СИЗИГИЯ

Соединение короля и королевы, высшая сизигия, — это превосходный пример союза противоположностей.

— Карл Юнг, «Психология и алхимия»

КОЛЛИНЗ

Мы не должны быть настолько хрупкими, чтобы один-единственный миг за всю нашу жизнь мог нас перекроить. Но именно эту жестокую правду рано или поздно осознаёт каждый, кто стал жертвой преступления: насколько же мы на самом деле беззащитны, когда оказываемся во власти разбушевавшейся стихии…

А эта буря — яростная.

Я крепко зажмуриваюсь, отгоняя прочь грязь, которая норовит проникнуть внутрь. В груди поднимается волна. Паника перехватывает дыхание, и я с усилием втягиваю дрожащий вдох через нос — сквозь клейкую ленту, — чтобы унять острую тяжесть под рёбрами.

Раз. Два. Три.

Несмотря на отчаянное желание удержаться в настоящем, время изгибается, обвиваясь вокруг меня удушающей хваткой. Один резкий поворот ножа между рёбер — и кожа раскраивается. Грудная мышца расходится. Лезвие рассекает хрящ, рвётся сквозь мышцы и оболочку, пока сталь не касается стенки моего сердца. Как хрупкий панцирь морской раковины, трескается моя грудная клетка.

Зрение затуманивается из-за навязчивых воспоминаний. Колющие ощущения пронзают пальцы, руки холодеют. В груди учащается сердцебиение, голова кружится, когда поврежденный клапан заедает и заслонка отказывается двигаться. Пульс сбивается. Слишком быстрый, неровный, а потом и вовсе замирает. Кровь с тошнотворным свистом устремляется обратно, а легкие не могут вдохнуть.

Я безуспешно пытаюсь дотянуться до кармана, и тут вспоминаю, что таблетки остались в куртке. Чёрт возьми.

Замираю, сосредотачиваюсь на дыхании. Медленно начинаю считать. Вдох на четыре. Задерживаю на два. Выдох на четыре. Постепенно нахожу ритм, сердце понемногу успокаивается.

А потом открываю глаза и вглядываюсь в тускло освещённые глубины обсерватории Ориона. Дождь хлещет по окнам и бьётся в купол, стуча с той же силой, что и тяжёлый пульс у меня в ушах. Ливень бушует, так же безмолвно и яростно, как клокочет во мне.

Время всегда против меня. Ещё одна жестокая реальность.

Я в плену разбушевавшейся бури с тех пор, как моя жизнь оборвалась в руках одержимого монстра. С тех пор, как сердце остановилось, израненное лезвием его ножа.

И я, чёрт возьми, клялась, что больше никогда не буду такой хрупкой. Что больше никогда не стану жертвой.

Сквозь клейкую ленту вырывается отчаянный звук, что-то среднее между смехом и рыданием, из-за этой чёртовой иронии.

В порыве ярости дёргаю за путы, сковывающие запястья. Громкий лязг разносится по залу, словно насмехаясь надо мной. Орион даже формально не Близнецы. Весь мой чёртов расчёт пошёл прахом из-за сдвига на небесной сфере. А я напрочь упустила из виду тринадцатое созвездие на эклиптике.

С трудом втягиваю очередной дрожащий вдох, пытаясь унять ярость, и вспышка света притягивает мой взгляд в темноте. Неуклюже плечом отвожу спутанные пряди с глаз. Куртка валяется на полу — там, где её бросил Орион. А под ней… мой телефон, загорающийся от входящего вызова.

В панике вытягиваю ногу, напрягаясь изо всех сил, чтобы достать до края носком. Всплывают воспоминания о годах изнурительной дисциплины. Но, несмотря на всю мою усердную практику, мышцы горят от долгого бездействия, и я не дотягиваюсь.

Опускаюсь, приваливаюсь к опоре телескопа; запястья пульсируют болью. Стараясь окончательно успокоиться, мысленно перебираю всё, что произошло до этого, отчаянно ищу хоть какой-то выход.

… когда небесные тела выстраиваются в сизигию, я не могу находиться рядом с тобой.

