MEMENTO MORI

Любой момент может стать для нас последним. Все становится еще прекраснее, потому что мы обречены.

— ГОМЕР

ОРИОН

Я точно знаю, как они умрут.

Я знаю, когда, где и как смерть заберёт их.

Инфаркт. Внезапный инсульт. Смертельная эмболия. Всё рассчитано вплоть до секунды, когда оборвётся их жизнь.

Я ничего не могу сделать, чтобы это предотвратить. Это неизбежно, предопределено. Это истина, дерзко бросающая вызов и религиозным убеждениям, и современной медицине.

Модель, сводящая хаос к одной секунде, отмечающая дату и время смерти. Основана на физиологии, привычках, собранных данных — всё это сходится в единой точке.

Моя первая жертва погибла от аневризмы. Точнее, почти первая. До этого я пытался спасти троих, пока пустота не начала разъедать меня изнутри, притупляя моральные принципы. С каждым следующим разом действовать становилось чуть легче, внутренних противоречий возникало всё меньше.

Так же было и с Кассианом Бевинсом: его злокачественная опухоль представляла собой бомбу замедленного действия, тихо отсчитывающую секунды до фатального кровоизлияния. Если бы я не разбрызгал его мозговое вещество по всей поляне, то через двадцать две секунды после того, как вскрыл ему череп, чтобы извлечь отголоски, опухоль разорвалась бы.

Безжалостная волна бьётся о тёмные берега моих мыслей, а потребность свериться с астрономическими часами нарастает всё сильнее. Скоро лунная тень полностью накроет Шорхейвен, погрузив нас в абсолютную тьму.

В сердце самой яркой звезды таится глубочайшая тень. Она взывает к охотнику. Как только солнце померкнет…

Я тоже исчезну.

— Каждый раз, проходя мимо этой картины, я покрываюсь мурашками.

Мягкий звук её голоса заставляет меня обернуться, мелодичные переливы словно струятся по моей коже, вызывая в ответ пронзительную, охватывающую всё тело дрожь.

Коллинз стоит слева от меня, скрестив руки на груди. На запястье болтается зонт, взгляд прикован к картине, что висит у арочного входа в библиотеку.

Жадным взглядом скольжу вниз по её фигуре, задерживаясь на соблазнительном разрезе облегающей юбки. Три дня без её присутствия, и я изголодался по одному лишь её виду.

Подавляя тихий стон, я провожу рукой в перчатке по губам.

— Почему так? — спрашиваю я её.

Она слегка пожимает плечами, не отрывая взгляда от «Пирамиды из черепов» Сезанна.

— Просто жутковато, — отвечает она.

Губы мои дёргаются в улыбке.

— Хм-м, — с усмешкой поправляю очки, открыто и бесстыдно разглядывая ее. Её волосы распущены и уложены свободными волнами — так же, как в тот вечер, — и я вдруг отчётливо вспоминаю ощущение почти касания, близость её тела.

Слабый скрип кожи выдаёт моё самообладание: рука сжимается в кулак, сдерживая порыв схватить эти шелковистые тёмные локоны.

Врачебная тайна обязывает психотерапевта сохранять конфиденциальность даже самых тяжёлых секретов пациента. Однако если врач обнаружит подопечного в подобном состоянии — покрытого кровью и полностью отрешённого, тогда конфиденциальность отменяется, и врач может оформить принудительную госпитализацию.

Возможно, Коллинз увидела в этом шанс понаблюдать за мной, ведь я, можно сказать, оказался брошен в самую пучину экспозиционной терапии. У моего маленького психотерапевта и впрямь есть этакая извращённая любознательная сторона.

И всё же, когда я прижимал её к себе среди накатывающих волн, умирая от желания лишить её дыхания поцелуем, а её меланхоличная песня не давала мне окончательно утонуть, я заметил в ней отблеск страха. Тревога из-за того, что бы я ни натворил за эти потерянные ночные часы, ей придется нести это бремя вины.

