ТЁМНЫЕ НЕБЕСА

О звезды, не глядите в душу мне, такие вожделенья там на дне!

— Шекспир, «Макбет»

ОРИОН

Если бы вы знали точное время своей смерти, как бы вы провели свои последние минуты?

Изменился бы ваш ответ, если бы у вас были в запасе месяцы? Недели? Дни?

Часы?

Вы бы наслаждались оставшимся временем, лелея то, что еще можно спасти, или попытались бы бросить вызов мрачной судьбе?

У всего прекрасного во Вселенной есть пугающая симметрия. То, что сияет и поражает своим великолепием, имеет зеркальное отражение. Тени, которые пугают своей пустотой и несут разрушение и разложение.

Я еду вглубь материка уже почти два часа, борясь с ветром. Солёный морской воздух сменился свежим запахом листвы и землистой почвы.

Если я буду ехать дальше, просто продолжать путь, смогу ли я обогнать нашу тёмную судьбу?

Я разгоняю свой «Триумф» до небезопасной скорости, но рёв мотора не в силах заглушить бурю в моей голове. Тени сжимаются плотнее, насмехаясь над моим сопротивлением.

Дорога сужается, я резко сворачиваю и еду по извилистому пути, петляющему среди густых лесов, отливающих янтарем и золотом. Это скрытые оттенки её глаз.

Небо темнеет.

К тому времени, как я добираюсь до поляны, небо уже не освещено городскими огнями, и звезды проступают на черном холсте.

Впервые с начала моей охоты я признаю, что у меня нет контроля.

Моё прибытие в заповедник тёмного неба «Блю-Хиллз» столь же неизбежно, как любая гибель. С приближением каждого космического события моя воля истончается.

Я останавливаюсь на участке, поросшем редкими соснами, напрягаю мышцы, опускаю ноги на землю и глушу двигатель. В ушах, ещё оглушённых рёвом мотора, разливается звенящая тишина, а чувство одиночества становится таким же пронзительным, как этот открывающийся вид.

Как раз вовремя хрустит ветка.

Кровь обжигает мои вены, когда я снимаю шлем и встречаюсь с ним взглядом. Он застывает на месте, воткнув лопату в землю.

— Кто ты, нахуй, такой? — спрашивает он, сжимая рукоятку так, что костяшки пальцев белеют в бледном свете звезд.

Я слезаю с байка, под ногами хрустят опавшие листья. Я не утруждаю себя объяснениями, уже пробовал. Это только вызывает еще большую панику, еще большее замешательство и мольбы.

Исход не меняется.

Беру рюкзак с байка и достаю астролябию из внутреннего кармана кожаной куртки. Словно повинуясь мышечной памяти, мой большой палец в перчатке скользит по диску эклиптики, очерчивая пустое место, где должна быть пластина.

Без этой детали я не смогу точно определить положение.

Я начинаю выстукивать ритм по латунной поверхности — тринадцать ударов: один, один, два, три, пять, один. Эта золотая последовательность неожиданно пробуждает воспоминание о золотых искрах, сверкавших в её глазах. И этот образ понемногу приглушает шум, заполняющий мою голову.

Я обреченно вздыхаю и поднимаю взгляд к небу, смотря на «Пояс охотника». Под рёбрами вспыхивает острая боль, след чего-то давнего, невылеченного. Что-то разорванное, разбитое о асфальт, содранное до мяса. Мимолётный обрывок памяти ускользает, не дав ухватить себя, и вместо него в душе разгорается гнев.

Я позволяю ему сгореть дотла и перевожу взгляд. Между Кастором и Поллуксом, звездами-близнецами в созвездии Близнецов, тускло мерцает зеленая комета — бледный ореол, раскинувшийся над ночным небом.

— Прекрасно, — шепчу я, и мое дыхание облачком пара повисает в холодном воздухе. — Это одно из самых впечатляющих спектральных излучений, которые я когда-либо наблюдал, но... — я засовываю устройство в карман и сурово смотрю на Кассиана Бевинса. — Ты пришел сюда не для того, чтобы любоваться кометой.