Слова Ориона возвращаются ко мне — зловещие, роковые. Сизигия. Выравнивание. Его одержимость симметрией была явным предупреждением.

Я должна была распознать этот узор.

Закон симметрии лежал прямо на поверхности — правило, записанное в его чёртовых звёздах. Мы не просто жаждем равновесия и гармонии…

Мы в них нуждаемся.

Точно так же, как небесные тела выстраиваются во время затмения, наш разум ищет того же баланса, объединяя противоположные начала. Психология Юнга, единство противоположностей: сознательное и бессознательное, мужское и женское, тень и «я». К чему нас толкает это врождённое стремление к симметрии? К целостности.

На каждое добро найдётся зло.

На каждую истину — заблуждение.

На каждую жертву — хищник.

А мой охотник…

Ему была нужна его добыча.

Горячая волна гнева заполняет сдавленную камеру моего сердца.

Орион не завершил свой ритуал с прошлой жертвой. И он не просто будет вынужден его закончить — ему необходимо это сделать. Побуждение слишком сильное, чтобы ему противостоять.

Любые чувства, которые он ко мне испытывает, попросту исказились, ещё глубже затягивая меня в его одержимость. Ему нужна жертва, чтобы завершить ритуал.

С первого мгновения, как я увидела Ориона, я распознала в нём трещину. И я воспользовалась этим, применив тёмные психологические приёмы, чтобы проникнуть в его мир. Мои методы сработали слишком хорошо, я втерлась прямо в его одержимость — став его чёртовой жертвой.

Боже, я правда этого не предвидела. Тем более что последние несколько дней я сосредоточилась на попытках ему помочь. Я просто думала, что у нас хватит времени.

Но Орион движим потребностью завершить узор, заполнить пустоту. Он не может перестать искать то, что потеряно, чего не хватает…

Блять.

При этой мысли я изгибаюсь всем телом, поворачиваю скованные запястья, чтобы суметь залезть пальцами в карман юбки и нащупать спрятанный там предмет.

Зажав тонкую латунную пластину между пальцами, я с мучительной сосредоточенностью ковыряюсь в замке левого наручника и благодарю себя за то, что хватило терпения этому научиться. Спасибо, Дарби.

Когда механизм щёлкает, я высвобождаю запястье и не даю себе ни секунды передышки, срываю ленту со рта. Подавляю крик и тут же жадно втягиваю воздух, наполняя лёгкие, а потом принимаюсь за второй наручник и стаскиваю его с руки.

На мгновение я смакую облегчение, а затем бросаюсь к телефону. Отшвыриваю в сторону зонт и куртку, сердце сжимается, когда зажигается треснувший экран.

Один пропущенный вызов от Дарби.

Поток ярости и паники бьёт по моей решимости. Нет, ещё не время.

Я запускаю пальцы в спутанные волосы и поворачиваюсь к окнам. Буря утихла, сменившись моросящим дождём, после неё на небе остался словно синяк. Тёмные тучи заслоняют почти всё солнце, лишь тонкий луч пробивается сквозь них, сочится наружу.

Решительно переворачиваю телефон, чтобы вытащить SIM-карту. Если у Дарби есть этот номер, он уже отслеживает меня. Но замираю. Экран снова загорается, на нём высвечивается его номер. Ужас сжимает рёбра, будто тисками. Нерешительность давит на плечи. Я смотрю на телефон и неторопливо подхожу к одному из панорамных окон. Смирившись, принимаю вызов и подношу трубку к уху.

На линии тишина, пока не раздаётся:

— Хол.

Я медленно моргаю, улавливая всё, что сказано в одном-единственном слоге моего имени, за мрачной интонацией голоса Дарби.

— Хол, ты сейчас с ним?

Сглатываю, собираясь с силами, чтобы солгать:

— Да.

В трубке раздаётся его тяжёлый выдох, в нём смешивается облегчение и досада.

— Мне нужно, чтобы ты оставалась на месте, — отдаёт распоряжение Дарби. — Я сам… — он умолкает, и на линии повисает напряжённая пауза. — Всё кончено. С этим покончено. Но я тебя заберу и проведу допрос, понятно?