Из-за этого пришлось накормить её ложью. В конце концов, ей было проще поверить, что из-за моей склонности к рискованному поведению я ввязался в драку в баре. Я был весь в чужой крови, и из-за обсессивно-компульсивного расстройства у меня случился диссоциативный ступор.

Она даже не спросила, остался ли тот человек жив.

«Разве ты не хочешь спросить про кровь?» — сказал я ей, укутывая её в одеяло после того, как мы покинули пляж.

«Что-то могло бы изменить исход?»

Моё молчание послужило достаточным ответом.

«Значит, это было вне твоего контроля».

Мрачный свет, который сиял в ее глазах, когда она смотрела на меня снизу вверх, теперь горит между нами — иногда я в них вижу ярость.

— Это призвано вызывать чувство дискомфорта, — говорю я, имея в виду произведение искусства. — Это memento mori. По-латыни: помни, что ты должен умереть.

Она поворачивается ко мне, пронзая взглядом своих выразительных глаз.

— Обязательно сегодня погружаться в столь мрачные, экзистенциальные размышления? — она изящно изгибает бровь. — Мне стоит беспокоиться из-за твоих слов?

Уголки моих губ приподнимаются в кривоватой улыбке. Не в силах больше сдерживаться, я протягиваю руку и хватаю ее за манжету блейзера, притягивая к себе. Провожу большим пальцем по узору из звездочек на ее нежном запястье, и она вздрагивает.

До сих пор мне приходилось держаться на расстоянии, даже когда это превращалось в особую пытку. С каждой секундой моя жажда по отношению к ней усиливалась, отчаянное желание обхватить ее руками будило меня по ночам, превращая в зверя, пока я боролся с этим порочным желанием, разъедавшим меня изнутри.

— Не сегодня, — я заставляю себя отпустить её. — Осознание нашей бренности держит нас в рамках скромности. Эта картина всегда возвращает меня к реальности. Подумал, что мне не помешает такое напоминание, — перевожу взгляд на масляную живопись, прослеживая продуманную игру света, то, как тени подчёркивают выпуклости и впадины черепов. — По сути, это обман. Смерть — это не событие, но от этого она не становится менее реальной. Событие, определяемое лишь отсутствием жизни. Это похоже на горизонт, мы его не видим и не можем потрогать, но понимаем, что граница существует — потому что видим, что за ней уже ничего нет.

Коллинз внимательно изучает мой профиль, слегка хмуря брови.

— Значит, у тебя уже готово что-то для инвесторов, по поводу твоего исследования? — уточняет она, явно пытаясь вернуть меня с небес на землю. Но я ловлю момент, когда она с трудом сглатывает.

Я наклоняюсь, приближая губы к её уху.

— От тебя пахнет львиным зевом, — я делаю глубокий, почти мучительный вдох, вбирая в себя её соблазнительный запах. — А ты знала, что, когда лепестки отцветают, они становятся похожи на черепа? — выпрямляюсь и бросаю взгляд на картину. — Я просто хочу сказать, если нам никуда не деться от напоминаний, которые окружают нас повсюду и всегда, возможно, стоит их принять.

Я не смог от неё сбежать — ни разу — с тех пор, как она ворвалась в мою орбиту.

Её губы приоткрываются, встревоженный взгляд скользит по моему лицу, а затем опускается к очертаниям татуировки, проглядывающей из-под воротника расстёгнутой рубашки.

— Так вот почему ты вытатуировал эти слова на своём теле? — спрашивает она. — Это твой способ принять то, что ты, якобы, не в силах контролировать?

— Умница, скворчонок, — криво усмехаюсь. — Я покажу тебе свою, если ты покажешь свою, — делаю движение, чтобы коснуться верхней пуговицы её блузки, но она отстраняется.

— Орион, пожалуйста, — шепчет она, — поговори со мной.

