ЗВУК КОСМОСА

Вечная тишина этих бескрайних просторов пугает меня.

— Блейз Паскаль

ОРИОН

Музыканты часто цитируют одну фразу: «Музыка не в нотах, а в тишине между ними».

До сих пор ведутся споры о том, кто первым сказал эти слова — Моцарт или Дебюсси, — потому что, на мой взгляд, истина не зависит от чьего-то конкретного мнения. Для музыкантов, художников, для тех, кто слышит не только ноты и аккорды, но и саму мелодию, существует глубокое понимание того, что контраст, напряжение — эмоциональная суть — кроется в этих тихих промежутках.

Это задержанное дыхание.

Замирание сердца.

Ожидание следующей ноты.

Предвкушение сокрушительного взлёта…

И неизбежного падения.

Мы не должны спешить заполнять тишину. Потому что именно в эти тихие моменты мы находим те самые важные акценты, которые необходимы для восприятия произведения в целом.

Когда её сердце перестало биться, когда я больше не слышал сладкого, меланхоличного напева её мелодии, боясь, что никогда не услышу следующую ноту, — эта единственная, опустошающая тишина обнажила меня до глубины души.

И вот теперь, в этой напряжённой тишине, в предвкушении, пульсирующем в моих венах, я несу Коллинз к возвышающемуся зданию университета.

Под обсерваторией есть скрытый уровень, заброшенный сектор, запечатанный десятилетия назад. Там хранятся мои самые тёмные тайны. Именно туда я несу её, в эту мрачную, полную призраков часть самого себя. Затаив дыхание, жду услышать следующие ноты, чтобы наконец разгадать всю мелодию целиком.

Коридор, к счастью, пуст. Все до сих пор на симпозиуме. Напряжённая тишина давит на плечи, пока я несу её через порог здания, в тускло освещённое уединение комнаты с телескопом.

Её руки обвивают мою шею, кожа горит, соприкасаясь с моей. Её мягкость контрастирует с жёсткими линиями моего тела, мышцы напряжены до предела. Её губы прижимаются к впадинке у основания моей шеи — и все здравые, рациональные мысли вылетают из головы, заставляя меня ускориться, двигаться быстрее к неприметной двери в стене.

Я стискиваю зубы так сильно, что челюсти сводит болью, и всё же приходится отпустить её. Застываю, дрожа, неохотно опуская её ноги на пол.

— Всего на мгновение, — хрипло говорю я.

Расстёгиваю влажную рубашку и прижимаю ладонь к скрытой встроенной панели. Сканер активируется, считывая замысловатую небесную карту, вытатуированную у меня на груди, — шифр из созвездий и астрономических координат, который я нанёс сам. Это код, который я меняю каждый месяц, чтобы доступ был только у меня.

До этого момента.

Замок щёлкает, и тяжёлая дверь медленно распахивается.

Если Коллинз и насторожена, она этого не показывает. Её слова, сказанные на берегу, всё ещё звучат у меня в голове: «туда, где безопасно». Это тайное убежище — единственное пристанище, что я могу ей предложить. Уединённое, защищённое. Нетронутое чужаками и внешней угрозой. И прямо сейчас я отчаянно надеюсь, что здесь достаточно безопасно, чтобы сдержать навязчивые порывы.

Она чего-то боится, но не меня, не того, что я снова поднимаю её на руки, и не приглушённого щелчка двери, захлопывающейся за нами, пока я спускаюсь по винтовой лестнице в тёмные глубины.

Я прижимаю её ближе, пытаясь согреть, прогнать озноб из её тела. Облегчение, которое я всё ещё чувствую, борется с подступающей тревогой, тлеющей где-то внутри.

Вокруг бетон; воздух на нижнем уровне холоднее, плотнее, пронизан гулом работающего оборудования. Тусклый свет разливается по полу, открывая взору порядок моего личного пространства. Минималистичная мебель расставлена под точными углами. Каменные стены увешаны рядами звёздных карт и спектральных схем. В примыкающей лаборатории — вычислительный массив на металлических стеллажах. Экраны просчитывают энтропию квантовой запутанности и моделируют волновые процессы.

Я лишь на мгновение задерживаюсь, чтобы взять бутылку воды. Единственное, чего я сейчас хочу, — напоить и согреть её. Откручиваю крышку и протягиваю ей:

— Выпей это, — говорю я, направляясь прямиком в ванную.

Свет вспыхивает, как только я вхожу в замкнутое помещение, и я чувствую, как Коллинз вздрагивает.

— Приглушить свет, — командую я, и бра вдоль бетонной стены переходит в мягкий рассеянный свет.

Освобождаю руку, чтобы дотянуться до душа, одной рукой по-прежнему бережно держу её, поднимаю лейку и регулирую температуру. Когда мне наконец приходится полностью отпустить её, она остаётся стоять рядом, одной рукой обхватывая талию, едва придерживая разорванную, промокшую блузку. Другой рукой, слегка дрожащей, она подносит воду к губам, делает медленные глотки, прикрыв глаза.

Мой взгляд опускается на синяки вокруг её запястий — свидетельства её борьбы и моего проклятого провала в попытке защитить её. Ненависть к себе разгорается яростным, нарастающим огнём под кожей, ищет выхода. Меня трясёт от этого чувства.