Мой взгляд скользит по скалистому обрыву, каменистым выступам и бескрайнему океану в поисках горизонта. Это едва различимая туманная линия. Серая вода сливается со стальным небом, и ее почти не видно.

— Как? — спрашиваю я, хотя на самом деле мне не нужно, чтобы Дарби расписывал, как он меня нашёл. Если у него было начальное местоположение, дальше всё просто: получить доступ к базам данных компаний и университетов, прогонять имена через генератор анаграмм, пока не будет совпадения.

Время всегда против меня.

У него не должно было быть начального местоположения. А значит…

— Была ещё одна жертва, — произносит он, с напряжением выдыхая. — На самом деле две. Примерно в полутора часах езды от тебя. Сначала я не был уверен, что это тот же преступник. Но у меня просто было предчувствие.

Снова повисает осторожная пауза, и я понимаю, что он специально держит меня на связи, заставляет говорить. Я знаю эти тактики. Я даже знаю его следующий ход.

Взгляд падает на длинный пирс вдали. Сердце вдруг замирает и срывается в бешеный ритм. Приняв решение, я начинаю двигаться ещё до того, как Дарби успевает озвучить следующий пункт своего плана.

— Послушай, — говорит он, и теперь уже я позволяю ему заполнять тишину, продолжаю поддерживать разговор, ровно столько, сколько нужно, чтобы он отследил, как меняется моё местоположение. — Не уверен, что хочу это знать. Не хочу спрашивать, но…

Огибая телескоп, я замираю на мгновение и резко наклоняюсь, подбирая зонт. Выпрямляюсь и проверяю его вес, ощущая надёжную тяжесть. Достаточно увесист, чтобы нанести урон, если вдруг понадобится оружие.

Острая боль пронзает грудь при мысли, что придётся использовать против Ориона его же зонт, но тот тревожный взгляд, что я уловила в глубине его глаз, почти не оставляет мне выбора.

«Я вернусь за тобой».

Этого я и боюсь.

— Жертвы были найдены изуродованными, — прерывает мои мысли Дарби. — Их нашло какое-то животное, тела недавно закопали. Было очевидно, что место преступления подправили, чтобы скрыть почерк убийцы. А это совсем не в духе нашего парня.

Я чувствую его отвращение, слышу в голосе омерзение. И хотя его возмущение должно бы задевать меня сильнее, я уже спускаюсь по винтовой лестнице, пока сердце грохочет с каждым шагом. Адреналин струится по венам, пока я сжимаю зонт.

Прежде чем покинуть обсерваторию, быстро обыскиваю главную диспетчерскую и нахожу ключ, он висит на цепочке у панели. Толчком распахиваю тяжёлые арочные двери и глубоко вдыхаю влажный, пропитанный туманом воздух. Порыв ветра впивается в покрытую потом кожу. Спешка гонит меня вперёд по сырой земле; сердце колотится о рёбра, едва поспевая за темпом, пока я мчусь к тропе впереди.

— Холлин, скажи мне, что это была не ты, — голос Дарби прорывается сквозь линию связи. — Чёрт возьми, скажи, что не ты проломила им черепа!

Мои шаги замедляются. Я спотыкаюсь, сердце пропускает удар. Крепче сжимаю ручку, ладонь обжигает холодная сталь, но продолжаю идти вперед.

Может, это у меня искажённая реальность. Может, Орион видит во мне правду — этот дефектный, загрубевший орган, который я таскаю с собой с того самого момента, как вцепилась в эту жизнь и вернулась в неё.

Дарби не зря во мне сомневается. Это его работа. Он не может закрыть глаза на улики или проигнорировать всё, что знает о женщине с больным сердцем. О том, что оно очерствело и пошло по неверному пути. Он не вправе отмахнуться от своих инстинктов, отточенных годами работы в разведке.

Той ночью, оставив Ориона, я отправилась в «Блю-Хиллз», и вместо одного тела нашла два. Это не вписывалось в схему, но я убеждала себя: возможно, я ошиблась или диссоциативный срыв у Ориона был спровоцирован вторжением чужака, отсюда та жуткая бойня, которую я там увидела.