Я сжимаю челюсти, зубы скрипят от напряжения. Еще одна причина, по которой мне нужно было держаться от нее подальше: я совершенно не могу контролировать темную волну первобытных инстинктов, бушующих во мне. По мере приближения затмения эта порочная волна становится все сильнее. Её близость могла бы приглушить внутренний хаос, но сейчас, когда она так близко, она лишь разжигает эти порочные импульсы.

— Блять, это сводит с ума, — бормочу я себе под нос. Она на дюйм приближается ко мне, в её глазах читается испуганное отчаяние.

Возможно, она беспокоится о том, кого именно вернула с того берега. И может, следовало просто позволить мне погрузиться в диссоциативное забытье.

Она протягивает ко мне руку:

— Орион…

— Ах, memento mori, — перебивает Лео, появляясь из-за угла. Коллинз тут же отдёргивает руку. — В погоне за величием мы должны оставаться скромными. Ничто так не отрезвляет эго, как напоминание о нашей смертности. Верно, Рай?

Разочарование сковывает мои мышцы, когда я поворачиваюсь к нему.

— Да, это убивает весь настрой, — бросаю я.

Он слегка отшатывается от такой резкости, хотя ничто не способно полностью испортить его настроение. Прокашлявшись, он произносит:

— Что ж, надеюсь, погода скоро наладится, — он бросает нервный взгляд в сторону арочных окон, как раз в этот момент раздаётся раскат грома. — Не самые идеальные условия для просмотра.

Как и прогнозировали, на берег обрушилась буря, принеся с собой поток хаоса в Шорхейвен. Яростный ветер и проливной дождь заставили местных жителей — а вместе с ними и тысячи людей, съехавшихся сюда ради наблюдения за солнечным затмением, — укрыться в помещениях.

Коллинз приподнимает подбородок, покрепче сжимая ручку зонта.

— Как думаете, к полудню небо прояснится, доктор Найт? — спрашивает она.

Я снимаю очки и убираю их во внутренний карман пиджака.

— К сожалению, — коротко отвечаю я.

Её миловидное лицо омрачает хмурая гримаса, напряжение буквально повисает в воздухе.

Лео переводит взгляд с неё, пристально смотрит на меня.

— Я просто хотел уточнить, что выступление начинается в одиннадцать пятнадцать, — он демонстративно проверяет часы на запястье. — Всего через полчаса…

— Я буду, — резко отвечаю, чувствуя, как тревога сжимает мне сердце.

Он кивает, поняв намёк.

— Ладно. Должен сказать, я был впечатлён в последний месяц, Рай. Спонсоры ждут твоего доклада не меньше, чем я, — добавляет он, и в его словах явственно звучит едва заметная угроза.

— Не сомневаюсь, симпозиум впечатлит всех, доктор Бэннер, — говорит Коллинз, слегка разряжая напряжённую атмосферу милой улыбкой. — Кстати, мне, пожалуй, тоже пора готовиться.

Но даже после того, как Лео отходит в сторону, Коллинз остаётся на месте. Она настороженно смотрит на меня, в её глазах всё то же испуганное смятение, которое я заметил там, среди раскачивающих нас океанских волн.

Она чувствует какую-то опасность. И на долю секунды часть меня хочет подтвердить её страхи, показать ей своего внутреннего демона и заставить бежать без оглядки.

Но другая часть меня хочет её себе.

— Сначала хочу тебе кое-что показать, — я вкладываю свою руку в её ладонь и переплетаю наши пальцы, не давая ей возможности уйти.

Она бросает на меня косой взгляд, на её напряжённом лице читается беспокойство.

— Ты правда хочешь что-то показать или просто пытаешься остаться со мной наедине, доктор Найт?

Тёмные нити во мне шевелятся, стирая остатки самоконтроля.

— Если признаюсь во втором, убежишь? — я крепко держу её за руку, зонтик качается между нами.