Я избегаю смотреть ей прямо в глаза, понимая, что если сделаю это, тонкая нить, которая до сих пор удерживала меня от срыва, оборвётся. Граница перейдена. Обратного пути нет, спасения нет. Есть только агония, которая терзает меня всё сильнее с каждой секундой, пока я не касаюсь её.

Раздаётся лёгкий звон — она кладёт свой футляр на бетонную столешницу, тот самый, что не выпускала из рук с самого пляжа. Каким-то образом ей удалось не потерять его в бурных течениях, словно от него зависит её жизнь. Наблюдая, как она кладёт на язык одну таблетку и как почти сразу на её лице появляется заметное облегчение, я с горечью понимаю, что возможно, так оно и есть.

Я провожу дрожащей рукой по мокрым волосам, пальцы всё ещё немеют от холода, но не настолько, чтобы заглушить остаточное ощущение её прикосновения. Погружаю руку под струи воды, проверяя температуру, и слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их обдумать:

— Ты не умеешь плавать, или… — я замолкаю, вопрос повисает в воздухе.

Её молчание подтачивает мою и без того расшатанную выдержку, мышцы напрягаются до предела, пока я не слышу, как она делает вдох.

— Дело не в том, что я не умею. Дело в том, что я не должна, — говорит она, бросая мне в лицо те же слова, что я когда-то говорил ей. Её пустой тон задевает что-то живое и уязвимое внутри меня. От вспышки злости сжимаю челюсти. — Всё из-за нагрузки, — добавляет она почти неслышно.

У меня перехватывает дыхание, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не упрекнуть её. Как бы ни предсказывал мой алгоритм, я не думал, что она бросится прямиком к чёртову океану. Она заставила меня поверить, что боится воды, и я думал…

Опускаю голову, зажмуриваюсь, пытаясь справиться с нарастающим напряжением. Я не знал точно, как она окажется в том месте. Но из всех возможных вариантов я представлял себе это совсем не так. Охваченный первобытным страхом, я, очевидно, вообще ни о чём не думал.

— Холодный шок, — объясняет она, врываясь в мои путаные мысли. — Температура воды около шестнадцати градусов… это вызывает…

— Повышение давления. Потерю дееспособности. Учащение сердцебиения, — я резко распахиваю стеклянную дверцу, слишком резко, отчего громкий хлопок заставляет её вздрогнуть. Поворачиваюсь и тянусь к ней, хватаю за тонкую талию и легко поднимаю. Она упирается руками в мои бицепсы, пока я заступаю с ней под тёплые струи душа, а затем отхожу на безопасное расстояние.

Она дрожит, проводит рукой по плечу, моргает под равномерной струёй, смывающей солёную морскую воду. К её коже тут же возвращается здоровый цвет, и я различаю россыпь светлых веснушек на высоких скулах. От этого у меня разжимается ком в горле.

Мой взгляд скользит по мягким чертам её прекрасного лица, вниз, вдоль линии шеи, осматривает каждую ссадину и синяк, пока не останавливается на впадинке под ключицей, где между грудей тянется шрам от разреза.

Это неровная бледная линия, идущая вдоль грудины, огибающая рёберный хрящ и пересекающая сочленение рёбер. Семнадцать тонких точек соединения, словно карта боли, повторяющая звёзды созвездия Гидры.

Вспышка ярости пронзает грудь, такая резкая и внезапная, что я вынужден отвести взгляд. Я хочу знать те скрытые истины, которые она бережёт, но какая-то сопротивляющаяся часть меня боится узнать их по-настоящему.

Контактные линзы, те самые, что скрывают солнечную бурю ярости, горящую по краям её серых радужек. Её волосы более светлые у корней. Все эти детали, которые алгоритм никогда не раскрывал: её состояние, следы медицинского вмешательства. Либо что-то произошло в её прошлом и не было зафиксировано, или…

— Чёрт, — Коллинз неловко наклоняется, пытаясь снять ботинок.

Я резко выдыхаю и молча опускаюсь перед ней на колени, берусь за молнию. Она опирается руками на мои плечи, пальцы заметно дрожат, пока я осторожно стягиваю первый ботинок. Когда снимаю второй, она тихо вскрикивает от боли, и этот звук пронзает меня насквозь.

— Насколько тебе больно? — мой голос срывается, пока я отставляю ботинки в сторону. Встаю и с силой сжимаю край стеклянной дверцы, да так, что кромка врезается в ладонь. Больше нет никаких перчаток, чтобы приглушить ощущение.

После короткой заминки она говорит:

— Немного болит в груди, будто меня ударили, — костяшки моих пальцев белеют. Её слова бьют меня словно настоящий удар. — Больно глубоко вдыхать, но я в порядке. Перелома нет, — она делает медленный, размеренный вдох, чтобы подтвердить свои слова. — Но я привыкла к боли. Знаешь, мы же просто… адаптируемся, — её пальцы комкают промокшую блузку, струйки воды стекают по коже. — Я пережила худшее.

То, что она оставляет недосказанным, повисает в воздухе между нами, словно взрывная волна.

— Это шрам от стернотомии, — говорю я, и в моём утверждении звучит требование рассказать больше.

Она проводит пальцами по выступающему рубцу на груди.

— Недостаточность митрального клапана, — тихо подтверждает она. — Мне делали операцию по восстановлению клапана… давно. Но симптомы всё ещё проявляются.