Но в любом случае после всего случившегося я не могла допустить, чтобы его обнаружили.

Я взяла камень и проломила черепа — те, что он оставил после себя. Била, пока останки не стали неузнаваемыми. Затем закопала тела. Замаскировала место преступления. Скрыла его убийства. Уничтожила все улики.

Готические чугунные ворота со скрипом распахиваются. Ветер треплет одежду, пока я хватаюсь за перила и торопливо спускаюсь по ступеням.

— Ты хорош, Дарби, — говорю я, ступая на потрёпанные доски пирса. — Лучший из лучших. Но даже тебе не удалось бы подобраться так близко без помощи изнутри.

Должен же быть какой-то информатор.

— Это справедливо, — рассеянно бормочет он. — Жаль, что ты мне не доверяла.

— Я всегда тебе доверяла.

На полпути к лестничной площадке осознание того, что я собираюсь сделать, заставляет меня остановиться. Делаю паузу, чтобы перевести дух. Сейчас мне просто нужно держаться подальше от Ориона. По крайней мере, до окончания затмения. Я не позволю ему убить меня до того, как сама до него доберусь. И я не допущу, чтобы Дарби добрался до него первым.

Я должна убедиться, что никакие другие хищники не погасят его свет. Я должна его защитить.

Он мой.

— Мне жаль, что до этого дошло, Дарби, — говорю я в трубку, и ветер развевает мои распущенные волосы.

Дарби вздыхает.

— Я знаю, Хол, — говорит он, и я стараюсь не обращать внимания на разочарование в его голосе, прежде чем завершить разговор.

Оглянувшись через плечо, я смотрю на возвышающееся здание Стоунхерста. Его устремленные ввысь шпили на фоне серого неба, купольная обсерватория, в которой, как я когда-то верила, хранились тайны, которых я так отчаянно жаждала. Но эти тайны были заперты внутри человека, спрятаны за каменными стенами.

Это я виновата в том, что Орион привязался ко мне. К тому времени, когда я увидела на берегу его пустой, безжизненный взгляд, заметила, что после последнего убийства он стал отстраненным, было уже слишком поздно.

Возможно, даже сейчас исправлять ситуацию уже поздно, но я обязана попытаться.

Каждый решительный шаг приближает меня к «Эвентайду» — лодке с жёстким корпусом, который университет использует для исследовательских целей. Судно бьётся о сваи, приливная волна поднимается всё выше с каждым мощным ударом.

Я прижимаю основание ладони к левой стороне груди, пытаясь унять острую боль, прежде чем привязать шнур от зонта к запястью и отключить телефон. Затем осторожно подхожу к борту судна и кладу устройство на край.

Хватаюсь за швартовный трос. Резкий ветер пронизывает тонкую ткань блузки, солёные брызги обжигают ноги. К тому моменту, как я наконец ослабляю узел, меня уже треплет ветром и почти насквозь промочило.

По затылку пробегает тревожное покалывание, и я поднимаю взгляд на окна обсерватории. Пульс учащается. Вдруг Дарби там, вдруг он уже выследил меня досюда?

Я рывком распутываю узел, спешка подгоняет каждое движение. Пусть Дарби гонится за моим телефоном в открытое море. Мне нужно лишь, чтобы лодка отплыла достаточно далеко от берега, увела его подальше от Ориона. Дала мне достаточно времени, чтобы найти Ориона первой, поговорить с ним и…

— Доктор Холбрук!

От неожиданности верёвка выскальзывает из моих рук.

— Блять, — шиплю я. Тянусь за тросом и задеваю телефон, тот ударяется о борт лодки. Сердце бешено колотится, я подавляю раздражение и поворачиваюсь к Бэннеру.

Он быстро сокращает расстояние между нами, черты его лица искажены недоумением.

— Доктор Холбрук, вы не получали моих звонков? — он нетерпеливо машет рукой. — Неважно. Орион внезапно ушёл посреди своей речи. Просто… вышел, — Бэннер недоверчиво качает головой. — Скажите, что вы знаете, где он.

Проклятье, Орион.

Холодный ужас пронизывает позвоночник, и мой взгляд снова мечется к обсерватории. Страх, что Дарби уже схватил Ориона, сдавливает горло.