Она тихо смеётся, и этот звук словно скользит по моей коже, распаляя желание.

— Сомневаюсь, — шепчет она, медленно проводя языком по губам, и это становится настоящей пыткой. — Но только если ты объяснишь, почему Бэннер зовёт тебя «Рай».

Я подавляю усмешку и веду её вглубь тёмного коридора. Шум бури окутывает нас, словно плотный кокон.

— Я сам выбрал себе имя Орион, — говорю я искренне, не видя смысла больше что-либо скрывать. — После аварии хотел начать всё заново.

Когда мы подходим к обсерватории, мой большой палец ложится на её внутреннюю сторону запястья, едва касаясь вытатуированных там звёзд. Я выстукиваю мягкий ритм прямо над её пульсом, каждый размеренный удар моего одержимого отсчёта синхронизируется с нарастающим темпом её сердцебиения. Мой ритм, настроенный на её мелодию.

Остановившись у самого входа, я поворачиваюсь к ней.

— Моё настоящее имя — Райан, я сменил его позже. Но старые привычки живучи, Лео по-прежнему зовёт меня так, как привык.

В её глазах вспыхивает искра осознания — одиночный отблеск золота, пойманный, словно затерянная звезда. Она дважды моргает, разрушая наваждение, и тогда на её губах расцветает прекрасная улыбка.

Я наклоняю голову.

— Что?

Она мягко качает головой.

— Ничего, — её свободная рука ложится на моё плечо, тепло её ладони пробивается сквозь ткань рукава. — Просто… я почему-то ожидала чего-то более сложного. Но так мне больше нравится.

Самоконтроль, доведённый до предела, лопается, и я втягиваю её внутрь здания.

Как только я запираю её под куполом, где дождь барабанит по герметичному ставню над головой, а тускло освещённый интерьер окутывает её мягким сиянием, последние остатки моего сопротивления рушатся. В считанные секунды я стаскиваю с неё куртку и прижимаю к опоре телескопа, вплетая пальцы в её волосы — перчатки не мешают мне ощутить их шёлковую тяжесть.

Большим пальцем в перчатке я провожу по её губам. Голод пробуждает бешеную энергию в моих жилах. Запрокидываю её лицо к своему, из груди вырывается низкий рык.

— Каждый раз, когда ты рядом, я не могу перестать считать удары твоего сердца, — я придвигаюсь ещё чуть ближе, свободной рукой задирая её юбку выше, а коленом раздвигая её бёдра. — Вот как сейчас, твой пульс уже перевалил за сто тридцать, он растёт, пока сердце не пропустит удар.

Коллинз сглатывает, и ее прерывистое сердцебиение учащается, бешено колотясь под моей ладонью. Она медленно, соблазнительно облизывает губы, словно бросая дерзкий вызов.

— Ты поцелуешь меня, Орион?

Мои ноздри раздуваются, внутри пробуждается ненасытная пустота. Мне приходится собрать всю свою чертову волю в кулак, чтобы не схватить ее за горло и не прильнуть к ее губам.

Если посмотреть на туманность, можно увидеть темные полосы — плотные скопления космической пыли, которые блокируют свет и создают темные дорожки внутри светящегося облака. Вглядываясь в глубины ее глаз, в эти мерцающие сине-зеленые оттенки, отражающие пыль и звездный свет, я вижу там эти темные полосы. Завесы из тени, скрывающие её свет.

Провожу кончиками пальцев по нежной коже под её глазом, по едва заметным веснушкам. Мой голос становится угрожающим.

— Сними линзы, Коллинз.

У неё перехватывает дыхание, и этот непроизвольный звук заставляет мою кровь вскипеть. На мгновение в её глазах мелькают неуверенность и страх. Затем она отстраняется.

