АДАПТАЦИЯ К ТЕМНОТЕ

Глаза могут быть сбиты с толку двумя способами — переходом от света к

темноте или от тьмы к свету; и то же самое происходит с душой.

— Платон

КОЛЛИНЗ

Мерцание курсора издевательски вторит моему сбившемуся ритму пульса.

Под ребрами что-то болезненно сжимается, и я прижимаю ладонь к груди, когда меня накрывает осознание, и ужас нарастает с каждой новой строкой кода, просачиваясь сквозь все барьеры, через загрубевшую кожу, через огрубевшие мышцы, в самое нутро.

Я много лет проработала в «ПЗНП», обучаясь работе с одной из самых продвинутых систем баз данных, но это было слишком просто. Я не должна была так быстро взломать протоколы безопасности Ориона.

Как только я поняла, что сервер изолирован, мне следовало выйти из системы и замести следы. Подождать, пока он вернется, и попробовать другую тактику. Видимо, у моего объекта есть ещё одно логово, а я потратила драгоценные месяцы, пытаясь проникнуть не туда.

Не повезло, но есть и другой путь.

Вот только не от этого сердце сжимается. Для кого-то данные, мерцающие на подсвеченном экране, могут выглядеть как замысловатая звёздная карта: линии прямого восхождения, градусы склонения… Небесные координаты, просчитанные до часа, минуты, секунды. Но я узнаю этот узор.

И понимаю, что совершила серьёзную ошибку.

— Чёрт, — резко шепчу я.

Онемевшими пальцами беру телефон и открываю изображение латунного прибора. В тот момент я не до конца осознавала, что это за устройство. Но теперь, глядя на подсвеченный узел на экране, сопоставляя его со звёздной картой, а затем — с выставленными координатами на астролябии на фото…

Телефон опускается на стол с тихим стуком. Я запускаю дрожащие пальцы в волосы и вновь погружаюсь в поиск данных по тёмному небу.

Ещё до прибытия в Стоунхерст я понимала, что мой охотник отличается от других. Как только он найдёт то, что ищет, я его потеряю. Он не похож на прочих хищников своего вида.

У него есть срок годности.

Вся его схема сводилась к тому, где он нанесёт следующий удар.

Шорхейвен. Близнецы. Солнечное затмение.

Я приближаю данные — и сердце на мгновение замирает.

Заповедник Блю-Хиллз. Близнецы. Вспышка кометы и приливное разрушение (ПР).

— Нет, — шепчу я. Паника заставляет меня вскочить на ноги, и меня накрывает волна головокружения. Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть.

Двенадцать.

Двенадцать созвездий. Двенадцать небесных явлений. Последним должно было стать затмение.

Я нащупываю телефон и замираю, держа его в руках. Раз, два, три.

— Черт возьми, Орион, почему у тебя нет телефона?

Я тяжело дышу, грудь сдавливает от напряжения. Достаю из кармана серебряный футляр, и он выскальзывает из рук. Таблетки рассыпаются по полу.

— Блять.

Ярость охватывает меня, когда я падаю на колени, хватаю с пола таблетку и запихиваю ее в рот.

Еще есть время.

Я говорю себе это, хотя мое сердце никак не может успокоиться. Говорю себе это, хотя мой взгляд прикован к латунному циферблату над головой, на котором стрелки отсчитывают время до запуска.

Я собираю таблетки, засовываю их вместе с футляром в карман, и мои пальцы нащупывают спрятанный там тонкий латунный предмет.

Однажды я его нашла.

Опустившись на колени, делаю глубокий вдох и открываю браузер на телефоне. Нахожу адрес заповедника. До него полтора часа езды. С трудом сглотнув, я поднимаю взгляд на темное небо за окном.

Ярость и отчаяние смешиваются, и в порыве гнева я швыряю телефон в планетарий. Он отлетает рикошетом и исчезает где-то за платформой. Я сдерживаю крик, и огонь обжигает мне горло.

Вставай, чёрт тебя дери.

На дрожащих ногах я оттаскиваю лестницу для телескопа к стене и торопливо взбираюсь на помост. Взяв в руки разбитый телефон, я прерывисто вздыхаю и распахиваю балконную дверь, вдыхая прохладный ночной воздух.

Всего на минутку… мне просто нужна минутка.

Раз. Два. Три. Дыши.