Её бесстрастный, почти клинический тон словно высекает искру в моей груди. Она пытается сделать более глубокий вдох, но черты её лица искажаются от явного дискомфорта. Во мне вскипает гнев, и я тянусь к её футляру с таблетками.

— Они не от боли, — останавливает она моё движение. Встретив мой сузившийся взгляд, добавляет: — Бета-блокаторы и амиодарон, чтобы замедлить ритм сердца и стабилизировать его. Нитроглицерин — на случай экстренных ситуаций. Когда кровь течёт… неправильно.

Я опускаю руку, затем запускаю её в волосы. Ярость буквально впивается когтями в мой затылок.

— Такое уже случалось раньше, — продолжает она, — и может повториться, Орион. Иногда створка клапана заедает. Это контролируемо, но… Ничто не могло бы изменить исход.

Изменить исход…

Её кашель пронзает меня насквозь, стягивая позвоночник тугой струной. Гнев обжигает кожу, словно хлыст. Хочется перевернуть комнату вверх дном в поисках пульсоксиметра. Вызвать бригаду травматологов. Потребовать рентген грудной клетки, ЭКГ — всё то, что сделал бы здравомыслящий человек, чтобы доказать: он не погубил женщину, которую любит.

— Нам нужно доставить тебя… — я замолкаю, стискивая челюсти. — К врачу. Просто на всякий случай.

— Никаких больниц. Пожалуйста, — дрожь прерывает ее мольбу. — Мне просто нужно согреться. Прийти в себя. Дать лекарству подействовать. В любом случае, больше ничего сделать нельзя.

Я уже собираюсь схватить аптечку из лаборатории и замираю на месте, мышцы деревенеют. Мысль о том, что она исчезнет из поля моего зрения хотя бы на долю аритмичного удара сердца, разверзает под ногами бездонную пропасть страха.

Пальцы нервно отбивают ритм на бедре: один, один, два, три, пять.

Я точно знаю, сколько времени она была без сознания. Ровно столько, сколько я её терял. Я отсчитывал каждую ужасающую секунду.

Ненавижу то, что это заставляет меня чувствовать себя беспомощным. Ещё сильнее ненавижу то, что я ставлю её слова под сомнение.

Слова застревают в горле. И если я посмотрю прямо в её звёздные глаза, я уже не смогу это сдержать. Каждый ответ, который я хочу от неё получить, каждое признание, которым я обязан ей, повисают в воздухе, словно тишина между двумя нотами.

Вместо этого я вслушиваюсь в хриплый звук её дыхания, бессмысленно считая каждый вдох и выдох.

Как, чёрт возьми, я могу что-то от неё требовать, если нет способа объяснить это место, не обрекая себя ещё сильнее? Признаться, что я представлял, каково это — держать в руках её бьющееся сердце. Одержимо мечтал ощутить её последний вздох, дрожащий у моих губ.

Я крепко зажмуриваюсь, силой загоняя навязчивую мысль глубоко внутрь, пытаясь подавить ярость. Опустив голову, я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Как ты узнал, Орион? — её шёпот пронизан тем же страхом, что сжимает мою грудь.

Комок в горле превращается в ноющую боль у основания шеи. Стоя к ней спиной, я с трудом выдыхаю:

— Ты не поверишь мне.

— Попробуй.

Я поднимаю голову, глядя в тёмные глубины комнаты напротив.

— Я знал с той ночи, когда нёс тебя с того камня, — говорю я, позволяя этой единственной правде повиснуть в наполняющемся паром воздухе. Затем, проглотив муку, я оборачиваюсь и встречаю её умоляющий взгляд с несокрушимой решимостью. — Я знал. И всё это время боролся с чёртовой нарастающим отчаянием, чтобы не потерять тебя.

Что-то настороженное и неуверенное мелькает в её глазах.

— Ты знал всё это время.

— Да, — признаю я, чувствуя себя совершенно разбитым.

Она тяжело сглатывает.

— Как?

Резкий, недоверчивый выдох срывается с моих губ. Она хочет знать, откуда я знал, что она чуть не утонет. Откуда я знал, что её тело вынесет на берег, что сердце остановится в тени солнечного затмения.

Откуда я знал точный момент, чтобы вытащить её из моря, вдохнуть жизнь обратно в её лёгкие, перезапустить сбившийся ритм её сердца — вопреки чёртовой вселенной, чтобы вернуть её обратно.

Однако в этой единственной нити времени невозможно распутать все «как», и такое признание потребует от нее такой же меры откровенности — требования, которое так ярко отражается в моем свирепом взгляде, что она опускает ресницы и отводит глаза.

Мимолётный проблеск стыда, омывающий её лицо вместе со стекающими каплями воды, пронзает меня насквозь. В груди вспыхивает огонь, и я делаю один решительный шаг к ней.

Её пальцы ещё крепче сжимают промокшую блузку.

— Я не знаю, что сказать…

Её слова едва успевают сорваться с губ, как я уже оказываюсь в душе рядом с ней, нависаю над ней, оставляя лишь узкую полосу наэлектризованного пространства между нашими телами. Яростная буря, которую я так старался сдержать, вырывается наружу прежде, чем я успеваю загнать её в клетку.

— Коллинз. Чёрт… — я бью ладонью по влажной плитке над её головой, и резкий звук моего дыхания разносится по тесному помещению.