Ее пальцы скользят между ресницами, осторожно извлекая одну линзу, затем другую. Она моргает, чтобы прояснить зрение, и когда её взгляд без всяких препятствий встречается с моим, у меня перехватывает дыхание.

— Вот, — говорит она, перекатывая линзы между пальцами, прежде чем бросить их на пол. — Удовлетворила ваше любопытство, доктор Найт?

Она снова моргает пару раз, длинные ресницы трепещут в завораживающем ритме, затягивая меня все глубже. Я теряюсь в серо-стальных глубинах её глаз, испещрённых золотыми искорками — словно небо в час между сумерками и ночью. В пограничном пространстве вокруг ее зрачка сквозь расплавленный свет пробивается тень, словно корональная вспышка.

Из моих измученных легких вырывается прерывистый вздох.

— Очень, — хрипло говорю я, хватаю ее за лицо и запрокидываю голову, а мои губы бросают вызов оставшемуся воздуху, который пытается нас разлучить. — Я же говорил, что ты красивая? — бормочу я, прижимаясь к ней всем телом. — Я имел в виду, что ты сокрушаешь меня, Коллинз.

Я изучаю ее, как прекрасное произведение искусства. Игра света и тени на её коже завораживает, как и изящные контуры, замысловатые изгибы её прекрасного тела. Ничто на этой планете и за её пределами не очаровывало меня так, как она.

— Была ли ты счастлива за последние месяцы, хоть на мгновение? — спрашиваю я.

Те мимолетные мгновения перед концом… чёрт, они прекрасны. Каждая секунда, проведённая с ней, захватывала дух. Я могу лишь надеяться, что она ощутила хотя бы малую часть того, что чувствую я. Что для неё этого было достаточно.

Она улыбается, слегка кивая.

— Да, конечно. Я была счастлива, Орион.

Я сглатываю комок в горле, который вот-вот задушит меня.

— Хорошо.

Я до мельчайших подробностей знаю звуки, которые она издаёт, достигая пика наслаждения. Знаю, как она дрожит, как медленно и эротично покачиваются её бёдра, как выгибается в покорности её спина. Знаю точно, какое давление нужно оказать на её шею, чтобы подвести её к самой грани, и какой хрупкой она становится, когда распадается на части в моих объятиях. Знаю, как безупречно её тело сливается с моим, когда мы лежим на полу под искусственными звёздами, и трепетный восторг в её голосе, когда она смотрит на них. Знаю ярость и печаль, которые она изо всех сил сдерживает. Тихую безысходность в том, как сжимаются её пальцы, когда она начинает проигрывать борьбу с обоими чувствами.

Я запомнил каждое мгновение, все до единого, великие и малые. Каждую украденную секунду, каждый совместный вздох, каждую лучезарную улыбку, каждое непроизвольное вздрагивание от боли, каждую хмурость на лице…

каждое каждое каждое

… и я не могу без них.

Без неё.

Её блестящие глаза смотрят на меня в предвкушении, губы приоткрываются, и мою грудь сдавливает невыносимой, мучительной жаждой обладать ею. С хриплым стоном я провожу большим пальцем по центру её губ, понимая, что стоит мне ощутить её вкус, и я уже не остановлюсь.

Словно ненасытная бездна, я буду поглощать, пока от неё ничего не останется.

— Но я же предупреждал тебя, скворчонок, — хрипло шепчу я, обхватив ее запястье и направляя её руку к медному регулировочному колесу телескопа, — что тебе следует опасаться небесных выравниваний.

Я прижимаю её запястье к поручню и защёлкиваю наручник, приковывая её к опоре телескопа.

Лёгкая тень замешательства искажает черты её лица, и будто острый клинок вонзается мне под рёбра.

— Орион, что… Это какая-то игра? — она дёргает рукой, пытаясь освободиться. — У нас нет времени. Ты опоздаешь на своё выступление.

Я заставляю себя сделать уверенный шаг назад.

