ЦЕЛОСТНОСТЬ

То, что не пропускает свет, порождает собственную тьму.

— Марк Аврелий

ОРИОН

Когда-то я клялся, что ради неё готов сразиться с целым океаном.

В тот миг, когда мои руки сомкнулись вокруг Коллинз, я понял, что буду бороться с тёмными, неистовыми водами прилива, чтобы вынести её на берег.

Ветер кружит вокруг, перерастая в ревущий хор, пока волны неистово бьются о зубчатые утёсы внизу. Даже когда ливень слабеет и небо расчищается, влажный воздух всё ещё пронизан грозой.

Я держу латунную пластину между большим и указательным пальцами, и ощущаю его сбалансированный вес. Она из ниоткуда появилась в моей обсерватории, и это пробуждает тревогу, какое-то недоброе предчувствие, заставляющее усомниться в собственном рассудке.

Слишком сильная любовь имеет свою цену. Лишь потеряв то, что мы любим превыше всего, мы по-настоящему осознаём его ценность.

Это жестокий парадокс.

С тяжёлым вздохом я поднимаю взгляд к горизонту.

Там, в бескрайнем океане, царит моя жестокость. Я распознал её ярость ещё до того, как до меня дошла рябь, ещё до того, как ощутились вибрации. Подобно гравитационным волнам, бесшумно проходящим сквозь друг друга, нам не суждено было столкнуться.

Таков закон физики.

И все же вблизи тени горизонта законы искажаются, деформируются. Меняются.

Мои мысли бушуют, как беспокойное море, простирающееся передо мной до самого горизонта, вздымающееся чёрными волнами, поглощающими угасающий свет. Два мира, наложенные друг на друга.

Вдалеке едва заметная линия горизонта пересекает пространство там, где океан встречается с небом, размывая границу между ними.

Над головой происходит первое сближение: Луна касается солнечного диска, запуская обратный отсчет до затмения.

Волны накатывают и отступают у берега, а я неподвижно стою на скалистом уступе, за спиной громоздятся величественные шпили Стоунхерста. Сжимаю предмет в руке. Пальцы немеют от холода, а тело от нерешительности.

Вскоре вокруг чёрного солнца появится пылающая корона, и наступит момент полного затмения.

И меня.

Прямо здесь, в ловушке пространства между мирами, я чувствую это притяжение и отталкивание на клеточном уровне, словно гравитация безжалостно подчиняет себе мои атомы. Эта неизбежность мучает меня с тех пор, как она впервые появилась на моей орбите.

По мере того как на мелководье образуются водовороты, отступающий прилив становится всё более опасным. Гравитационное притяжение поднимает уровень воды, усиливая воздействие на океан.

Я узнаю закономерность, потому что наука, которой я занимаюсь, основана на ней. Мы изначально созданы для того, чтобы распознавать эти закономерности. Это заложено в нашей ДНК. Чтобы избежать нападения хищников, нужно уметь распознавать опасность.

Я должен был увидеть в ней опасность.

Мой взгляд скользит по пирсу, где на потемневшем дереве темнеют лужи крови. Соленая вода плещется между досками, смывая следы её жестокости, но пятно остается.

Чёрт, всё это время я зациклился не на том небесном явлении. Дело было вовсе не в затемнении солнца — дело было в ней.

С каждой уходящей секундой затмение происходило внутри Коллинз: тень медленно пожирала её свет. Я чувствовал там ярость, жестокость, скрытый водоворот смятения, что кипел прямо под поверхностью. Пока наконец он не вырвался наружу, окрасив воды кровью.

Её целостность — вот она, здесь.

Огонь пылает в груди, когда я достаю из кармана «похитителя звёзд» и ставлю деталь на место. Её мелодичный звук проходит сквозь меня — это опьяняющая, навязчивая мелодия.

Ничто не может сравниться с идеальной симметрией нот. Звук, навеки застывший в движении, — словно мелодия, затянутая в водоворот, вечно отдающаяся эхом глубоко под поверхностью, где никто не может её услышать.

Но я слышу.

Её отголоски доходят до меня, словно гармония: отрывистый ритм её пульса, нежный, меланхоличный такт сердцебиений — я всегда мог их слышать.