Она не отшатывается, её взгляд прикован к каплям воды, стекающим по моей обнажённой груди. Она упорно избегает встретиться со страданием, горящим в моём взгляде.

Я сжимаю руку в кулак, ещё больше сдирая костяшки об стену. Дыхание становится тяжёлым и прерывистым. Я закрываю глаза, мой голос звучит сдавленно из-за страха, который все еще терзает меня.

— Что я знал или как, теперь не имеет значения. То, что, якобы, я мог контролировать… — я замолкаю, сопровождая слова горьким, хриплым смехом, пытаясь подавить ненависть к себе. — Ты знала.

Обвинение повисает между нами. Гнев и агония сталкиваются внутри меня, разрывая с таким трудом обретённое самообладание.

— Ты знала, чем рискуешь. Зачем, чёрт возьми, ты это сделала, ангел?

Она сглатывает, рефлекторно поднося руку к центру груди и подавляя гримасу боли. Тот же осторожный жест, который я видел бессчётное количество раз, и это пронзает меня, словно ржавое лезвие.

— Да, конечно. Потому что ты так прекрасно со всем справился. Совсем не напугал меня своими загадочными, безумными речами, — её голос дрожит и становится громче. — Господи, Орион. А что, по-твоему, я должна была делать? Просто ждать там, прикованная к твоему телескопу, пока ты вернёшься, и затем… что?

Я провожу рукой по лицу, одним движением стирая воду и сожаление. Я в ярости от того, что подвел ее.

— Ты права, — говорю я хрипло, чувствуя себя таким же отчаянным, как и в тот момент. — Я со всем справился плохо.

Она издаёт смешок.

— Ты так думаешь? — после короткой паузы напряжённого молчания она поднимает взгляд, вглядываясь в моё лицо. — Что, чёрт возьми, произошло? Это какое-то последствие той ночи на пляже?..

— Нет, — я качаю головой, опуская руку.

— Но ты боялся, что навредишь мне.

То, как она шепчет это, — с дрожащим страхом, который пытается скрыть, — снова бьёт меня под дых.

— Я никогда не хотел…

— Но ты боялся, что можешь, — в её голосе слышится дрожь, едва различимая сквозь шум воды. — Ты всё ещё боишься, что можешь сделать это сейчас?

Из моего горла вырывается стон.

— Нет. Сейчас ты не отнимешь у меня мой гнев, — мой взгляд опускается к её груди; воздух в лёгких будто становится свинцовым, когда я хватаюсь за мокрую ткань и резко разрываю её, обнажая хирургический шрам.

Мой взгляд фиксирует другие, более бледные шрамы вдоль её рёбер. Один из них самый жестокий, над левой грудью. И я, гребаный извращенец, не стесняюсь жадно скользить взглядом по её груди, по её телу, испытывая мучительную смесь смятения и возбуждения.

С трудом сглатываю, заставляя себя посмотреть ей в глаза.

— Ты должна была рассказать мне об этом, Коллинз.

Каждый её прерывистый вздох врезается глубже в стенки моей груди. Даже в тусклом свете хорошо видны блестящие шрамы, что тянутся по её телу. Одни от операций, другие нет. Свидетельство того, что её когда-то ранили. Жестоко.

И осознание того, что я когда-то позволял этой пустоте внутри меня даже на миг питать желание причинить ей боль, скручивает внутренности.

И все же я уверен, стоя перед ней сейчас — в ярости, беспомощный, — я бы первым бросился с самой высокой гребаной скалы навстречу смерти.

— Если бы я тебе сказала, это что-то изменило бы? — она делает глубокий вдох, готовясь дать отпор, но её гнев гаснет так же быстро, как только она читает что-то в моих глазах. — Орион, я не могла…

— Расскажи мне сейчас, — требую я.

Она отводит взгляд, прижимаясь спиной к плиткам.

— Это не имеет значения. Всё в прошлом, — говорит она, и резкость в её голосе сходит на нет. — Я не могу жить в страхе. Я не могу жить в страхе. Разве не это ты мне когда-то говорил? Ах да, еще говорил, что я хочу бороться, — она медленно качает головой, и с губ срывается безрадостный смешок. — Ты даже не представляешь, сколько во мне борьбы, которую я не смогла показать.

Её слова выбивают воздух из лёгких. Теперь я вижу это. Скрытое за тёплым золотистым светом, в глубине её тёмных глаз. Это тьма за звёздами. Всё, что она прятала в этой пустоте. Правда о её боли пронзает меня насквозь, сокрушая.

— Больше не важно, — шепчет она надломленно, запахивая промокшую блузку, словно пытаясь закрыться от меня. И волна ярости обжигает меня до костей. — Не после того, что я сделала…

Лео.

Её подавленность плотна, словно окутывающий нас влажный пар. и я бы хотел — из всех утраченных воспоминаний — стереть именно это из её памяти. Она лишила человека жизни. И если я отнял немало жизней, то она убеждена, что лишила жизни невинного человека. Муки терзают её изнутри, а чувство вины грозит утянуть на дно.

Но не имеет значения, лишила ли она жизни одного человека или сотни. Если бы она пришла на туманный край света, чтобы забрать мою жизнь, — я бы позволил ей это. Лишь бы стереть хотя бы крупицу той боли, что застыла в её глазах.

Я не позволю ей утонуть в этом.