— Я не оставлю тебя надолго, — уверяю её, отступая ещё на один мучительный шаг. — Только пока всё не закончится.

— Что не закончится? — требует она ответа, снова проверяя прочность наручника. — Ты не можешь оставить меня вот так. О чём ты вообще говоришь?

— О затмении.

Рефлекторно она поднимает взгляд к герметичному ставню.

— Не понимаю…

— Это единственный способ сохранить тебе жизнь, Коллинз.

Её взгляд возвращается ко мне, и на прекрасном лице проступает настоящий страх.

— Орион, пожалуйста, — выдыхает она, часто моргая. — Ты пугаешь меня.

Барабанный стук дождя нарастает в напряжённой тишине.

Коллинз дёргает запястьем, резкий лязг отдаётся ударом в моих костях. Я сжимаю кулаки, сухожилия горят, пока я борюсь с порывами, рвущими на части мой самоконтроль.

— Что бы ни происходило, ты знаешь… я могу тебе помочь. Прямо как в ту ночь на пляже, — она облизывает губы, в её серо-стальных глазах вспыхивает отчаяние. — Но ты должен со мной поговорить. Чтобы мы могли понять, как…

— Я пытался, — говорю я хрипло, ещё одна ниточка самоконтроля рвётся. — Столько чёртовых раз, самыми разными способами. И, теоретически, я не уверен, что на этот раз всё закончится иначе, — горький смешок срывается с губ, когда я провожу рукой по лицу. — Чёрт, Коллинз. Ты заполнила каждую мою мысль, стала моей единственной одержимостью. Мои исследования — то, чем я занимался всю жизнь, — больше не имеют значения.

Она замирает, её напряжённый взгляд прикован ко мне, грудь вздымается и опускается в ритме, напоминающем морские волны.

— Твоё исследование… — произносит она медленно, не в силах скрыть панику, проступающую в каждом слове.

— Клянусь, — резко шепчу я, — я бы без колебаний уничтожил все, что у меня есть, если бы это что-то изменило, но... — бросаю взгляд на наручные часы, стрелки приближаются к нужной отметке. — Но когда небесные тела выстраиваются в сизигию, я не могу находиться рядом с тобой, — провожу рукой по волосам, встречаясь с её потрясённым взглядом. — Просто доверься мне.

— Довериться… что я не умру, — противоречивый страх, таящийся в водовороте золотистых и серых оттенков её глаз, не просто опустошает — он стирает меня в пыль. Напоминает о моих ограничениях, о моих провалах. О том, что свет, которым я был так безнадёжно очарован, исходил от звезды, уже погасшей, — он достиг меня слишком поздно. Самое жестокое проявление memento mori.

Но смерть принимает разные обличья. Даже если мне удастся сохранить ей жизнь, я уже потерял её.

Струна страдания звучит в моих жилах. Я засовываю руку в карман и провожу пальцем в перчатке по потёртой латуни астролябии, не в силах подавить языки пламени сожаления.

Я всё испортил.

И стоя перед ней, лицом к лицу с этой неоспоримой правдой, я понимаю, что пути назад нет. Но я могу с этим смириться. Могу принять эти последствия, лишь бы она дышала.

Этого недостаточно.

— Должно быть достаточно, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Сжимаю челюсть, большим пальцем невольно обвожу пустое место на астролябии — недостающий фрагмент, словно открытая рана, что никак не заживёт.

Я сжимаю инструмент до тех пор, пока края не впиваются сквозь кожу перчаток. Боль от резкого укола помогает прийти в себя, пока ярость клубится внутри. С гортанным рыком я швыряю его через всю обсерваторию.

Грудь тяжело вздымается, я машинально отбиваю какой-то ритм на бедре, отчаянно ищу симметрию, равновесие, хоть какой-нибудь чёртов узор, который откроет иной исход.

— Орион… — тихое произнесение моего имени прорезает бушующий поток, заставляя мой измученный взгляд вновь обратиться к ней. — Ты правда хочешь причинить мне вред?