— Простите, доктор Бэннер, но я не знаю, где он, — отвечаю я.

Тот хмурится. Его внимание перемещается с меня на исследовательское судно, потом на развязанный трос, а затем взгляд снова сужается, устремляясь на меня. Хмурит брови.

— Чем вы тут занимаетесь? — спрашивает он.

От отчаяния я со всей силы судорожно сжимаю ручку зонта.

— Вообще-то, я думала, что Орион может быть здесь, — я быстро соображаю и добавляю: — Я видела, как он ушёл. Подумала, что он мог взять «Эвентайд», чтобы посмотреть на затмение.

Он наклоняет голову, явно мне не веря.

— В таких условиях? — словно в подтверждение его слов, брызги ледяной воды обрушиваются на пирс, прилив бушует всё яростнее. — Нет, было предупреждение, суда не должны выходить в море. Даже Рай не набрался бы смелости рискнуть во время шторма поехать куда-то.

— Конечно, вы правы, — киваю я с натянутой улыбкой. — Тогда нам стоит вернуться. Проверим, не вернулся ли доктор Найт на симпозиум.

В этот момент раздаётся сигнал. Звонок прерывает разговор, и Бэннер достаёт телефон из кармана пиджака. Я мельком вижу номер, высветившийся на экране, пульс стучит в ушах громче, чем грохот волн.

— Не отвечайте, — предупреждаю я его.

Его палец замирает над экраном, взгляд жёстко упирается в меня.

— Что происходит? — спрашивает он.

Я стискиваю зубы, под кожей вспыхивает тревога. Бэннеру нужно уйти. Немедленно. Если Дарби звонит ему, значит, он уже совсем близко.

Бэннер сбрасывает вызов и опускает телефон.

— Знаете, мне казалось, вы начали добиваться прогресса с ним, — говорит он. — Однако, боюсь, у меня больше нет выбора. Как только мероприятие завершится, я приму меры, чтобы доктора Найта направили на официальную психиатрическую оценку. Доктор Холбрук, боюсь, ваши услуги в Стоунхерсте больше не требуются.

Словно ярость нарастающего прилива, волна гнева раскалывает моё самообладание. Пламя вспыхивает где-то в глубине живота, пока я сжимаю ручку зонта. Сталь обжигающе холодна в ладони.

— Верно, — говорю я, сузив глаза. — Теперь вы вдруг решили, что ему нужна надлежащая помощь. Хотя мне любопытно… — я наклоняю голову, смотря обвиняющим взглядом. — Вы и правда пытались защитить Ориона или просто добивались, чтобы его признали вменяемым, ради собственной выгоды? Меня наняли, чтобы помочь ему, или лишь для того, чтобы облегчить вашу совесть?

Лицо его бледнеет от гнева, но в тот же миг я замечаю то, что его выдаёт, — проблеск вины. Признаться, до этого момента у меня оставались сомнения насчёт него.

— Клянусь, я не понимаю, о чём вы говорите, — отвечает Бэннер.

На моих губах появляется насмешливая, понимающая улыбка.

— Конечно, доктор Бэннер, — удаётся произнести мне, с трудом сдерживая ярость. Делаю шаг к нему и стараюсь говорить ровным голосом: — Нам стоит укрыться от этой непогоды. И я беспокоюсь за доктора Найта. Мы должны его найти.

Он твёрдо кивает, готовый последовать моему предложению, но тут его телефон загорается от очередного звонка. Подозрение ожесточает его выражение лица, когда он поднимает трубку.

Давление нарастает у меня за рёбрами, отчаяние стягивает мышцы в тугой узел, пока напряжение не лопается, уступая место какой-то мрачной покорности.

Сквозь вой ветра и оглушительный рёв волн до меня доносится голос Лорел — такой же настойчивый в моей памяти, как и в тот решающий момент: «Насколько далеко ты готова зайти?»

И когда я сдаюсь, облегчение, омывающее меня, кажется почти невесомым.

— Простите, но я правда не могу позволить вам ответить на этот звонок, доктор Бэннер, — говорю я.