Я делаю долгий, прерывистый вдох, вглядываясь в звездное небо. Отсюда оно кажется прекрасным. Безбрежным. Бесконечным. Теперь я понимаю, почему Орион проводит здесь время, глядя на океан и небо, словно на чистый лист.

Провожу большим пальцем по запястью, считая каждый слабый удар сердца, и смотрю на три звезды на поясе охотника, зная, что Орион стоял прямо здесь. Его руки упирались в железо, соединяя нас во времени и пространстве.

Когда я предупреждала Ориона, что он представляет опасность для самого себя, это не было манипуляцией в чистом виде. Хотя в итоге я действовала вопреки собственным целям, моя оценка была честной.

Психологический портрет Ориона сложен, пронизан навязчивой методичностью. Сколько бы преступников я ни изучала, он не поддаётся классификации. Движимый грандиозными иллюзиями о своей миссии, он выстраивает смерть как символический ритуал, подчинённый космической симметрии.

Он не просто серийный убийца — он экзистенциальный убийца.

Он охотится на своих жертв, одновременно уничтожая себя.

Близнецы — созвездие близнецов — формально подразумевает больше одной жертвы. Человек, которого он выбрал…

И сам Орион.

Он родился 21 мая, его солнечный знак находится на границе, совпадая с Близнецами. Как только он завершит свой ритуал, он замкнёт цикл, осуществит самоубийство через посредника.

Я осознала это ещё тогда, когда впервые шла по тёмным коридорам этого института, чувствуя, как леденящее присутствие сжимает душу, словно сама Смерть коснулась меня.

И у меня был план.

Вцепившись пальцами в перила, я выдавливаю горький смешок. Неужели я всерьёз верила, что всё будет так просто? Получить нужные сведения, отправить Дарби доказательства, чтобы он перехватил Ориона до следующего убийства… А потом просто исчезнуть.

Она отомстит после смерти.

Но месть не изменит прошлого.

Впервые с того мгновения, когда я стояла на берегу и знала, что я отыщу его, во мне зарождается сомнение. Каждый отсчитанный секундой миг рвёт нить моей решимости, в душе идёт отчаянная битва, а я всё ещё цепляюсь за жажду отмщения. Без этой цели нет Коллинз.

Я не могу потерять Ориона.

Сжимаю перила так, что шершавый край врезается в ладони.

Отчаяние обжигает нутро, и вместе с ним накатывает жестокий удар — фантомное ощущение холодного металла. Запах сырой земли. Писк насекомых. Лесные деревья вытесняют солёный воздух, рёв океана тонет в грохоте крови у меня в ушах.

Задыхаясь, снова смотрю на созвездие. Орион, затерянный в ночной бездне, ярко горит среди вечной тьмы.

— Я найду тебя, — шепчу, отчаянно надеясь, что ещё не поздно вмешаться.

Сглатываю ком в горле, зажигаю треснувший экран телефона, готовясь набрать номер Дарби…

И вдруг замечаю движение за туманным краем утёса.

Волны с рёвом бьют о камни внизу. Прилив напирает на тёмную кромку берега. И там, в серебристом лунном свете, на фоне ночи отчетливо вырисовывается его знакомый силуэт.

Из моего горла вырывается сдавленный крик. Облегчение окутывает меня, как туман, медленно наполняя смесью облегчения и страха.

У меня перехватывает дыхание.

— Орион…

Я срываюсь с места. Сердце колотится так, будто боится отстать. Пульс замирает, боясь упустить хоть один удар. Время словно повисает в воздухе, растягиваясь в вечности, и в то же мгновение несётся вперёд, пока я судорожно ищу кратчайший путь к нему.

Стоя на краю обрыва в нерешительности, то ли идти к далёкому пирсу, то ли спускаться по крутому каменистому склону. Прижимаю ладонь к ноющей пустоте под левой грудью, чувствую, как бешено колотится сердце.

— К чёрту.

Сбрасываю ботинки на низком каблуке и перелезаю через край. Пальцы ног нащупывают опору на узких каменных выступах. Грубая скала царапает босые ступни, пальцы впиваются в зазубренные края, пока я, дюйм за дюймом, спускаюсь к берегу.

Ледяная вода просачивается сквозь плотный песок, милостиво притупляя боль в ободранных ступнях. Обхватив себя руками, я пытаюсь унять дрожь, защищаясь от пронизывающего ветра, и внезапно останавливаюсь.