— Я спросил, кто, нахуй... — не успевает он договорить, как в его бедро вонзается дротик. Он в ужасе отшатывается, лопата выскальзывает из его рук. Двухкамерный дротик сначала выпускает небольшую дозу успокоительного, а затем парализующее вещество. Парень падает на землю.

Я убираю пистолет с транквилизатором обратно в рюкзак и разминаю плечи, чтобы снять напряжение. На долю секунды улавливаю ее запах — сладкий, цветочный, сводящий с ума, — и у меня перехватывает дыхание при воспоминании о том, как она прижималась ко мне на мотоцикле. Как её теплое дыхание согревало мою шею.

Ритм её пульса, нарастающий, чёткий, словно евклидова последовательность. Я отсчитывал каждый удар, пока она распадалась на части у меня на глазах.

Я был так близок к тому, чтобы коснуться её. Болезненно хотелось переплести свои пальцы с её, крепко удержать. Я был готов вынести яростную потерю контроля, которая рождается от малейшего прикосновения на самой границе дозволенного.

Но в тот миг, когда её кожа коснется моей, пустота разинет свою пасть, жаждая поглотить нас.

И я буду бессилен её остановить.

Как и сейчас, когда я иду навстречу двенадцатому уничтожению.

Чтобы проверить свою стойкость, я постукиваю пальцами в перчатках в такт затихающему эху её гипнотической мелодии, отчаянно желая раствориться в ритме её дрожи, в нарастающей частоте её пульса. Я представляю её прекрасную улыбку, тихие стоны, пока её ноты эхом разносятся по моему сознанию.

Но этого недостаточно, чтобы унять бешеное сердцебиение, заглушить непрекращающуюся пульсацию в висках. Предстоящий момент будоражит мою кровь, сосуды горят и сжимаются от прилива адреналина.

Темные воды бурлят и плещутся.

Мои пальцы тянутся к шраму на лбу, и что-то едкое обжигает мои вены. Знакомая боль заставляет меня идти вперед, пока рев не стихает до шепота, а потом...

Исчезает.

Я роняю рюкзак на землю и бросаю взгляд на тело рядом с неглубокой могилой.

Я насмешливо приподнимаю бровь.

— Мог хотя бы упаковать Джулиана в полиэтилен. Не думал, что животные выкопают твоего брата? — я наклоняю голову. — Полагаю, ты хотел, чтобы тебя поймали, Кассиан.

Братьев разыскивают в десятке юрисдикций за серийные изнасилования. Парочка постоянно переезжает, меняет имена, скрывается в разных городах. Они оставляют достаточно характерных следов, чтобы их можно было выследить.

Он начинает приходить в себя, но в ответ может лишь стонать. Нервно-мышечный блокатор временно парализует его, сковывая мышцы, но не влияя на сознание. Доза небольшая, но эффективная, так что его диафрагма все еще работает. Он в сознании, но не может пошевелиться.

Я издаю тихий вздох и надеваю очки, прежде чем приступить к работе. В течение следующих пятнадцати минут я укладываю Кассиана и его брата-близнеца на спину, прижимаю их конечности к земле, разрезаю одежду и связываю руки в центре, ориентируясь на созвездие Близнецов.

Симметрия.

Красиво и устрашающе.

На протяжении веков мы ориентировали камни и сооружения по звездам. В поклонении, в поисках наставлений. В ритуалах.

Геометрия — это язык Вселенной, а ритуал — это контроль над ее хаосом.

В моей системе девяносто девять процентов занимает наука, и лишь один процент отведён магическому мышлению — ничтожная доля, которую я допускаю исключительно ради того, чтобы хоть немного унять навязчивый невроз. Это подобно защитным перчаткам, ограждающим эксперимент от вмешательства наблюдателя.

При этом сам ритуал по своей сути воспроизводит насилие того единственного, судьбоносного мгновения, когда я утратил контроль. Он методично воссоздаёт те самые космические условия, что сложились в ту ночь, — условия, которые я с почти маниакальной настойчивостью пытаюсь повторить с того самого дня, как потерпел крушение под звёздами созвездия Ориона.