— Нет, — отвечаю срывающимся шёпотом.

Волна облегчения пробегает по её красивому лицу.

— Я знаю, — говорит она и, с трудом сглотнув, твёрже произносит: — Я знаю, что нет, потому что ты никогда не хотел, чтобы мне было больно. Ты не позволил этому случиться прямо здесь, в этом куполе, — её взгляд на мгновение обращается к комнате с динамиками в дальнем углу. — Ты уже боролся с этим порывом однажды. Ты сможешь побороть его снова. Ты не допустишь, чтобы это произошло…

— Это не остановить, — говорю я, и мой голос срывается от отчаяния. Если Коллинз покинет обсерваторию до третьего контакта с затмением и наши пути пересекутся, будет только потеря.

Потеря контроля.

Потеря симметрии.

Потеря её.

Прямо сейчас, когда я смотрю в её глаза, я вижу её… её свет. Он далёкий, но он есть. И хотя пустота внутри меня ноет, жаждая поглотить её, крупица самоконтроля ещё остаётся. Ровно столько, чтобы позволить мне выйти из этой обсерватории.

— Ты — аномалия, — произношу я едва слышно. — Единственный способ предотвратить это — держаться от тебя как можно дальше.

Я точно знаю, как они умрут. Знаю, когда, где и как смерть заберёт их…

Но она пришла ко мне не так, как они, не пропитанная тьмой, не пустая. Именно поэтому она — аномалия.

В её деле нет патологий. Нет истории насилия. Нет признаков психической нестабильности. И всё же система выбрала её имя.

Должен был быть кто-то.

Гравитационное притяжение этого события слишком велико, оно требует своего соответствия. Локальный разум в нужном месте в нужное время.

Все эти годы я ждал, когда появится имя, и система выбрала ее. У нее нет плохих поступков в прошлом. Нет неизлечимых заболеваний. Ее выбрали не из-за нее самой, а из-за ее близости ко мне.

Это значит, что недостающая переменная кроется вовсе не в ней.

Она во мне. В моем заражении.

Если я не буду вмешиваться — ни ритуалами, ни наблюдениями, ни прикосновениями, — волна никогда не схлынет.

Есть шанс.

Пока я держусь в стороне, пока я бросаю вызов этой зловещей силе, её свет может никогда не погаснуть.

Подобно ослепительной звезде, попавшей в приливный захват и опасно приблизившейся к орбите черной дыры, — эта сила разрывает на части все, что любит, пожирая каждый осколок красоты, оказавшийся в ее власти, — если я откажусь от этого желания, если полностью абстрагируюсь, то не будет никакого приливного разрушения. Никакого жестокого уничтожения. Никакого угасания света.

— Орион, я не понимаю, что это значит…

— Это значит, что ты всегда была моей, — говорю я ей. — Ты принадлежишь мне, ты со мной. Я должен тебя защищать. Если никто не заметит твою смерть... она приостановится.

— О боже… — шепчет она, как будто между нами установилась какая-то связь. — Мне нужно, чтобы ты меня выслушал, — строго говорит она. — Я понимаю, что на тебя влияют небесные явления. Что ты чувствуешь себя их заложником, что тебе кажется, будто ты ничего не можешь с этим поделать.

Я наклоняю голову.

— Откуда тебе это известно?

Она настойчиво продвигается вперёд, понемногу сближаясь со мной, пока её резко не останавливает наручник.

— Я твой терапевт, — говорит она. — Ты просто должен мне доверять, — Коллинз наблюдает за мной настороженным взглядом. Эти прекрасные серые глаза будто вскрывают меня изнутри. — Разве я не дала тебе все основания мне доверять? Пожалуйста, Орион. Просто… позволь мне помочь тебе.

— Чёрт, ангел… Как бы мне хотелось, чтобы ты могла, — выдыхаю я прерывисто.