Орион стоит справа от меня, неподвижный, как окружающие его камни, и смотрит на серые накатывающие волны.

На мгновение я испытываю облегчение.

— Орион, — зову я его, стуча зубами от холода. Он не отвечает.

От того, как он просто стоит там, у меня сжимается сердце в дурном предчувствии. Опускаю взгляд на его ботинки, утонувшие во влажном песке, на пенящуюся воду, которая омывает их.

Я запрокидываю голову, тревога разливается по моим венам, пока я смотрю на почти полную луну в черном небе.

Тихо выругавшись, я подбираю подол юбки и осторожно подхожу ближе.

— Орион, а как полумесяц влияет на прилив?..

Мой голос стихает, когда я встаю перед его лицом, и у меня перехватывает дыхание от открывшегося передо мной ужасающего зрелища.

Тёмно-красная кровь полосами покрывает кожу, брызги размазаны по лицу. Серая термокофта изорвана, вся в пятнах, волосы слиплись от крови. Сине-зелёные глаза, прежде ясные, теперь бурлят, как штормовое море. Под их поверхностью шевелится что-то звериное и ледяное — необузданное, безжизненное, точно бездна океана.

— Орион… — его имя срывается с губ дрожащим шёпотом. Это и вопрос, и мольба, и отзвук ужаса, что пронзает меня насквозь.

Осторожно, почти на ощупь, делаю шаг ближе. Сквозь солёный туман и его густой, знакомый запах пробивается резкий металлический привкус железа. В неровном свете луны, когда морские брызги орошают его кожу, кристаллики запекшейся крови мерцают вдоль подбородка и шеи, будто он прошёл обряд посвящения в жестокости звёзд.

Прекрасно и разрушительно.

Что бы ни случилось сегодня вечером, как бы он ни оказался здесь в таком состоянии, — передо мной сейчас не хладнокровный Жнец. Это что-то дикое, первобытное. Безжалостное.

Охотник.

Мне страшно. Но не из-за крови и даже не из-за него. Меня пугает пустота в его глазах, отрешенность, скрывающаяся в их глубине.

Мне страшно, что он потерялся.

Приливная волна накатывает, а вместе с ней и весь мой страх, заполняя каждую впадинку, каждую трещинку в этом каменистом бассейне и во мне самой.

Я не могу потерять Ориона…

Он мне нужен.

Холодная вода заливает подол моей юбки. Я встаю на цыпочки, пытаясь встретиться с ним взглядом.

— Орион… Орион, вернись ко мне, — мой голос срывается. — Мне нужно, чтобы ты вернулся ко мне.

В отчаянии подношу руку к его лицу, дрожащие пальцы замирают в паре сантиметров. Он не реагирует. Я сжимаю пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь до боли.

— Чёрт возьми…

На его скулах капли крови. Тонкая полоска размазана у уголка рта. Для Ориона такой уровень загрязнения — это не просто триггер, это запустило бы полномасштабный срыв.

Его сцены всегда выстроены. Это словно ритуальное искусство. Никогда не было такого хаоса, такой полной потери самоконтроля. Такого… разрушения.

Пенная вода хлещет вокруг лодыжек, а я прослеживаю кровавый след до его руки. В засохшей крови он с ожесточённой силой сжимает латунную астролябию.

От этого зрелища в душе оживает воспоминание, полное скрытого напряжения. Мы стояли тогда у океана, в лучах гаснущего солнца, и воздух дрожал от предвкушения. Пространство между нашими телами пульсировало немым вызовом, словно сама судьба подталкивала Ориона преодолеть свою внутреннюю преграду и коснуться меня единственным возможным для него способом.

Медленно опускаю руку в холодную воду прилива и зачерпываю немного в ладонь. Затем осторожно беру Ориона за рукав и направляю его свободную руку — ту, что не сжимает астролябию. На секунду замираю в нерешительности и аккуратно проливаю воду на его кожу.

Солёная вода смешивается с кровью и стекает по тыльной стороне ладони. В мягком свете луны становятся видны тёмные чернила татуировки, которые раньше были скрыты. Я поднимаю глаза и внимательно смотрю на него, а потом осторожно подношу кончики пальцев к его руке — они зависают совсем близко, почти касаясь.

Прозрачные капли скользят по его окровавленной коже, растворяя кристаллизовавшуюся кровь, словно звезды, исчезающие в ночи.