Подняв визирную планку, я оглядываю бурлящие волны и настраиваю астролябию. Солнечный свет пробивается сквозь отверстие, падает на ладонь, я сверяю замеры. Точное положение Змееносца.

А прямо под её созвездием слабый след освещает путь.

Опускаю «похититель звёзд», позволяя ему соскользнуть с пальцев.

Я прокручивал этот миг в голове бесконечно. Менял переменные, моделировал исходы, искал тот единственный, где не потеряю её.

С ужасом жду секунды, когда уже не смогу противостоять этой зловещей силе.

Стоя на краю обрыва, я подхожу ближе к краю скалы. Волны шумят, поднимаются всё выше и ударяются о камни, разбрызгивая воду. Что-то зловещее просыпается в моей крови. Я снимаю пиджак, срываю галстук и позволяю колючему ветру вцепиться зубами в кожу.

При наблюдении за событием наблюдатель не может вмешиваться.

Я знал точный месяц, день, час, минуту — вплоть до проклятой секунды, когда её сердце остановится.

И знал, что ничего не смогу сделать, чтобы это предотвратить.

Я не могу её спасти.

Когда звезда начинает умирать, её коллапс невозможно предотвратить. Гибель звезды — это мощное, бурное событие. Те мимолётные мгновения перед концом поразительно прекрасны, а разрушение неизбежно.

Она оставляет след в пустоте — отголосок, который ощущается ещё долго после того, как её сердце угаснет.

И её отсутствие оставит после себя бездонную пропасть.

Стрелки на моих астрономических часах сближаются, небо темнеет, а в жилах отдаётся резкий, диссонирующий аккорд. Гравитация становится второстепенной по сравнению с этим более глубоким, тёмным притяжением внутри меня.

Пустота шепчет, соблазняя меня прыгнуть. Сдаться. Поддаться силам, которые я не могу контролировать.

И я отвечаю на её зов.

С очередным ледяным порывом ветра я судорожно вдыхаю. Нога скользит по каменистому склону, пока я гляжу вниз, в бушующие воды подо мной.

В космосе не боятся падения, есть только тихий ужас от мысли оказаться без опоры, застыть и перестать двигаться.

Но в самой сердцевине этой всепоглощающей силы таится парадокс: от неё можно освободиться — просто упав.

Перестав сопротивляться.

Когда-то я клялся, что ради неё сражусь с океаном, теперь эта битва идёт против тёмных, неистовых вод моего разума.

Любовь к Коллинз никогда не была прыжком. Даже не порывом.

В тот миг, как я её увидел, я уже летел вниз, переживал тот краткий миг ужасающей, пьянящей невесомости прямо перед падением, растянувшимся в вечность.

Я закрываю глаза…

И шагаю с обрыва.

Ветер воет в ушах, поток воздуха вырывает дыхание, а адреналин обжигает кровь. На краткий миг я отдаюсь свободному падению, прямо перед тем, как океан поглощает меня.

Окунувшись в ледяную могилу, я теряю весь свет. Ледяная вода бьёт по организму жестоким разрядом. Солёная вода заполняет рот, а безжалостная волна крутит моё тело, утаскивая на глубину.

Потеряв ориентацию, я барахтаюсь во все стороны, пока наконец не вырываюсь на поверхность. Хватая ртом воздух, наполняю горящие лёгкие. Каждая клеточка тела хочет застыть, позволить подводному течению утащить безжизненную оболочку на дно.

Но волей, рождённой из чистого упрямства, я заставляю себя двигать руками, одну вперёд, другую следом, прорубая путь сквозь яростное встречное течение.

Бурные волны колотят меня, но я цепляюсь за тот слабый ритм — угасающий такт её сердца. Борясь с течением, гребу изо всех сил, пока мышцы горят огнём. Среди вздымающихся волн наконец показывается судно.

Я напрягаю все силы, пробираясь сквозь усиливающееся течение к перевёрнутой лодке, которая бьётся о зубчатые скалы. Среди вздымающихся волн я на мгновение замечаю её — она словно ангел в поле моего зрения. Её измученное волнами тело отчаянно цепляется за край скалы.

Время будто замедляется. Секунды, которые требуются, чтобы до неё добраться, тянутся бесконечно, расстояние кажется непреодолимым. Каждый мучительный миг словно нож вонзается в сердце, пока я с ужасом вижу, как она медленно скрывается под водой.