В тот миг, когда Лео схватил её за руку, время словно застыло, и вдруг вместо него я увидел руку Прескотта, сжимающую её на колоннаде. И как только я заметил, как в ней закипает гнев, я увидел, как он разрастается, превращаясь в приливную волну там, на пирсе. Я не должен был наблюдать за этим, но не мог отвести взгляд. В ней назревала ярость, когда она судорожно сжимала зонт. И я увидел, как вспыхнуло пламя, — прямо перед тем, как она замахнулась зонтом как оружием.

Теперь её душевная боль полыхает так же ярко, как золотые искорки, пронизывающие серо-голубую глубину её глаз, и это, чёрт возьми, пугает меня до дрожи. Пугает мысль, что именно так я могу её потерять. Не из-за океана. Не из-за остановившегося сердца. Её утянет вниз груз вины. Пустота поглотит всё без остатка.

Именно из-за этих коварных тёмных вод она может навсегда ускользнуть из-под моей защиты, оказаться за пределами моей досягаемости.

Я нежно обхватываю её за талию, словно привязывая себя к ней. Крепко прижимаю, не позволяя ускользнуть. Если ей нужен кто-то, на кого можно излить свой гнев, тот, кого можно винить, чтобы продолжать бороться, чтобы просто дышать, — я могу дать ей это.

Я могу вынести это. Всё. Боль, ярость. Страх, что обрушивается на неё, словно холодный тёмный прилив.

Я могу стать тем, кто ей нужен.

— Это важно, — говорю я ей немного с упрёком. — Ты должна была мне сказать, — я хватаю край её блузки, снова оттягиваю ткань в сторону и собственнически кладу ладонь вдоль шрама. — Предупредить меня ещё до того, как попросила об этом в обсерватории, зная, что может случиться, — воспоминание о том, как ее тело рухнуло на мое, а дыхание и сердцебиение сбились, до сих пор вызывает у меня дрожь. — Зачем ты искушала меня задушить тебя, зная…

— Ты даже не прикасался ко мне, — перебивает она, и её грудь вздымается под моей ладонью. — Ты хотел. Но не мог, не решался. Не должен был, — её тон становится насмешливым. — Всё это время ты терзался жестокими мыслями обо мне, и если бы узнал ещё об этом… — она замолкает, её губы дрожат. — Ты бы вообще позволил себе хоть раз взглянуть на меня?

Видя, что я упорно молчу, она понимающе кивает. Затем она осторожно кладет руку мне на грудь и кончиками пальцев проводит по татуировке на моей коже — линиям созвездия. Её созвездия. Её взгляд пронзает меня, открывая какую-то жуткую истину.

— Должно быть, в твоей голове творился настоящий ад.

— А если бы я причинил тебе боль… или того хуже? — жгучая боль обжигает горло, и я с трудом сглатываю, ощущая, как тепло её кожи просачивается в меня. — Как ты думаешь, насколько тогда измучен был бы мой и без того искалеченный разум?

— Боже, Орион. Если ты считаешь меня такой сломленной, зачем вообще вернул меня? — её обвинение ранит глубоко, до боли. — Зачем тащить меня обратно в это? В постоянную боль, в бесконечную борьбу и… — она судорожно вздыхает, её глаза пылают. — Ты хоть понимаешь, как это, чёрт возьми, изматывает? Почему просто не отпустил меня?

Откровенная мука, стоящая за её вопросом, сражает меня наповал. Когда огонь в её глазах угасает, гнев клубится у меня под рёбрами — из-за её шрамов, из-за ответов, которые они хранят, из-за ужаса их значения. И я испытываю животную ярость от того, что прямо сейчас мне некого убить.

Мы стоим под струями воды, и каждая капля словно запускает что-то внутри. Её ладонь лежит на моей груди, моя рука крепко держит её — молчание растягивается между ударами сердца. Мы ждём следующей ноты, следующего сокрушительного откровения.

Пространство между нами кажется вечным и бесконечным, как самая тёмная бездна космоса, пугающей в своём абсолютном безмолвии.

И всё же даже в самых глубоких уголках этих холодных, тёмных мест есть трение, вибрация, тепло — столкновение, рождающее звёзды.

Её пульс, моё дыхание. Общий ток прикосновения. То, что нужно, чтобы преодолеть расстояние и страх, разделяющие нас в этой безмолвной пропасти.

Её глаза горят золотыми искрами, достаточно яркими, чтобы воспламенить мою кровь. В глазах, сотканных из пыли и звёздного света, бушует шторм отчаяния и желания. Они умоляют меня о чём-то.

И, чёрт возьми, это превращает меня в жалкое, подлое существо. Я хватаюсь правой рукой за пояс её юбки и резко притягиваю её к себе.

— Блять, — шиплю я, тут же ослабляя хватку. Резко выдохнув, ударяю ладонью по плитке и наклоняюсь над ней. Неровный ритм её сердцебиения, ощутимый под моей ладонью, возвращает меня в реальность. — Не смотри на меня так, — шепчу я ей на ухо хриплым от желания голосом. Мой большой палец нежно скользит по её коже. — Ты не представляешь, о чём просишь. Я не могу тебе ни в чём отказать, так что, пожалуйста… блять, ангел. Не проси меня об этом.

Она запрокидывает голову, вызывающе обнажая шею, и ее мерцающий взгляд встречается с моим, яростным и непреклонным.