Затаив дыхание, я стараюсь не шевелиться, воскрешая в памяти тот момент, когда он прикоснулся ко мне, ощутив то же проводящее трение солевого раствора и едва заметное давление, создающее связь. Соединяющее нас.

На протяжении одного бесконечного удара сердца он не реагирует. Затем его зрачки постепенно расширяются, и в глубине его глаз разгорается пламя. Он смотрит на наши руки. На мои пальцы. А потом и на меня саму.

В его глазах мелькает узнавание, прорываясь сквозь пустую дымку. Огонёк вспыхивает ярче, рождая тонкую нить тепла посреди холодной тьмы. Его дыхание срывается, издавая прерывистый звук.

— Коллинз…

В груди что-то тяжелеет, но это не тяжесть тревоги, а ощущение чего-то настоящего, живого. Его хриплый голос задевает больше, чем просто воздух между нами. Знакомый звук будто пробивает броню, которая выросла вокруг моего сердца, — и оно вдруг становится уязвимым.

— Я здесь, Орион, — мягко говорю я. — Я прямо здесь, рядом.

Провожу языком по солёным губам. Его взгляд мгновенно цепляется за это движение, следит за ним, и внутри меня вспыхивает огонь. Такой сильный, что ни ледяной ветер, ни холодная вода не смогут его погасить.

— Ты здесь, скворчонок, — произносит он, и в его грубом голосе слышится благоговение.

Это ласковое слово отдаётся в ритме пульса, задевает тонкие, почти порванные струны сердца, пробуждает то, что спало глубоко внутри — давно забытые эмоции, погребённые под слоями боли.

Волна ударяется о мои ноги, и я теряю равновесие. Инстинктивно протягиваю руку и хватаюсь за кофту Ориона, впиваясь пальцами в окровавленную ткань. Отдёргиваю руку, видя, что пальцы в крови. Я потираю их друг о друга, ощущая шероховатую текстуру, и к горлу подступает чувство вины.

— Прилив поднимается, — говорю я, не в силах скрыть дрожь, которая сотрясает меня, когда вода тяжелыми каплями стекает по подолу моей юбки. — Мы не можем здесь оставаться.

Я с тревогой смотрю в сторону университета, а потом поднимаю взгляд на него. Кровь залила его лицо и пропитала одежду. Во мне борется нерешительность, я знаю, что нельзя допустить, чтобы кто-то увидел его в таком виде.

— Давай, — подбадриваю я его, дергая за кофту. — Тебе нужно ополоснуться в океане, — преодолевая страх, я делаю шаг назад, увлекая его за собой, и чувствую, как мороз пробирает до костей. — Боже, как холодно.

Ледяные волны плещутся о икры, и моё тело напрягается, скованное холодом и страхом. В отчаянии я подтягиваю юбку вверх, пытаюсь отодрать мокрый материал — мне нужно хоть что-то, любой предмет, чтобы вытереть кровь с его лица. В этот момент новая волна обрушивается на меня, едва не сбивая с ног.

— Блять, — выдыхаю я, чувствуя, как разочарование сдавливает грудь. Шлёпаю по воде, а к глазам подступают слёзы от паники. — Чёрт, Орион. Как же холодно…

Он медленно опускает взгляд. Его движения странно размеренны, почти безмятежны, пока он убирает прибор в карман.

— Со временем привыкаешь, — произносит он. Голос звучит глухо, далёко — его почти заглушает рёв волн.

Едва заметная усталая улыбка касается уголков его губ. Затем, не теряя равновесия, он наклоняется вперёд, навстречу мощной волне, и легко поднимает меня на руки. Моё тело инстинктивно прижимается к нему. Я отчётливо чувствую осторожное, почти настороженное напряжение в его руках — и вдруг осознаю, как расположены мои ладони на его груди.

Когда он начинает заходить все глубже, меня охватывает паника.

— Подожди, нет, — оглядываюсь по сторонам, на колышущиеся волны. — Ничего не видно. Пожалуйста, Орион, здесь слишком темно...

— Сначала всегда так, — перебивает он, — но мы приспосабливаемся.

Он говорит будто о чём-то большем, чем эти тёмные ледяные воды. Большем, чем кровь, которая запачкала нас обоих.

— Мы приспосабливаемся к темноте? — переспрашиваю я, вглядываясь в его непроницаемые глаза.