— Блять! Коллинз… — выкрикиваю я её имя. Горло горит, голос тонет в оглушительном грохоте волн. Дикое отчаяние охватывает меня целиком, сметая всякий страх.

Меня накрывает очередная волна, и я выныриваю на поверхность, жадно хватая ртом воздух, чтобы наполнить легкие, прежде чем нырнуть снова. Плыву дальше, рассекая руками соленую воду и водоросли. Я борюсь с течением, шарю руками в мутной глубине в поисках.

И тут я чувствую ее.

Первый контакт — искра тепла, пробивающаяся сквозь ледяную воду и солевой раствор, — между нами вспыхивает электрическая дуга. Преодолев все преграды, я касаюсь ее пальцев.

Податливая мягкость её кожи пронзает меня дрожью, волной жара, что разгорается внутри и согревает мои заледеневшие кости. Её руки безвольно раскинуты над головой, Коллинз медленно опускается на глубину, поглощённая давящей тьмой океанской бездны.

Я переплетаю свои пальцы с её, стискиваю зубы, борясь с встречным течением, и тяну её наверх. Нащупываю левой рукой её щёку, поворачиваю лицо к себе — сквозь муть и ил пытаюсь что-то разглядеть.

Лбом прижимаюсь к её лбу, пальцами запутываюсь в шелковистых волосах, впитывая этот краткий миг безмятежного покоя. Затем обхватываю её рукой и сильными толчками устремляюсь с ней к поверхности.

— Коллинз… — голос срывается, я откашливаю воду. С хриплым стоном подтягиваю её ближе. Мышцы горят от напряжения, я вглядываюсь в неё, ищу признаки жизни.

Волны меня швыряют, я удерживаюсь на плаву, убирая спутанные пряди её волос с лица. Большим пальцем задеваю синяк на бледной щеке, во мне вспыхивает горячая злость.

— Скворчонок…

Я подавляю волну паники и прижимаю пальцы к её горлу. Облегчение вырывается из моей груди. Под пальцами слабо ощущается пульс.

— Чёрт, — ругаюсь я, бросая взгляд в небо. Тень становится все больше, заслоняя солнце.

Прежде чем нас унесет обратно под воду, я прижимаю её спиной к своей груди, обхватив рукой за грудную клетку, кладу голову на плечо, слегка приподнимаю её лицо вверх, чтобы вода не попадала в дыхательные пути.

— Только останься со мной, ангел, — хрипло шепчу я ей на ухо, моя тихая мольба тонет в шуме волн.

Отчаянно гребу ногами, свободной рукой с усилием рассекаю вздымающиеся волны. Игнорирую жжение в мышцах, всё моё существование сузилось до этого одного невозможного действия.

Волны хлещут, грохочут вокруг. Течения пытаются вырвать её из моих рук, будто озверели. Дыхание рвёт грудь, я стискиваю её изо всех сил, кости словно вот-вот треснут. Но я гребу вперёд. Каждый взмах — как вызов судьбе. Огромная волна накрывает нас, меня швыряет под воду. Тьма заливает глаза, а в сознании всплывает то, что прячется в глубине — в моей собственной буре.

Сжав челюсти, я отталкиваю навязчивые видения, загоняю их обратно в тёмную бездну, одновременно ещё крепче прижимая к себе Коллинз. Ощущение её тела у моей груди даёт новый всплеск адреналина. С неистовым рыком я отчаянно рвусь к поверхности, к берегу.

Я держусь за неё, отказываясь отдавать тёмной воде.

Вечность тянется, пока подошвы наконец не скребут по песку. Я, пошатываясь, выхожу на берег, ноги дрожат, не выдерживая тяжести моего изнеможения и её обмякшего тела. Опускаюсь на колени и бережно кладу Коллинз на твёрдый песок.

Лёгкие горят, перед глазами все плывет, я прижимаюсь кончиками пальцев к ее шее, считая удары сердца, моргания, вздохи. Жду, когда она тихо вздохнет.