— Я точно знаю, о чем прошу, — настаивает она, хотя на этот раз ее губы дрожат от провокации. Это противоречие лишает меня самообладания. — И я не настолько хрупкая.

Её прекрасные груди вздымаются в такт учащённому дыханию, пока рука скользит вниз по мокрой поверхности моей груди, вдоль напряжённого живота, и потом её пальцы цепляются за пояс моих брюк.

— Господи… чёрт, Коллинз. Не вынуждай меня трахать тебя прямо здесь, у этой стенки душа, — жилы на моих руках горят огнём, я упираюсь ладонями по обе стороны от неё, заключая в клетку и в том же отчаянном движении удерживая себя на расстоянии. — Я не могу рисковать и причинить тебе боль.

Я закрываю глаза, пытаясь отрешиться от пьянящего зрелища, где она подо мной, и чувствую, как её пальцы проскальзывают между кожаным ремнём и пряжкой, отчего каждый мускул в моём животе напрягается. Ей нужно доказательство — доказательство того, что я вижу дальше шрамов, за пределы её израненных мест. Чтобы опровергнуть её обвинение.

Одного её слова будет достаточно, чтобы я поддался этому ненасытному голоду. Превратился во что-то ещё более порочное и развращённое, даже несмотря на то, что я только что вырвал её из лап смерти. Но грудь сдавливает тисками страха: вдруг именно так она и существует — балансируя на этом опасном краю.

Она расстёгивает пряжку, а я ловлю её руку и поднимаю над головой. Прижав девушку к плитке, я нахожу пульсирующую точку на запястье и подстраиваю ритм своего дыхания под каждый учащённый удар её пульса.

И чёрт…

Я уничтожен.

Одно лишь ощущение того, что она подо мной, лишает меня всякой надежды на искупление.

— Если ты смотришь на меня так… — её голос дрожит, она чуть отстраняется, пытаясь вырваться из моих рук, — будто я просто какая-то сломанная, испорченная… — у нее в горле застревает всхлип, она сжимает пальцы в кулак и слегка бьет меня по груди. — У меня больное сердце, — шепчет она, — но я не…

Гнев внутри меня ослабевает, обнажая еще один слой моей защиты. Я осторожно накрываю её кулак своей рукой и не отпускаю. Смотрю ей в глаза, позволяя её страданиям проникнуть в меня. Вся её боль, её усталость, её смирение…

— Но я не сломлена, — говорит она срывающимся голосом, скользя вдоль душевой кабины.

Я опускаюсь на колени и подхватываю ее, прижимая к стене. Ладонью бережно поддерживаю затылок, прижимаю его к плитке, а второй рукой обхватываю за талию. Вглядываюсь в её лицо.

— Я знаю, что ты не сломана, малышка. Блять… — я прижимаю лоб к её животу, глубоко вдыхаю её запах. — Ты не сломана. Ты моя, — страстно шепчу я. — Твоё сердце не испорчено. Оно принадлежит мне, — чуть отстранившись, я целую нежную кожу под её пупком. — Ты не сломана. Ты моя. Твоё сердце не испорчено, — повторяю я, оставляя на её теле нежные, отчаянные поцелуи, поднимаясь всё выше, прокладывая дорожку вдоль её тела.

Я продолжаю шептать эти слова, выжигая их на ее коже, запечатлевая каждое из них, как клятву, на каждом шраме.

— Ты моя, — целую бледную линию, разделяющую её груди, покрываю страстными поцелуями ключицы, горло, челюсть, пока не оказываюсь над ней, сокращая расстояние между нами, и не запрокидываю её голову.

— Ты моя, — шепчу я, касаясь ее дрожащих губ. — И я никогда тебя не отпущу. Никогда не потеряю. Я всегда буду тебя возвращать.

Она слегка качает головой, в тусклом свете ее глаза светятся болезненной уязвимостью.

— Как ты можешь так говорить, если… — её голос срывается, становится тише. — я стою под струями воды, почти обнажённая, а ты едва смотришь на меня. С тех пор, как увидел шрам, ты… — её горло заметно сжимается. — Ты больше не смотришь на меня так, как раньше.

— Чёрт побери… — я сжимаю её запястье и подношу её руку к передней части своих промокших брюк, прижимаю ладонь прямо к ноющей, каменной твёрдости, напряжённо пульсирующей под молнией. — Разве это похоже на то, что я тебя не хочу?

Она громко сглатывает, ее взгляд становится ярким и страстным, когда она встречается со мной глазами, и, черт возьми, я ничего не могу с собой поделать, полностью отдаюсь ей.

— Используй меня, — хрипло шепчу я, почти теряя контроль. — Плевать. Если взамен я получу хоть мгновение с тобой, смогу почувствовать вкус твоей кожи, увижу, как твой рот приоткроется от наслаждения, а взгляд станет затуманенным от блаженства… Просто используй меня, ангел.

Я хватаюсь за высокий разрез её промокшей юбки и оттягиваю в сторону, ладонью ощущая мягкий изгиб её бедра. Пальцами скольжу по шелковистой коже. От этого прикосновения меня бросает в жар, схожу с ума и в следующий миг рву тонкую ткань её трусиков.

— Раздвинь ноги, — отрывисто бросаю я, одновременно вдавливая колено между её бёдер и силой раскрывая её перед собой.