Я беру в руки «похититель звёзд», ощущая его привычный, сбалансированный вес. За старинным дизайном скрываются квантовые датчики и кварцевый резонатор, предназначенные для регистрации нейронных сигналов. А поскольку кость мешает сигналу, мне нужен прямой контакт.

Прикосновение.

Прямо на границе.

Для этого нужно просверлить в черепе небольшое отверстие с помощью краниального сверла, такого размера, чтобы микроэлектрод можно было поместить на пару миллиметров вглубь, к краю коры головного мозга, где нейроны генерируют свои последние импульсы перед коллапсом.

Последнее эхо перед смертью.

Согласно алгоритму, энтропия запутанности Бевинса в момент смерти составит 75,7 % от резонансной. Что означает сильное, когерентное эхо, достаточно четкое, чтобы его можно было извлечь.

Черт, представляю, какое ужасающее выражение было бы на лице Лео. Если бы он был здесь, он бы пребывал в шоке секунд пять, пока не увидел бы данные. А потом сам бы вскрыл череп Кассиану, чтобы добраться до них.

В каждый момент сквозь Вселенную, пространство и время проходят слабые отголоски мощных космических событий.

Через нас.

Невидимые, неощутимые, но тем не менее их можно приурочить к редким небесным явлениям. Например, когда комета приближается к перигелию, ее летучие компоненты извергаются в виде внезапной яркой вспышки.

Как та, что происходит сейчас над нами.

Эти вспышки хаотичны, их практически невозможно предсказать. Однако мой алгоритм точно вычислил момент, когда вспышка этой кометы пересечётся с гравитационными волнами от далёкого события приливного разрушения — когда звезда была разорвана безжалостной гравитацией чёрной дыры, её звёздное сердце превратилось в сияющее кольцо газа и плазмы, а затем было поглощено тьмой.

Блестящее событие, прекрасное и разрушительное.

Я медленно выдыхаю, слушая, как бьется мое сердце, и постукиваю кончиками пальцев в такт её прерывистому пульсу.

По мере того как нас окутывает рябь, уникальная нейронная сигнатура Кассиана превращается в тень, в горизонт.

Чем мрачнее душа, тем громче эхо на границе.

Позже, когда я загружу эти данные в звуковую черную дыру, я постараюсь не поддаваться боли, вспоминая, как Коллинз наблюдала за воронкой, как загорались ее глаза, когда я объяснял, как деформируются и растягиваются захваченные звуковые волны, извлекая скрытые ноты.

Я провожу рукой по волосам, мне не терпится вернуться в свою подвальную лабораторию и пропустить сигнал через квантовый массив. Если энтропия запутанности возрастает, значит, на затененном участке что-то уцелело.

— Остаётся только ждать, — говорю я, опускаясь на корточки рядом с Кассианом. Его глаза открыты, в них блестят слезы, которые он не может смахнуть, грудь вздымается от коротких вдохов. Я вздыхаю и смотрю на небо. — Давай просто понаблюдаем за кометой.

Разве жизнь брата-убийцы и серийного насильника в стремлении разгадать одну из величайших загадок Вселенной чего-то стоит?

А чего стоит её жизнь?

Темные нити опутывают мой разум, ярость обжигает внутренности при одной только мысли об этом. Непрекращающееся желание лишить ее жизни стало навязчивой идеей. Я словно стою на краю смотровой площадки, смотрю вниз на бушующие волны, и мысль о прыжке настолько поглощает меня, что кажется, будто сдаться — это неизбежно.

Лишь бы это прекратилось.

Сжав зубы, я беру монокуляр и фокусируюсь на комете, на ярком ореоле, прочертившем ночное небо.

Словно падший ангел.

— Чёрт, — я отбрасываю прибор в сторону. Возможно, Коллинз сумеет подобрать достаточно профессиональных психологических терминов, чтобы поставить мне диагноз — объяснить, как я превратился в девиантного психопата и серийного убийцу. Но сомневаюсь, что это хоть как-то утешит её в последние минуты или послужит мне оправданием.

Или ужас от того, кто я есть, лишь усилит её презрение ко мне?