В горле сжимается ком. Дрожащей рукой я смахиваю песок с её бледно-синих губ, кожа под моими пальцами ледяная. Её полупрозрачная блузка расстегнулась сверху, и я кладу ладонь в ложбинку под ключицей. Затаив дыхание, наклоняюсь ближе, ожидая ощутить хоть лёгкое дуновение её дыхания. Моя грудь замирает, так же, как и её…

Она хватает ртом воздух, и я, дрожа от волнения, поворачиваю её лицом к себе. Из её груди вырывается кашель, с губ стекает морская вода. Другой рукой я хватаю её за затылок, поддерживая, пока она откашливается. Её ресницы трепещут, глаза открываются, и я вижу свинцово-серое небо, в глубине которого, словно первые звезды, пробуждается золото.

Я с трудом сглатываю, в горле першит от соли, когда ее взгляд медленно фокусируется на мне. По ее телу пробегает дрожь, на губах медленно появляется улыбка.

— Ты прикасаешься ко мне, — шепчет она.

Из моих легких вырывается вздох. Опускаю руку ниже, пальцами благоговейно касаюсь шрама, рассекающего её грудь.

— Ты позволяешь мне прикасаться к себе.

В глубине её глаз вскипает целый океан чувств. Она осторожно поднимает руку, кончиками пальцев невесомо касается моей щеки, и по коже разливается жар, словно от электрического разряда. Её прикосновения становятся смелее, она изучает контуры моего лица, скользит по шее, опускается ниже. Нежно, едва касаясь, она ведёт пальцами по рельефу моей груди, повторяя линии вытатуированных узоров.

И я с таким же благоговением провожу большим пальцем по её скуле, ловя последние лучи света и запоминая ощущение её нежной кожи. Но момент слишком быстро проходит, и благоговейный трепет в её взгляде сменяется вспышкой паники, когда на неё нахлынывают воспоминания обо всем, что произошло раньше.

Золотистый отблеск в её глазах гаснет, тёмные прожилки становятся глубже, словно затягивают в себя свет. Но когда я всё глубже проваливаюсь в эту тень, внутри неё начинает мерцать какой-то тонкий, почти призрачный блеск. Это как привыкнуть к темноте, вдруг замечаешь, что в самой глубине таится свет, будто звёзды, затерянные в пустоте.

Она судорожно хватает меня за мокрую рубашку, пальцами впиваясь в ткань. Горло дёргается от тяжёлого сглатывания.

— Орион…

— Я сейчас поцелую тебя, Коллинз, — произношу я, мой хриплый голос рассекает воздух между нами. Я не отрываю взгляда от её глаз, позволяя жгучей боли поглотить меня целиком. Кончиками сбитых костяшек я едва касаюсь её ушибленной щеки, и всё ещё потрясён мягкостью её кожи.

Над нами темнеет небо, затмение приближается к полной фазе. Тени поглощают, краски выцветают, погружая берег в сюрреалистичные серебристые сумерки.

Всё замирает. Океан стихает, будто затаил дыхание в ожидании второго контакта. Неестественная тишина окутывает берег, словно сама вселенная замерла ради этого мгновения.

И в этой затаившей дыхание тьме она невероятно, невыносимо прекрасна. Словно застывшая звезда, окутанная сумеречным светом, — роковая, сокрушительная.

Я провожу большим пальцем по её губам, изнывая от желания ощутить их вкус. Её пальцы обхватывают мои, сплетают наши руки вместе, и всё моё тело вспыхивает огнём. Я отдаюсь голоду, что пылает в моих венах, отчаянно желая подарить ей эти мимолётные мгновения.

На расстоянии в миллиарды световых лет друг от друга две черные дыры слились в результате жестокого столкновения. Их гравитационные волны пронеслись по ткани пространства и времени и в конце концов достигли нас здесь и сейчас, отозвавшись эхом в пространстве между нашими бьющимися сердцами, когда я прижимаюсь губами к ее губам.

Столкновение катастрофическое.

В тот миг, когда её губы приоткрываются, меня затягивает в неё. Зарываюсь пальцами в её влажные волосы, бережно фиксирую голову на песке и с силой прижимаюсь к ней, углубляя поцелуй.