— Это процесс, — тихо произносит он, поудобнее перехватывая меня и прижимая крепче к груди.

В открытом океане, окружённая кромешной тьмой, я должна бы дрожать от страха, разрываться на части. Но что-то меняется, когда его руки обнимают меня, прижимают к себе — точно так же, как тогда, под музыку в его обсерватории. Моё сердцебиение выравнивается, подстраиваясь под ровный, сильный ритм его сердца под моей ладонью.

— Наши глаза инстинктивно ищут свет, — тихо продолжает он, крепче прижимая меня к себе. — Даже косвенный — его можно найти в самой глубокой тени. Привыкание к темноте — это постепенный сдвиг, медленная перенастройка наших чувств. До тех пор, пока то, что когда-то казалось слишком тёмным, слишком неизведанным, больше не пугает нас. Становится знакомым.

Вода поднимается до его бёдер, но он надёжно держит меня над поверхностью, наши тела тесно прижаты друг к другу посреди этой опасности. Освободив одну руку, он проводит по лицу, размазывая кровь вдоль линии челюсти.

— Полезно знать, доктор Найт, — отвечаю я.

Лёгкая улыбка, тронувшая уголки его губ, отзывается теплом в моём сердце.

И именно здесь, глубокой ночью, мы способны признать более мрачные истины, которые никогда не осмелились бы принять при свете дня. Не тогда, когда солнечный свет слишком резко обнажает шрамы и изъяны, показывая то, с чем мы ещё не готовы столкнуться.

Под светом звёзд, погружённые в холодные тени, мы можем найти оправдание почти чему угодно.

Кровь. Разорванная одежда. Смерть, несомненно, от его рук. Тайны, которые мы оба храним, спрятанные под слоями отрицания и обмана.

Ощущая, как мягкие очертания моего тела без усилий прижимаются к его твёрдым контурам, я могу лишь крепче цепляться за его несокрушимую силу, за его тепло — там, где должна чувствовать что угодно, но только не утешение. И всё же Орион воплощает в себе всё это: ночь, тьму, спокойное убежище.

— Не волнуйся, — говорит он, и его голос перекрывает грохот волн. — Я не позволю тёмным водам забрать тебя. Не сегодня.

— Я не боюсь, — отвечаю я, прижимая ладонь к его груди.

Океан поднимается всё выше, мягко покачивая нас в течении. Спустя мгновение я уже не чувствую жжения ледяной воды. Смотрю, как Орион снова поднимает руку и стирает с лица очередную полосу крови.

— Орион, что произошло сегодня ночью? — осмеливаюсь спросить я.

Сухожилия на его шее напрягаются, в глазах цвета тёмной морской волны, встретившихся с моими, читается молчаливый конфликт.

— Я причинил кое-кому боль, — признаётся он.

Я не отвожу взгляда, непреклонно смотрю на него.

— А может, это заслуженно.

Потому что я знаю, что если жертву выбрал Орион, значит, виновник совершил нечто куда более страшное. Некоторых монстров могут выследить только те, кто ещё мрачнее.

На его челюсти дёргается мускул, а на лице мелькает что-то благоговейное и болезненное.

— Ты такая прекрасная аномалия, — произносит он.

И вдруг я становлюсь невесомой, теряюсь не в тёмных водах, а в звёздном океане его взгляда.

Когда мои глаза окончательно привыкают к ночи, бледный лунный свет мерцает на волнах, и бескрайний простор океана становится безмятежным — прекрасным даже в своём устрашающем величии. Море отливает серебром и глубоким бирюзовым цветом — это отражение его глаз, затуманенных бурей.

Я набираюсь смелости и шевелюсь в его объятиях, слегка приподнимаясь, чтобы обхватить его бёдра ногами. Орион помогает мне, обхватывая предплечьями нижнюю часть моей спины и прижимая к себе.

Подбираю подол юбки и осторожно, нежно стираю остатки крови с его шеи, челюсти, щеки. Он остаётся совершенно неподвижен, его взгляд не дрожит, в нём читается доверие.

Осторожно касаюсь его губ, задерживая дыхание, провожу тканью по алому пятну, стирая следы насилия.

Он чуть приближается, наклоняет голову, взгляд опускается к моим губам — и жажда сократить оставшееся между нами расстояние превращается в агонию. Но я отстраняюсь, не желая давить на него, хотя его глаза буквально молят избавить их от этой мучительной, невыносимой дистанции.

