УГАСАНИЕ

Это мы… одинокая крупица в необъятной космической тьме.

— Карл Саган, «Бледно-голубая точка»

КОЛЛИНЗ

У меня больное сердце.

Орган в моей груди сломан. Он чёрный, в кровоподтёках и рубцах, с раной, которая так и не зажила. И хотя время, кажется, лечит некоторые раны, оно, судя по всему, не в силах починить повреждение митрального клапана.

Сама кровь, которая заставляет мышцу биться, течёт обратно, не в ту сторону. От этого всё плохо.

Некоторые вещи просто такие, какие есть.

Ледяной ветер бьёт в устремлённые ввысь шпили, принося солёный запах океана через Западный корпус. Мёртвые листья хрустят под моими ботинками, пока я, превозмогая усталость, пробираюсь сквозь толпу студентов. Эта усталость проникает глубоко в кости, я почти жалею, как далеко позволила себе зайти с Орионом.

С тех пор моё сердце уже не то.

День сменяется днём. Орион говорит:

— Я хочу, побыть с тобой наедине, ангел.

Мышца сжимается, когда я отвечаю:

— Хорошо.

Проходит ещё день, и я спрашиваю его:

— Какой у тебя знак зодиака?

Он усмехается и с насмешливой нежностью произносит:

— Ты очаровательна, скворчонок.

И моё сердце пропускает удар.

Неделя сливается с другой, и мы выкраиваем нежные мгновения, пока Орион играет на пианино. Мелодия до того пронзительно прекрасна, что, клянусь, сердце в моей груди замирает совсем, пока звуки рождаются и распускаются под его пальцами. Очарованная, Я поднимаюсь на цыпочки, словно музыка тянет меня за собой — впервые после всего, что со мной было.

Потом однажды вечером он ведёт меня в университетский театр, свет гаснет, погружая нас в кромешную тьму. Прежде чем паника захлёстывает меня, его руки обнимают меня сзади, а потолок вспыхивает россыпью звёзд, превращая театр в мерцающий планетарий.

И сердце моё разрывается.

Мы лежим рядом на каменном полу, глядя на космос в звёздной тьме, и Орион говорит:

— Наконец-то нашёл применение этому чёртовому VR-симулятору.

Я поворачиваюсь к нему:

— Ты соблазняешь меня звёздами, доктор Найт.

Его улыбка ослепительна, когда он шепчет:

— Это не банально. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, мне хочется увековечить тебя среди них, на небесах, ангел.

И я слышу треск — глубокую внутреннюю трещину в своём сердце.

Один. Два. Три.

Строгий тон голоса Лорел эхом отдаётся в моих мыслях, неизменно заставляя меня взглянуть в зеркало — увидеть то, что там на самом деле.

Я убедила себя, что смогу расправиться с Орионом, сохранив контроль. Но манипуляция требует веры в собственную ложь. Чем глубже ты погружаешься в обман, тем больше рискуешь стать жертвой собственных уловок. Потерять себя в тщательно выстроенных чувствах.

В том куполе обсерватории я не просто ослабила защиту, я сбросила её в самую глубокую океанскую бездну. Разорвала свои раны и позволила им кровоточить, доверившись убийце в самом уязвимом своём состоянии.

На один надломленный удар сердца, когда он затянул удавку на моём горле, я боялась не за свою жизнь. В его крепких руках, неподвижно удерживающих меня, пока я разваливалась на части, я ощутила желание отпустить всё — боль, гнев, груз.

И всё же светлячок не позволяет самцу выкачать токсины из своих вен.

Месть течёт в моей крови.

С каждым новым днём я всё отчётливее замечаю, как Орион становится беспокойнее. Его настроение всё резче скачет. Тьма сгущается в сером ободке вокруг его радужек, приглушая яркую сине-зелёную глубину глаз.

Чем ближе затмение, тем более замкнутым он становится.

Если не считать жарких взглядов и почти случайных прикосновений в полутемных коридорах, последние несколько дней он провел в своей обсерватории за исследованиями. Я могла бы пригласить его на сеанс, но он вспыльчив и нестабилен. А поскольку Бэннер пока спокоен, лучше подождать до последнего момента.

Укутавшись шарфом, чтобы не замерзнуть, я прохожу под арками колоннады, над головой пролетают птицы, а мои торопливые шаги эхом разносятся по камню. Я почти у входа, когда на периферии моего зрения появляется Прескотт.