Из горла вырывается стон, когда мой язык касается её, сначала робко, а потом она стонет, и я словно погружаюсь в волну страсти. Она глубоко вдыхает, крадет мой воздух, и я жадно, ненасытно забираю его обратно. Наши тела двигаются инстинктивно, преодолевая пропасть, которую мы слишком долго не могли переступить.

Ее нога проскальзывает в разрез юбки и обвивается вокруг моего бедра, каблук ботинка упирается мне в бедро, притягивая меня ближе, пока очередной ледяной поток воды омывает наши икры. Я прижимаю ее к себе, падая на нее всей тяжестью своего тела, подчиняясь силе притяжения. И мы сливаемся — сердце к сердцу, пульс к пульсу — две звезды, захваченные гравитацией, вспыхивающие в едином ритме.

Ощущения и потребность нарастают, достигая крещендо. Симфония становится все выше и громче.

Что-то первобытное вырывается на свободу от лёгкой вибрации в её горле. Резко наклоняю голову, фиксирую ладонь вдоль линии подбородка, большим пальцем медленно скольжу по её коже. Я впитываю её — яростно, ненасытно, ощущая на губах вкус соли, самой жизни и этого сладкого, головокружительного желания.

— Боже, черт возьми, — стону я, прижимаясь к ее губам. Моя выдержка на пределе, когда мягкие изгибы ее тела сливаются с моими, идеально дополняя друг друга.

— Ты вернулся за мной, — шепчет она мне в губы.

Ее рука в моих волосах тянет меня еще ближе. Мне приходится собрать все силы, чтобы сдержаться и подавить темные желания, терзающие мой разум.

— Я всегда буду возвращаться за тобой.

В тот момент, когда затмение достигает апогея, я чувствую его нутром, на подсознательном уровне. Этот навязчивый страх потерять контроль, потерять её, сжимает мне сердце.

В висках пульсирует тупая боль, но я сопротивляюсь. Я бы пересек ради неё целый чертов океан. Буд сражаться с разрушительными волнами в своей голове. Черт, ради того, чтобы она была рядом, я готов сгореть заживо.

Когда луна накрывает солнце, поглощая последние отблески света, тень протягивает когти вперёд, подталкивая мою руку выше, заставляя сжать сильнее. Чёрные нити заползают в разум, принуждая совершить это чудовищное: завладеть её последними секундами под восходящим созвездием.

Мои пальцы дрожат на её горле, балансируя на грани нежности и угрозы. Коллинз задыхается у моих губ, её дыхание прерывистое и учащенное. Огонь обжигает мои кости, когда темная волна накатывает на меня, требуя забрать её последний вздох.

Когда моя рука сжимает её горло, я целую её ещё яростнее.

Когда тело сопротивляется мучительному порыву, я прижимаю её к себе крепче.

Когда коварная сила почти душит меня, я вдыхаю её глубже, впитывая каждую частицу.

А когда вокруг тёмного солнца вспыхивает солнечная корона, отбрасывая ослепительный ореол вокруг тени, мои мышцы напрягаются до предела, кости будто сжимаются в тисках, пока я отчаянно пытаюсь не дать этому случиться. Борюсь с желанием уловить отголоски её голоса на грани гибели, в последнем биении её угасающего сердца.

Как только система замечает аномалию, она сразу требует полного отключения.

Тот самый важный миг — шанс вернуть потерянный отрезок времени — ускользает, словно последние песчинки песка, которые не удержать в ладони.

Исчезает.

Но я всё равно не отпускаю, сжимаю так сильно, что она вздрагивает. У меня самого дыхание сбивается, и только усилием воли я заставляю пальцы разжаться.

Тьма накрывает берег, окутывая нас тенью полного затмения. Я снова жадно целую её, захватываю её губы. Кончиком языка едва касаюсь её нижней губы, нежно, будто пробуя на вкус…

Она резко задерживает дыхание, содрогаясь от боли.

— Орион, — шепчет она мне в губы дрожащим голосом. — Что-то не так… — она вздрагивает. — Моё сердце…

Ужас — это зверь, рвущий мне грудь изнутри.

— Я здесь, — говорю я, яростно прижимая ладонь к её груди. — Я не отпущу.

Над головой небо темнеет, будто отражает ту пустоту, что бушует во мне. В отчаянии прижимаюсь лбом к её лбу, крепко зажмуриваюсь, пытаясь справиться с удушающей болью. Пальцами впиваюсь в твёрдый песок, обхватываю её за поясницу, притягиваю тело ближе к себе.

