту, мой навязчивый рефрен. Моё прекрасное, сокрушительное столкновение тени и звёздного света.

В греческой мифологии Кассиопея была царицей, чья гордыня разгневала богов. В наказание они поместили ее среди звезд, навсегда закрепив на ночном небе в виде созвездия Кассиопеи.

— Гигин, «Астрономика»; Псевдо-Эратосфен, «Катастеризмы»