— Это неправильно. В этом нет никакого смысла, — пытается она снова, и в её голосе звучит отчаяние. Она дёргает наручник, невольно привлекая мой взгляд к созвездию на её запястье.

Я прижимаю ладонь ко лбу, пытаясь унять давление, сдавливающее череп.

— Ты знаешь меня, — шепчет она. — Орион, ты знаешь меня. Мои надежды, мою страсть, помнишь? Пожалуйста, вспомни… — её улыбка дрожит, словно вот-вот поникнет. — Я Стрелец, который не умеет плавать…

— Вообще-то, нет, — отвечаю я, делая смелый шаг к ней. Большой палец едва касается тусклых звёзд, рассыпанных по её запястью. Желание обжигает горло, разгорается мучительная потребность хотя бы раз ощутить её вкус. — Ты родилась под Змееносцем.

Её лицо бледнеет, она медленно качает головой.

— Нет. Знака зодиака Змееносец не существует…

— Это созвездие, — поправляю я. — Тринадцатое вдоль эклиптики, скрытое среди более ярких звёзд. Астрономически точное, а не зодиакальное. За века небосвод сместился. В день твоего рождения Солнце находилось в Змееносце, — костяшки пальцев в перчатке почти благоговейно скользят по её щеке. — Но в тебе так много огня, маленькая лучница.

— Тогда не гаси его, — она прижимается к моей руке. Напряжённое молчание окутывает нас, а тихий стук дождя за куполом затихает, оставляя лишь ритм наших сердцебиений. — Твои глаза такие тёмные, Орион, — шепчет она, вглядываясь в меня. — Ты выглядишь так, будто не спал несколько дней, а это может усиливать навязчивые состояния. Одержимые идеи начинают сливаться с бредом, — её свободная рука ложится на мою, всё ещё лежащую у неё на щеке, голос дрожит. — Вот что это такое. Всего лишь бред, порождённый страхом.

Сжимаю челюсть, острая боль разрывает грудь.

— Боже, надеюсь, ты права. Надеюсь, я сошёл с ума. И… — я придвигаюсь ближе, нависаю над ней и протягиваю руку к скотчу на столике, — …надеюсь, однажды ты простишь меня, ангел.

— Орион, нет… пожалуйста, — она извивается, отворачивает лицо, пытается оттолкнуть меня одной рукой. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Ты должен выслушать…

Её пальцы впиваются в мою рубашку, и я стону, запрещая себе испытывать извращённое удовольствие от того, как её ногти царапают кожу. Я сжимаю её подбородок, силой поворачиваю её лицо к себе. Стиснув зубы, отрываю полоску скотча и заклеиваю ей рот.

— Обещаю, — хрипло шепчу я, прижимаюсь нежным поцелуем к скотчу, наслаждаясь теплом и изящным изгибом её губ под ним. — Я вернусь за тобой.

Хватаю её за запястье, стискивая челюсти, отстёгиваю наручник от перекладины. Она яростно бьётся в моих руках, пока я свожу её руки вместе и защелкиваю наручники на обоих запястьях, фиксируя их по разные стороны от регулировочного колеса. Последний щелчок эхом отдаётся в моей решимости, грозя её сломить.

Я медленно отстраняюсь, смотря в её глаза — полные слез, пылающие. Живые. Я полон решимости, чтобы в них всегда горел её прекрасный, огненный свет.

Даже если мне придется броситься с самой высокой скалы, чтобы её сердце продолжало биться…

Я сделаю этот шаг.

Символ Ψ (пси) выступает связующим звеном между изучением внутреннего мира и внешней вселенной. В психологии он обозначает psyche (разум, душу). В физике этот символ олицетворяет волновую функцию — математическое описание квантового состояния частицы. Одна и та же греческая буква охватывает как изучение разума, так и фундаментальные строительные блоки космоса.