По правде говоря, дефицит эмпатии не был моей врождённой чертой. Да, я ощущаю прилив эндорфинов, когда лезвие врезается в кость, но это возбуждение возникает уже в процессе, а не служит причиной моего влечения к подобным действиям.

Моё превращение не было мгновенным. Оно заняло время, стало процессом. Первое убийство стало жестокой битвой с моей совестью. Я до сих пор ощущаю привкус желчи в горле, когда вспоминаю, как сверлил череп.

Во второй раз я сдался чуть легче. Моё сопротивление ослабло на градус. Отвращение притупилось — на малую долю.

Тень стала чуть темнее.

К третьему разу я понял, что моя мораль не просто разрушается, она переписывается. Заменяется чем-то жестоким, коварным.

Неправильным.

Эти психологические пропасти влекут — у них своя сила притяжения, словно у чёрной дыры. В миг смерти, когда сознание рушится, что-то пронзает меня насквозь. Осознанность? Сознание? Воспоминания? Не знаю. Но эти отголоски, эти гравитационные эха оставляют на мне пятно, въевшийся след.

Убийцы. Насильники. Самые мерзкие отбросы человечества. И как после этого я могу остаться чистым?

Раньше я боялся боли, мой мозг был запрограммирован её избегать. Но теперь что-то сломалось. Связи перекрутились, перестроились. Боль больше не пугает, она дарит наслаждение.

А причинять её… Это, блять, вызывает настоящий экстаз.

— Раз уж у нас столько времени, — говорю я, залезая в рюкзак. Снимаю перчатки, затем откручиваю колпачок шприца и вгоняю иглу в сгиб его локтя. — Давай поговорим, Кассиан.

Он судорожно вдыхает холодный воздух.

— О, чёрт… Ты, ебуч…

Я прижимаю шприц к его губам.

— Не трать оставшийся кислород, — медленно опускаю поршень.

— Бля... хотя бы… прикрой мой член, чувак.

Мой взгляд скользит к упомянутому вялому органу. Его обнажённая кожа покрыта пятнами, перепачкана грязью и кровью — там, где его руки и ноги были пригвождены к земле.

— Ты скоро сдохнешь, и тебя волнует это?

Слезы стекают по вискам в его грязные волосы. Всхлип сотрясает грудь. От ключицы вниз он неподвижен.

Я делаю всех своих жертв неподвижными.

Так же, как и её…

Воспоминание о Коллинз, беспомощно прижатой подо мной, вспыхивает перед глазами, и я резко зажмуриваюсь, отталкивая этот образ обратно во тьму, в бурлящую бездну.

— Дело в том, — говорю я сквозь стиснутые зубы, — ты поможешь мне кое-что выяснить.

Мне так редко предоставляется возможность задать им вопросы, и я всегда стараюсь избегать лишних омерзительных подробностей — лишь самое необходимое.

Он сглатывает, кадык дёргается от усилия.

— Выяснить, что ты больной?

Я едва заметно усмехаюсь, уголок рта сам собой приподнимается.

— Я не могу ничего сделать, чтобы предотвратить неизбежное, — говорю я откровенно. — Ты умрёшь. И я не в силах это изменить.

— Бля… — выдыхает он.

— Но прежде, я возьму это, — я указываю подбородком на компактное сверло, лежащее рядом с его головой, — и вскрою твой череп.

Он жалобно скулит, и я обхватываю руками колено, следя за неровным ритмом его дыхания. Я поднимаю прозрачный флакон и осторожно щёлкаю пальцем по стеклу, стараясь привлечь его внимание.

— Ты будешь в сознании — и почувствуешь всё, — я замолкаю, ожидая, что во мне проснётся хотя бы капля раскаяния. Пожимаю плечами. — Вот это — мощное обезболивающее. Я могу ввести его перед тем, как начну вскрывать твой череп. И, возможно, ты убеждаешь себя, что всё будет быстро. Но время относительно, а боль значительно замедляет его ход. Доли секунды могут растянуться, словно вечность.

— Господи, я заплачу тебе, — говорит он, прерывистое дыхание туманом повисает в воздухе. — У меня есть деньги.

Я смотрю на него сверху вниз, понимая, что он видит. Пустоту в моих глазах.