— Не бойся, — говорю ей, стиснув зубы. — Я всегда приду за тобой. Не отдам тебя тёмным водам, — отстраняюсь и целую её в лоб, в щёку, шепча: — Никогда, Коллинз. Никогда не отпущу.

Моя левая рука всё ещё лежит на её груди, я чувствую каждый рваный вдох и выдох, считаю каждый драгоценный, неровный удар её сердца, пока ритм не сбивается…

…и под моей ладонью всё затихает.

Её сердце останавливается.

Я откидываюсь назад, запрокидываю голову к небу. Тяжело дыша, запускаю руку в волосы, разрываясь между захватывающим дух солнечным затмением и жестокой расправой, которая терзает меня изнутри.

В жуткой тишине полного затмения всё видно до мельчайших подробностей — ярко, почти неестественно. Коллинз лежит пугающе неподвижно, кожа бледная, какая-то неземная в этом странном свете. Краски словно выцветают, а тени, будто живые, цепляются за очертания её застывшего тела на сером песке.

Каждая клеточка во мне бунтует. Ужас сжимается комом под рёбрами, пока я притягиваю её тело к себе. Прижимаю её к груди, большим пальцем провожу по звёздам на её запястье, и от того, что пульса нет, из горла вырывается какой-то надломленный звук.

Её потеря меня уничтожает.

Этот миг будто застывает, кажется, он длится вечно, растянут, как бесконечная ярость океана, что рвётся сквозь меня.

Буря во времени.

Схлопывается в одну невыносимую точку, в такую точку, где всё замирает, как и её сердце.

И в тот же миг, задыхаясь, я укладываю её на песок, нависаю над ней. С яростным стоном срываю с руки астрономические часы и швыряю их о скалы.

Я знал точный месяц, день, час, минуту — чёрт возьми, даже секунду, когда остановится её сердце. И знал, что ничего не смогу сделать, чтобы это предотвратить. Я не мог вмешаться. Не смог её спасти.

Но в этот раз…

— Я смогу вернуть тебя.

Я разрываю на ней промокшую рубашку, убирая все преграды, касаюсь ее груди тыльной стороной ладони.

Но она пришла ко мне не так, как они, не пропитанная тьмой, не пустая. Именно поэтому она — аномалия.

Моя аномалия.

Не колеблясь, я начинаю делать непрямой массаж сердца, положив руки на ужасающий шрам, который становится моим ориентиром.

— Вернись ко мне, — приказываю я, яростно надавливая. — Ну же, скворчонок. Коллинз, я знаю, что ты еще можешь бороться. Ты должна бороться, черт возьми.

Приподняв её подбородок, я прижимаюсь к её губам и вдыхаю в неё воздух. Затем, не сбавляя ритма, я считаю каждую секунду, каждое сжатие, каждый вдох.

Время сжимается, затмение погружает небо в непроглядную тьму. Я быстро проверяю её пульс, прежде чем сделать еще один вдох. Каждое нажатие — это отчаянная мольба. Каждый вдох, который я ей дарю, — это сокровенное желание вновь зажечь в ней огонь.

Делаю массаж сердца, ритмично надавливая на грудь. Движения резкие, отчаянные, почти на грани безумия. Я боюсь, что сломаю её, но все равно рискую. Окно, через которое я могу её вернуть, сужается, вот-вот закроется.

Её эхо замирает у самой черты, за которой пустота.

Наклоняюсь над ней, почти касаюсь её губ, шепчу:

— Коллинз, это синхронизация. Помнишь? Два сердцебиения в унисон. Пульс в такт. Мне нужно, чтобы ты поймала мой ритм, малышка.

Надавливаю, задавая безжалостный ритм. Сердце сжимается при каждом движении, когда я чувствую, как под ладонью прогибаются рёбра.

Песок жёстко впивается в колени, боль пронзает пустоту в груди, мой голос срывается на хриплый шёпот, когда я отсчитываю пульс.

— Раз… два… три… четыре… пять…

На тридцатом надавливании приподнимаю её подбородок, прижимаюсь губами к её губам и делаю вдох за неё.