Адреналин обжигающей волной прокатывается по внутренностям. Я выхватываю телефон из его руки и швыряю в лодку.

— Доктор Холбрук, что за хрень?! — рефлекторно он хватает меня за руку.

Меня пронзает толчок тревоги. И вдруг я уже не стою на пирсе. Яркий свет софитов обжигает мои зажмуренные глаза, слезы застывают в ужасе, не желая проливаться.

Сердцебиение замедляется вместе с течением времени, и я впадаю в панику.

Я резко замахиваюсь зонтом, целясь стальным наконечником в висок Бэннера.

Вырвавшись из его хватки, я отскакиваю назад, едва не упав. Он стонет, хватается за голову и раскачивается, упираясь другой рукой в борт лодки. Телефон вибрирует, и он в отчаянии тянется за ним.

— Мне так жаль, — едва слышно шепчу я. И словно наблюдаю за происходящим со стороны, все еще находясь в другой временной линии, в застывшем кадре — в далекой сцене, разыгрывающейся в театре, где у девушки крадут жизнь, вырывают её из рук, и она не в силах это остановить.

Бэннер обмякает, приваливаясь к борту, его стон тонет в грохоте очередной яростной волны, разбивающейся о пирс. Дрожащей рукой он тянется к телефону…

Я не могу позволить ему узнать про Ориона.

Он нужен мне.

Я наношу еще один удар сверху вниз. У меня перехватывает дыхание. Стальная рукоятка врезается в затылок, и ударная волна сотрясает все мое тело. На лицо брызжет теплая жидкость. Мои пальцы скользят из-за крови.

Тело Бэннера безвольно падает на борт.

В глазах у меня темнеет. Мир сужается до звуков бушующего океана и скрипа веревки. В виске пульсирует тупая боль. Сердце бьется о грудную клетку, и я вздрагиваю, когда зонт с грохотом падает на пирс.

Адреналин бурлит в крови, обжигая артерии. Я сглатываю, чувствуя, как пересохло в горле, и наклоняюсь, чтобы прижать пальцы к безвольному запястью.

Он не подаёт признаков жизни.

Я выдыхаю, перед лицом клубится пар. Дрожа, поворачиваюсь навстречу отрезвляющему порыву ветра; ледяные брызги колют лицо иголками. Провожу рукой по щеке, размазывая солёную воду и кровь.

Затем я смотрю вдоль пирса, тяжело дыша грудью. Жду, не появится ли Дарби.

— Иди, — подгоняю я себя. — Двигайся, — заставляю тело прийти в движение.

Хватаю окровавленный зонт и швыряю его вместе со швартовным тросом в лодку. Перелезая через борт, хватаюсь за руки Бэннера. Мышцы ноют от напряжения, я кряхчу и подтягиваю его.

— Кстати, прости, что угнала твою машину той ночью, — бормочу я, таща его безжизненное тело внутрь лодки. — Но тогда у меня тоже особого выбора не было.

Глядя на его неподвижное тело, я прерывисто выдыхаю, осознавая, что на этот раз не смогу вернуть то, что отняла.

Рядом с его головой на дне скапливается лужа тёмно-красной жидкости, шея изогнута под неестественным углом.

Прежде чем кровь добирается до моего телефона, я отпихиваю его в сторону, а затем опускаю каблук на экран. Устройство хрустит под подошвой ботинка.

На мгновение я крепко зажмуриваюсь, ровно настолько, чтобы унять бешеный пульс, отдающийся в ушах. Борясь с качкой судна, достаю из кармана ключ и вставляю его в замок зажигания. От рычания двигателя накатывает приступ тревоги.

Дрожащими руками я обхватываю штурвал и медленно отвожу лодку от пирса. Под корпусом неистово бурлит вода, солёные брызги хлещут по лицу, швыряя волосы в глаза.

Держа стабильную скорость, я рассекаю скалистые волны, направляясь за морские утёсы. Зубчатые сланцевые скалы сливаются с пасмурным небом. Корпус глухо ударяется о каждую волну, но я не сбрасываю газ, смотря вперёд.

Прежде чем уплыть слишком далеко, я выбрасываю разбитый телефон за борт.