Её руки упираются в мои плечи, короткие ногти впиваются в напряжённые мышцы. Я сжимаю её бёдра и направляю её влажное, разгорячённое тело вдоль своего бедра. Левой рукой я хватаю ее за затылок, запускаю пальцы в мокрые волосы и наклоняюсь к ее уху.

— Пожалуйста, не искушай меня сделать что-то похуже... Не подталкивай к тому, что я уже не смогу остановить.

Контролируя движение её бёдер, я задаю телу медленный, мучительный ритм, стискивая зубы от того, как соблазнительно она скользит вдоль моей ноги.

Она дрожит, прижатая ко мне, её прерывистое дыхание и стоны смешиваются с шумом воды. Капли вокруг нас словно заряжены напряжением — и это напряжение превращается в поток, который соединяет нас, течёт между нами. Мы заперты здесь, в плену этого квантового танца. Молекулы вибрируют, отчаянно стремясь к соединению. Энергия между нами нарастает, требуя больше движения, больше тепла, больше близости… больше…

Прикосновений.

Из её горла доносится надломленный, прерывистый звук, и блять… я отчётливо понимаю, что ей этого недостаточно.

— Должно быть достаточно, — хрипло произношу я, и страстное требование, вырвавшееся невольно, повисает в воздухе. В ответ она всхлипывает и прижимается ко мне, слабо ударяя кулаком по моей груди, словно пытаясь оттолкнуть меня и в то же время притянуть к себе. Её ярость, боль и желание сливаются воедино, превращаясь в необузданный, всепоглощающий голод.

Я беру её за лицо, провожу большим пальцем по подбородку и смотрю на неё сверху вниз. Наши губы разделяет расстояние, равное вдоху. Её пальцы впиваются в промокшую ткань моей расстегнутой рубашки, и этот едва заметный жест неумолимо притягивает меня к ней. Она проводит кончиками пальцев по моей груди, повторяя очертания звезд её созвездия.

— Я всегда была твоей, — шепчет она мне в губы. Под паром разгорается почти невыносимый жар. — И ты мой, — выдыхает она. — Ты мой, Орион.

— Я твой, — хрипло произношу я, сильнее прижимая её к себе. — Весь твой, — с этими последними словами я накрываю её губы своими в твёрдом поцелуе. Она тихо и жалобно всхлипывает, когда я обхватываю её за колено и плотнее прижимаю к себе. Она выгибается, вращая бёдрами в отчаянной попытке найти трение, и это лишает меня рассудка, распаляя желание чувствовать её, вкушать её…

Взять её.

С неимоверным усилием я отстраняюсь, кладу ладонь на центр её груди. Под пальцами бешено бьётся её сердце, и я начинаю едва заметно постукивать, отсчитывая удары, подстраиваясь под ритм её пульса. Считаю про себя… контролирую себя… с усилием, почти до изнеможения.

Тёплая вода стекает между нашими телами, обжигающие струйки ещё сильнее распаляют наш поцелуй. Её рука мягко накрывает мою, решительно направляет от шрама к выпуклости груди. Не в силах сдержаться, я сжимаю ладонью.

Я прижимаюсь сильнее к её губам и глухо стону, замирая, когда большим пальцем касаюсь её соска, и волна возбуждения прошибает меня насквозь. Нежно ласкаю её нежную кожу, ощущая выпуклость двух маленьких круглых шрамов.

Она подается навстречу моей руке с дрожащим стоном, прогибается в спине, двигая бедрами в мучительно-медленном ритме, вжимаясь в мою эрекцию, потому что тело умоляет о большем.

— Господи, ангел, я хочу тебя, — говорю я низким, собственническим тоном. — Ты настолько красивая, что мне физически больно. Я хочу каждую частичку тебя, Коллинз. Ты принадлежишь мне. Ты со мной, — я сжимаю её крепче, притягивая еще ближе, насколько это возможно. — Как же охренительно ощущать тебя рядом, мне даже становится страшно, скворчонок. А когда я почувствую, каково это — быть внутри тебя… я пропаду навсегда.

— Я не позволю этому случиться, — говорит она, глаза сияют смесью желания и решимости. — Просто… Орион, пожалуйста. Мне нужно почувствовать тебя всего.

Во взгляде моём вспыхивает что-то смертоносное, и я позволяю ей это увидеть, ничего не скрывая.

— Если я начну, я не остановлюсь. И я не буду нежным.

— Блять, я на это и надеюсь, — шепчет она, от чего во мне пробуждается опасная сила.

— Скажи, что ты именно этого хочешь, — шепчу я с мольбой, и хриплый звук моего голоса будто царапает пропитанный паром воздух между нами. Я стою неподвижно, напрягая все мышцы. Сжимаю зубы, сдерживаясь из последних сил. Ее дыхание становится прерывистым, влажные ресницы трепещут при каждом моргании.

— Я хочу… — она запинается, голос надламывается, обнажая всю хрупкость признания. — Сожми меня крепче. Без этого… я не уверена, что смогу…

— Чёрт… — глухо вырывается у меня.

Я точно знаю, о чем она просит, и это сжигает дотла последние жалкие остатки моей морали.

В её прошлом скрывается чудовище, которого она боится, и я хочу сразиться с ним.

Из глубин моей души поднимается дьявольское желание, первобытный зверь, почти дикий… Я хочу вытрахать из неё этот страх.