— Мне не нужны деньги.

Он с трудом моргает:

— Тогда что, чёрт возьми?

Я провожу рукой по подбородку.

— Ответы.

Втыкаю иглу во флакон и наполняю шприц, затем откладываю его в сторону.

— Скажи мне правду, Кассиан. Не ври. Я хочу знать точный момент, когда ты решил убить свою плоть и кровь, своего родного человека, — я сглатываю жгучую боль. — Расскажи мне каждую, блять, деталь.

После минуты бесполезных унижений и угроз он наконец сдаётся. Есть такое явление, когда человек принимает неизбежность смерти, наступает своего рода отрешённость от реальности.

В этом спокойном состоянии отрешённости Кассиан раскрывает свою мрачную историю. Лишённый эмоций, он пересказывает убийство своего брата так, словно зачитывает инструкцию. Возможно, он верит, что это признание очистит его душу, искупит тяжкие грехи перед лицом смерти.

Надо бы сказать ему, что я, черт возьми, никакой не священник. В конце концов, меня не удивляет, насколько банальны его доводы. Два брата, соучастники отвратительных, извращенных преступлений, преследуют одну и ту же женщину. Один присваивает ее себе, а другой впадает в жалкое состояние ревности и ярости. Мои губы невольно кривятся от отвращения.

— Любая женщина способна свести с ума даже самого уравновешенного мужчину, — произношу я хриплым шёпотом, и в тот же миг вспоминаю о ней, сидящей рядом на скамейке. Это всплывает в сознании с поразительной ясностью. Её глаза мерцали так, словно отражали первые звёзды ночи.

Поднимаю глаза к небу и делаю глубокий, прерывистый вдох, пытаясь вернуть то чувство благоговения, которое когда-то охватывало меня при взгляде на Млечный Путь — величественную реку звёзд, протянувшуюся через всё тёмное небо.

— Знаешь, — продолжаю я, понижая голос почти до шёпота, — миф о Близнецах был связан с жертвоприношением. Два брата так сильно любили друг друга, что, когда один из них умер, второй умолял богов, предлагая взамен свою жизнь. Поэтому их поместили на небо, — мой взгляд скользит по скоплению звезд. — Чтобы они никогда больше не разлучались.

И всё же здесь, под этим созвездием, где рука Кассиана сжимает холодную, безжизненную ладонь Джулиана, я не нахожу никакой симметрии. Лишь насилие и разрушение.

А он так и не ответил ни на один мой вопрос.

Всё это время я смотрел на неё, наблюдал, словно за далёкой звездой, в ужасе ожидая момента, когда её свет погаснет. В тот проклятый миг, когда её сияние дрогнет и она обратится в пустоту прямо у меня на глазах.

Волна ярости прокатывается по мне, и я резко встаю.

— Я знаю, что болен, — говорю я, начиная расхаживать взад-вперёд. — Это болезнь. Искажённая, всепоглощающая болезнь — влюбляться в женщину, которую ты должен убить.

— Господи, чувак. Да ты по уши…

— Хотя бы знак подай, — выдавливаю сквозь горький смешок, балансируя на краю безумия. — Она — звезда, — мой взор устремляется к небесам. — Звезда, чёрт возьми. Сияющая, прекрасная, и до дрожи пугающая. Я не ждал встречи с ней.

Я не просто изучал её прошлое, я прочёсывал его, как пустыню в поисках воды. Каждую крупицу данных пропускал через алгоритм, ища хоть один грех, что мог бы заклеймить её, как эту мерзость у моих ног.

Но нет ничего — лишь отблеск скрытой бури в её глазах. Хрупкая боль, которую она бережёт, словно драгоценный сосуд, боясь, что он разобьётся.

Моя тёмная аномалия…

Внезапно пряный цветочный аромат пронзает воздух, и я замираю. Взгляд падает на цветок у сапога: вот он, источник того неуловимого, манящего запаха, что всегда окутывал её. Присев, я бережно выдираю львиный зев из земли и подношу его нежные розовые лепестки к лицу.