Когда город погрузится во тьму во время затмения, я сделаю то же самое с Бэннером. Пусть отлив унесёт его тело прочь. Странная ирония: океан, бескрайний и вечный, становится могилой для столь мимолётной жизни.

Ведя «Эвентайд» по неспокойной воде, я попадаю в бурлящее течение, и меня преследует призрачное ощущение крепких рук Ориона, которые удерживали меня среди волн, в окружении неизвестности.

Я должна была испытывать ужас.

Его объятия были куда более неизведанными, куда более опасными, чем всё, что таится в тёмных океанских глубинах. Этот факт стал сокрушительно ясен в тот миг, когда я решила ему довериться, а он это доверие разрушил.

И сейчас я должна бы испытывать ужас. Одна, окружённая безжалостным океаном. Но вместо этого я почему-то спокойна. Именно в моменты слабости, когда я беззащитна, страх вдруг исчезает.

Принятие сжигает любой страх, боль, борьбу, жажду мести…

Всё сводится к одному: отпустить.

Волны вздымаются всё выше, швыряют лодку из стороны в сторону, и я сбрасываю газ. Океан с силой толкает лодку, разворачивая её боком и руки соскальзывают со штурвала.

— Чёрт побери… — когда я наконец снова беру управление под контроль, исправлять курс уже поздно.

В секунды перед ударом мир становится каким-то нереальным, до жути чётким. Всё видно до мельчайших деталей, чувства обостряются до предела. Океан — точь-в-точь как глаза Ориона, когда они отливают глубочайшей бирюзой. Туманный горизонт — прямо как тёмно-серое кольцо вокруг его зрачков. До безумия красиво. Будто смотришь на космос.

Серебро искрится на воде, красота такая яркая… как в те секунды перед тем, как нож вонзается в кожу и скользит вдоль рёбер. Как ярко и живо сияли огни над сценой. Они должны были выглядеть так же ослепительно, когда я танцевала под ними. Эти мгновения моего последнего выступления стоило прочувствовать сполна, а не трястись от ужаса перед тем, как всё погрузилось во тьму.

— Чёрт…

Я резко выворачиваю штурвал, пытаясь уйти от скалы. Лодку кренит, меня швыряет в сторону, металлический скрежет отдаётся во всём теле. Плечо с силой бьётся о борт. Очередная волна лупит в корпус. Вода хлещет через пробоину.

Вокруг бурлит вода, течения нарастают, хватают лодку и тянут вниз. Я чувствую эту дикую силу притяжения и слишком поздно вспоминаю, что говорил мне Орион про усиление гравитационного воздействия на океаны, когда Земля, Луна и Солнце выстраиваются в одну линию.

Я поворачиваю лицо к небу и вижу, как первая тень касается солнца, затемняя его. Порыв ветра ударяет в лицо, обрывая горький смешок, а ледяная вода хлещет по ногам.

И на мгновение, замершее где-то в груди, яркие блики, рассыпанные по воде, превращаются в отражённые звёзды. В огни сцены, что когда-то мерцали. В светлячков, которых несёт ветром, хрупких, но стойких перед стихией и гнетущей тьмой.

Мы не должны быть такими слабыми, меняться из-за одного жестокого мгновения… Но, попав в ярость шторма, наша стойкость становится хрупкой, как скорлупа, треснувшая в безжалостной хватке.

Я готовлюсь к неизбежному, боль в сердце яростно напоминает о мимолётности всего сущего.

Дыхание перехватывает, когда океан словно делает вдох и отступает — прямо перед тем, как гигантская волна поднимается, будто когтистая лапа.

Я смотрю, как она обрушивается на судно.

Тот единственный решающий момент, возможно, сломал мою жизнь, но именно я позволила ему стать закономерностью. Это моя собственная симметрия травмы и насилия.

Мир, который был таким ясным, таким светлым, переворачивается с ног на голову.

И лодка идет ко дну.

Пусть моя душа погрузится во тьму, но она восстанет в совершенном свете.

Я слишком сильно люблю звезды, чтобы бояться ночи.

— Сара Уильямс, «Старый астроном своему ученику»