Упираясь ладонями в грудину, яростно шепчу:

— Дыши, — мышцы напрягаются, я начинаю дрожать. Мой голос срывается. — Блять! Давай же, ангел. Вдох на счет четыре… задерживай два... выдыхай на счет четыре. Лови биение моего сердца.

В перерывах между надавливаниями мои пальцы отбивают ритм — её пульс, её мелодию. Биение её чёртова сердца, которое я выучил наизусть.

Лбом касаюсь её лба, говорю:

— Один ритм. Один пульс. Найди дорогу обратно ко мне…

Под ладонью — слабый, сбивчивый толчок, но он есть. Сердце замирает от внезапной надежды, мышцы напрягаются до боли. Осторожно, почти невесомо, снова надавливаю на грудь, будто подбадривая её сердце биться сильнее.

— Вот так, — хрипло шепчу я у её приоткрытых губ. — Вот моя девочка. Дыши со мной, малышка.

Её грудь вздымается, она прерывисто вздыхает, и жизнь возвращается в её легкие. Сердце начинает биться сильнее под моими пальцами, и не перестаю ритмично постукивать по её груди.

Её дыхание мягко касается моих губ, и я вдыхаю его, как самое сладостное облегчение. Прижавшись лбом к ее лбу, я шепчу, с трудом переводя дыхание:

— Останься со мной, ангел, — я тяжело сглатываю, в горле пересохло от соли и отчаяния. — Мне нужно, чтобы ты осталась со мной.

Над головой корона вспыхивает вокруг закрытого солнца. Нас поглощает тень, холод пробирает до костей наши сплетённые тела. Затаив дыхание, я жду, пока Луна медленно не начнёт отступать для третьего контакта. И тогда её сердцебиение выравнивается.

Её пульс под моей ладонью выравнивается, подстраиваясь под мой ритм. Два удара, прежде разрозненные, сливаются в один, словно два ритма наконец нашли общий такт под тенью затмения.

Веки её трепещут и медленно открываются. В глазах видна глубокая серая бездна, пронизанная яркими золотыми прожилками. Они вспыхивают, будто вторая корона вокруг солнца: огненные нити отражаются в её взгляде, который загорается теплом.

С тяжёлым выдохом я прижимаюсь губами к жилке на её шее. Чувствую вкус соли, вкус жизни — и её.

Луна сдвигается, тень отступает. Свет разливается по песку, и я поднимаю голову. В её глазах снова светится жизнь. Тепло волной накрывает меня, когда её дыхание встречается с моим на коротком выдохе.

— Вот ты где, — говорю я. Боль медленно отступает, словно отлив. — Вот моё пламя.

Её грудь вздымается под моей ладонью, она слабо кашляет. Холодные пальцы находят мои — те, что всё ещё лежат на её груди, — и сжимают их. Всхлип застревает у неё в горле.

— Забери меня, — шепчет она прерывисто. — Согрей меня, Орион. Унеси туда, где безопасно.

Я нежно касаюсь её лица, не в силах ей отказать. Перекатываюсь на колени, бережно поднимаю её с песка и прижимаю к груди. Так же, как когда-то раньше. Только теперь не боюсь коснуться её.

Тень затмения окончательно отступает, и солнечный свет заливает береги, и новый, зловещий страх пробирает меня до костей.

Я крепче прижимаю Коллинз к себе, отчаянно желая, чтобы она была рядом, чтобы ее хрупкая мелодия продолжала звучать, пока мои пальцы навязчиво постукивают по ее обнаженному бедру в такт аритмичному биению ее сердца.

— Ты же знаешь, — говорю я тихо, с предостережением в голосе, — как только я покажу тебе свои тайны, я уже не смогу тебя отпустить.

Коллинз обхватывает моё лицо, заставляет посмотреть ей в глаза.

— Тогда покажи мне всё.

Чёрные дыры сталкиваются в абсолютной темноте. Никакая энергия, высвобождающаяся при столкновении, не выходит в виде света… это сотрясение пространства, которое ускоряется и усиливается вплоть до слияния, а затем затихает. Это событие «звучит» громче света — но обнаружить его можно только по изменениям в гравитационном поле.

— Джанна Левин, «Блюз чёрной дыры и другие песни из космоса»