Из груди вырывается стон, мышцы напряжены до предела, сопротивляясь буре, терзающей меня изнутри, рвущейся наружу сквозь сухожилия. Это нестерпимое беспокойство, предвестник взрыва — словно кипящая лава перед извержением.

— Я не могу её потерять, — бормочу я хриплым голосом, опускаясь рядом с Кассианом.

— Не-а, ты хочешь её убить, — в его глазах мелькает что-то темное. — Я вижу это по твоему безумному взгляду, который появлялся у Джулиана, когда потребность становилась невыносимой, — он тяжело дышит, на его губах играет понимающая улыбка. — Некоторым девушкам нравится бороться. Они хотят этого, у каждой внутри есть что-то темное, — он облизывает сухие губы, испытывая отвратительное возбуждение от воспоминаний собственных жертв.

Во мне вспыхивает ярость, я готов яростно возразить, но его слова бьют меня под дых, напоминая о Коллинз, которую я прижимал к колонке. Ее мышцы напрягались, ногти впивались в поверхность. Желание бороться нарастало в ней, как волна.

В ее пленительных глазах я видел ту же скрытую силу. Темная жила ярости вспыхнула, заискрилась, как нота, нарастающая в ее мелодии, прежде чем внезапно оборвалась. Словно ре-минор.

Мои пальцы сжимают хрупкий стебель цветка. Кассиан улыбается так, словно читает мои непристойные мысли.

— О да, ты все время об этом думаешь. Как душишь её горло, слышишь её крики. Как её теплая кровь стекает по твоим рукам, пока ты насилуешь её...

Мысль о том, чтобы разбить ему нос, едва успевает сформироваться, как мой кулак врезается в твердую кость его челюсти.

— Ты ничего не понимаешь, — рычу я, и в моем голосе больше злобы, чем упрека. Розовые лепестки крошатся в моей ладони, и я отбрасываю цветок, вместе с ним отрывая от себя частичку.

Он усмехается, добившись нужной реакции. Языком слизывает кровь с нижней губы.

— Я понимаю, что ты не сможешь сдержаться. Искушение сведет тебя с ума. Я немного приврал, — его темные глаза сверкают, — насчет того, за что убил своего брата. Он вышел из-под контроля, стал неаккуратным. Я не мог допустить, чтобы из-за него нас поймали. Мне нужно делать то, что я делаю, дружище. Нет другого чувства, подобного этому. Ничто другое не сравнится. Вот почему я знаю, что ты сдашься, как бы ни сопротивлялся, — в его взгляде мелькает самодовольное удовлетворение. — И ты насладишься этим.

Мои ноздри раздуваются, кровь бурлит от гнева. Я разминаю пальцы, наслаждаясь болезненной пульсацией. На костяшках пальцев кровь. На коже все еще видны синяки от того, что мне пришлось чуть ли не раздавить динамик, чтобы не потерять контроль и не наброситься на нее.

— Но послушай. Я могу тебе помочь, — говорит он так, словно мы — заговорщики, закадычные друзья. Словно открывает мне секрет своего ремесла. — Я могу научить тебя быть осторожнее, держать это под контролем. Даже тому, как примириться с этим.

Под рёвом жажды крови слова Кассиана затихают. Я больше не слышу его хриплого голоса сквозь нарастающий поток в моей голове — приливную волну, которая заглушает всё, кроме треска сухожилий и костей. Тень прокрадывается в поле зрения, сгущается, пока оглушающая пустота хаоса не пульсирует чёрной массой.

— Потому что я знаю… — он никак не замолчит, — …как это будет прекрасно…

— Хватит, — мой тон звучит как смертельный приказ. Влажная кровь на моей коже словно впитывается, заражает, сотрясает меня безумной яростью до самых костей. Гнев сжимает горло, разжигая желание пролить ещё больше крови.

Когда на его потном лице проступает дрожь от страха, на моих губах изгибается мрачная улыбка.

— Чёрт, я и не думал, что ты настолько проницателен, Кассиан.

Я достаю астролябию. Голым пальцем провожу по рифлёной пластине, отсутствие планки отзывается острой болью где-то в груди. Меня одолевает навязчивое желание свериться с астрономическими часами, но я и так чувствую приближение каждой клеткой тела.