Медленно выдохнув, он осторожно помещает руку между нами, замирает прямо под впадинкой у ключицы, и я вовсе перестаю дышать.

Руки убийцы — напряжённые, полные той самой яростной страсти, к которой он стремится, способные на жестокость и разрушение, на ту кровавую расправу, что случилась этой ночью, — теперь ласково покоятся на мне. Он держит меня так бережно, будто я могу рассыпаться от малейшего прикосновения.

Орион сдерживает себя, боясь перейти черту и причинить мне боль… И я тоже не могу причинить боль ему. Не сейчас, когда он так уязвим. Даже здесь, стоя в холодных водах под звёздами вместо грязи и тьмы, я должна ступать осторожно, боясь разрушить его рассудок.

Его взгляд скользит по моему лицу, капли воды стекают по его коже.

— Ты всё ещё мёрзнешь? — спрашивает он, его дыхание тёплым дуновением касается моих губ, заставляя вздрогнуть.

Я судорожно втягиваю воздух, боясь вдохнуть слишком глубоко, чтобы он не почувствовал того, что едва скрыто под тонкой тканью. Качаю головой.

— Нет, — отвечаю я, — но нам, наверное, стоит пойти внутрь.

Он облизывает губы, смакуя солёную воду, и я по глупости завидую этой воде — той, что может ощутить его вкус в ответ.

Его рука соскальзывает, и грудь тут же холодеет от потери его тепла. Осторожно он касается мокрой пряди моих волос и заводит её за ухо, так, чтобы не касаться меня напрямую. Но это самое близкое, что было между нами без его перчаток, и в груди у меня что-то отзывается тихой болью.

Если Орион и сломан, то в трещинах его души проглядывает нечто поразительно прекрасное… И отчасти в этих трещинах виновата я. Я помогла сделать их глубже, видела, как раздвигаются линии разлома.

Но если его ритуал действительно завершён, возможно, у меня есть шанс помочь ему — и при этом получить то, за чем я сюда пришла. У меня ещё есть время.

Рискуя, я спрашиваю:

— Орион, что произошло сегодня ночью… — я запинаюсь, и между его бровей появляется складка. — Это повторится?

Он глубоко вдыхает, грудь его вздымается.

— Нет, — просто отвечает он.

Дрожь облегчения прокатывается по мне, и я наконец выпускаю из лёгких ноющий, сдерживаемый вдох. Всего одно слово. Но этого достаточно.

Охотник закончил.

Чтобы убедиться в этом, мне нужно увидеть заповедник тёмного неба. Нужно самой оценить масштабы разрушений. Я не знаю точно, что вывело его из себя сегодня ночью, но в его нынешнем состоянии могу лишь представить хаос на месте преступления. Возможные улики, оставленные на жертве. Это слишком близко к Шорхейвену.

Защищая Ориона, я защищаю себя, нас.

Художник никогда не должен навязывать камню свою волю.

И всё же с самого начала я поступала именно так — делала то, о чём Дарби предупреждал меня много месяцев назад. И, может быть, пора остановиться.

Может быть, светлячку не нужно заманивать и ловить. Может быть, она способна выбрать себе достойного партнёра, найти того редкого самца, которому сможет доверять. Найти другой путь в его мир, через настоящую связь, через взаимное притяжение, через общий интерес. Чтобы действовать сообща. И, возможно, для меня это всегда и было тем самым путём.

Потому что, может быть… мы вовсе не два разных вида.

— Возьми меня с собой, Орион, — шепчу я у его губ, взывая к его инстинкту защиты. — Возьми меня с собой и согрей.

Он прерывисто выдыхает и кивает — всего раз. Руки его сжимаются вокруг меня ещё крепче, собственнически, и он начинает брести обратно к берегу.

— Солнце скоро взойдёт, — говорит он.

Я бросаю последний взгляд на воду, и в груди расцветает горькая боль. То, что в темноте казалось таким пугающим, может стать прекрасным от простого прикосновения света.

Привыкая к темноте, мы постепенно погружаемся во мрак — и всё дело в том, что мы готовы принять. Со временем страх перед темнотой неизбежно уходит.

Мы становимся её частью.

Твой свет дал жизнь душе моей,

Твоя тьма — приют для неё.

Ты моё солнце, моя луна и все мои звёзды.

— Э. Э. КАМИНГС