— Даже если ты захочешь, чтобы я остановился, — хрипло шепчу я, прижимаясь лбом к её лбу, — я не смогу. Тебе придется драться, маленькая лучница.

Я больше не могу сдерживать эти темные порывы. Ей придется бороться...

И она не сможет перестать бороться. Никогда.

На нас льется вода, и этот шум словно заключает нас в ловушку напряженного момента, когда наши бешено колотящиеся сердца бьются в унисон, в ожидании. В предвкушении.

Ее широко распахнутые глаза приковывают меня к себе, её грудь вздымается и опускается рядом с моей.

— Я доверяю тебе, — наконец говорит она. — Это всё, что мне нужно.

И этого разрешения достаточно.

От этих простых слов я теряю контроль.

— Проклятье, Господи, — грубо бормочу я, прижимаясь к её губам. Внутри меня вырывается что-то опасное и неудержимое, и я с силой вжимаюсь в нее. Она прерывисто дышит, закрывая глаза, слизывая капли воды с приоткрытых губ, и из моего горла вырывается низкий стон. — Ты в смертельной опасности, ангел. Держись за меня изо всех сил…

Она обхватывает меня руками за шею, а ногами за бедра, и прижимается ко мне, пока я хватаю её футляр с таблетками.

Я веду ее в темную комнату. Все, что она не сказала, все, что мы оба не сказали, остается невысказанным, затерянным в полумраке.

Опускаю Коллинз на матрас, футляр с таблетками выскальзывает из моих пальцев и падает на одеяло. Я нависаю над ней, удерживая зрительный контакт, чтобы она точно знала, кто именно сейчас её оттрахает.

— Черт возьми, — хрипло шепчу я, касаясь большим пальцем пульсирующей жилки на её шее. — Ненавижу себя за то, что не могу быть с тобой нежнее.

Она прижимается щекой к моей ладони, не сводя с меня пристального взгляда.

— Ты не обязан быть для меня кем-то другим. Я никогда этого не хотела.

Её признание вонзается в самое сердце. Нет, сломлен не она — сломлен я. Трещины расползаются по мне, как паутина, обнажая всё, что я пытался скрыть. Но она не отводит взгляд, не отстраняется.

Моя любовь сплетена из насилия, отсутствия и потерь. И всё же она выдерживает напор моего взгляда с непоколебимой уверенностью.

Медленно я стягиваю мокрую рубашку и отбрасываю её куда-то за спину. Её руки по-прежнему обвивают мою шею, будто она боится потерять связь со мной. Взгляд скользит по сложным узорам татуировок, покрывающим моё тело: по груди, по прессу, по рукам. Опускается ниже, следуя за линиями вдоль напряжённых косых мышц, исчезающих под поясом брюк.

Её музыка пронизывает меня насквозь, пока я замираю над ней. Пульс её — словно стаккато боли, пульсирующий между вздохами, а под кожей таятся евклидовы созвучия, рождающие нежнейшие ноты. Я бережно пытаюсь разгадать каждую тайную мелодию её тела.

Протягиваю руку и обхватываю пальцами её тонкое запястье. Она рефлекторно дергается, проверяя, насколько я настойчив. Я сжимаю руку крепче, кончиками пальцев ощущая бешеный стук ее сердца.

Считаю удары. Считаю вдохи. Это ритуал, который не прерывается.

Я впиваюсь в неё почти угрожающим взглядом. Это её последний шанс остановить меня, пока я отсчитываю секунды. Они тянутся бесконечно, а моё сердце бьётся так, будто скребёт по хрящу изнутри, с каждым ударом я теряю ещё немного рассудка…

— Хватит считать, Орион. Просто трахни меня.

— Блять… — из меня вырывается хриплый, животный стон. — Я тебя не просто трахну, ангел, — шепчу клятву, прижимаясь к её губам. Провожу рукой вдоль её бока, большим пальцем прощупывая каждое ребро под кожей. — Ты позволишь мне поклоняться тебе. Но сначала, — мой голос становится грубее, — я разорву тебя на части прямо здесь, подо мной. И ты примешь это. Примешь всё, что я сделаю с твоим божественным телом.

Это то, чего она желает от меня, в чём нуждается — и, боже, помоги мне, я бессилен ей отказать.

Даже когда её дрожь подтачивает мою и без того слабую выдержку, я продолжаю считать. Кончики пальцев машинально постукивают по её коже, отмечая точки пульса, пока её мелодия пульсирует в моих венах. Опьяняющий ритм, где-то между золотой симметрией числа ϕ, спиральным совершенством последовательности Фибоначчи и необузданным темпом её сердцебиения. Где каждая пауза без дыхания растягивается в пустую, пугающую бесконечность. Пространство, застывшее между страхом и благоговением, надеждой и опустошением. Мы ждём в мучительной тишине, пока не прозвучит следующий решающий удар.

И всё же мы не можем поторопиться, чтобы заполнить эту тишину, какой бы мучительной она ни была. Это напряжение перед тем, как прозвучит нота, — дыхание, задержанное перед освобождением.

И изысканное облегчение, когда её сердце вновь бьётся рядом с моим.

Четвертый контакт — это конец и начало. Момент, когда мы выходим из тени на солнечный свет, навсегда изменившись под влиянием того, чему стали свидетелями.

— Кейт Руссо, Психолог и исследователь затмений