— Пора, — говорю я глухим голосом.

Напрягая шейные сухожилия, я тянусь к дрели, минуя шприц.

— Подожди… — Кассиан следит за мной широко раскрытыми, безумными глазами. — Эй… блять, подожди! Ты же обещал дать мне что-нибудь от боли!

С трудом выдохнув, я сжимаю рукоятку и нажимаю кнопку. Визг вращающегося сверла заставляет его снова разразиться протестами.

— Ты соврал! — кричит он прерывисто дыша. — Ты, сука, соврал!

— Да, — небрежно отвечаю я, кладу инструмент на стальной кейс и беру шприц, затем подхожу к трупу. Поднимаю безжизненное запястье Джулиана и втыкаю иглу в его руку. — Я не уточнял, кому именно введу препарат, — я слегка похлопываю по холодной щеке его брата. — Похоже, мы оба лжецы.

Обычно я не получаю садистского удовольствия от ритуала. Но сейчас во мне шевелится коварный импульс, животная потребность наказать, причинить неизмеримую боль, чтобы хоть как-то заглушить эту зияющую боль, рвущую дыру в моей чёртовой груди.

Глядя в остекленевшие глаза Кассиана, в его расширенные зрачки, отражающие слабый свет звёзд, я роняю пустой шприц на землю.

А потом я думаю: когда настанет час, смогу ли я сохранить рассудок настолько, чтобы облегчить её страдания? Будет ли ей легче от моих прикосновений, чем от безжалостной жестокости вселенной?

Моё единственное утешение в том, что после этой ночи я, возможно, окончательно потеряю способность чувствовать. Утону так глубоко, что даже её призрачные ноты не достанут меня.

И ты насладишься этим.

Отголоски его слов пробуждают что-то отчаянное в глубине моей души, что-то тяжелое и окончательное, что оседает в самом сердце. Я стискиваю зубы, сжимаю руку в кулак, сухая кровь трескается на коже, и то, что таится на темной границе моего сознания, жаждет большего.

Прилив будет нарастать, пока не отступит.

Я берусь за костную пилу. Время раскалывается, и в этой потерянной интерлюдии слышится визг стали, врезающейся в кость. Пронзительный диссонирующий звук разбивается о валуны и сосны, заглушая последние крики. В воздухе витает пыль от костей. Кровь брызжет на мою кожу.

Вскоре я весь в ней.

Словно мелодия, затянутая в водоворот, вечно отдающаяся эхом глубоко под поверхностью, где никто не может услышать.

Это её рефрен, пойманный в бесконечный цикл под грохочущими тёмными волнами, — он достигает меня там, внизу, в бездне. Где станет одновременно моим убежищем и моей мукой.

Я надеюсь, что то, что мне предстоит сделать, в конце концов меня погубит.

Сегодня я не всплываю на поверхность. Пока в ушах звенит тишина, я стою недвижимо, устремив взгляд в бескрайнее тёмное небо. Сверло лежит нетронутым, забытым. Астролябия брошена.

Эхо потеряно.

Над головой комета внезапно вспыхивает. Бирюзовый ореол сияет в ослепительной вспышке между Близнецами, пересекая путь гравитационных волн от древнего разрушительного события.

Когда звезда умирает, ее ядро сжимается под действием собственной гравитации. После того как ядерное топливо заканчивается, ядро становится таким тяжелым и плотным, что разрушается, вызывая звездный взрыв.

Чем прекраснее и ярче звезда, тем мрачнее её гибель.

В последние мгновения своей жизни звезда прекрасна и блистательна. Она невероятно могущественна. Но в то же время она разрушительна и яростно схлопывается, когда ее энергия иссякает, прежде чем она превращается в черную дыру.

Катастрофа, прекрасная в своём опустошении.

Свет, поглощённый тенью.

Я знаю точный месяц, день, час, минуту — чёртову секунду, когда её сердце перестанет биться.

И знаю, что ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

Её свет угаснет.

Во много раз темнее

В мозгу — где ночь всегда,

Где не посветит нам Луна

Иль бледная Звезда.

— Эмили Дикинсон. «Мы привыкаем к темноте».