— Коллинз, — окликает он.

Я выпрямляю спину, поворачиваюсь к нему и выдавливаю улыбку. Мои зубы стучат так сильно, что я не могу поправить его за то, что он обращается ко мне в неформальной манере.

— Доктор Прескотт, как ваш день?

Его улыбка контрастирует с напряженным взглядом.

— Ты так и не воспользовалась моим предложением, — говорит он, пропуская мимо ушей мою любезность.

— Ах, — я прикасаюсь ко лбу и мягко смеюсь. — Время бежит. Столько всего навалилось из-за предстоящего симпозиума…

— Нам нужно поговорить, — резко обрывает он меня, бросив колкий взгляд. — Знаешь, я уже год здесь. Вложил много времени, много труда.

Что-то в его интонации настораживает, и все мои чувства мгновенно обостряются.

— Никто этого не отрицает.

— Послушай, тебе стоит быть осторожнее с Найтом, — в его взгляде появляется задумчивость. — Он же нестабилен. Я беспокоюсь, что ты в опасности.

В его голосе звучит тревога, и это заставляет меня замереть. Прогоняя неприятное ощущение, я отвечаю:

— Уверяю вас, мне доводилось работать с куда более сложными людьми.

На его лице появляется самодовольная улыбка.

— Жаль, что так вышло, — он подходит слишком близко, нависая надо мной. — Вот в чём дело. Ты отстранила меня от обсерватории, это мешает моей работе. Но ради твоей же безопасности, думаю, тебе лучше уйти.

Я инстинктивно сжимаю ручку зонта в защитном рефлексе. Это уже вторая попытка заставить меня уйти.

— Спасибо за заботу, — ровным голосом говорю я, поправляя портфель в другой руке, — но я вполне способна справиться сама.

Завершив разговор, я поворачиваюсь, чтобы уйти. Он хватает меня за локоть и заставляет остановиться.

— Коллинз, я хочу, чтобы ты прекратила сеансы с доктором Найтом.

Тревога пронзает меня до костей. От внезапной нехватки воздуха слова сбиваются, вырываются потоком в панике:

— Нельзя резко прерывать сеансы с пациентом, переживающим утрату… особенно если это человек из той же сферы, близкий…

— О ком это ты? — резко перебивает он, хмуря тёмные брови. — А, ты про доктора Кэллоуэй, — он презрительно фыркает. — Господи, она умерла много лет назад. Их помолвка к тому моменту давно была расторгнута.

Я замираю, приоткрывая рот. Песчаник под ногами словно плывёт, теряет устойчивость.

— Пожалуйста, уберите от меня руку, — с трудом выдавливаю я.

Пытаюсь вывернуться, освободиться от его хватки, и в этот момент громкий рёв прерывает нашу перепалку.

Рука Прескотта падает. Он реагирует с запозданием, отпрыгивает в последний момент, избегая наезда колесом по ноге.

— Что за чёрт?!

Рёв мотоцикла оглушает под сводами колоннады.

Орион ставит ноги в ботинках по обе стороны байка и глушит двигатель. Лицо его скрыто за затемнённым визором шлема, он выпрямляется в седле.

— Извините. На секунду потерял управление.

В груди разливается жар. Я днями ломала голову, как пробить его броню, а хватило всего одной угрозы от Прескотта, и вот он здесь.

Низкое солнце отражается в чёрном визоре, когда он ненадолго поворачивает голову в мою сторону. Я чувствую, как его взгляд тщательно осматривает каждый дюйм моего тела.

— Ничего страшного, Найт, — Прескотт засовывает руки в карманы пальто, раздраженно кривя губы. — Но тебе стоит быть внимательнее. Кто-нибудь мог пострадать.

Орион поднимает визор и смотрит на него в упор.

— Это предупреждение действует в обе стороны.

Стальной тон его голоса вызывает у меня дрожь. В его глазах безумный блеск, которого я никогда прежде не видела, и от этой опасности у меня перехватывает дыхание.

Прескотт коротко кивает, затем бросает на меня умоляющий взгляд, прежде чем удалиться под атмосферу невысказанной угрозы. Я мгновение смотрю ему вслед, всё ещё не приходя в себя.

— Тебе и правда стоит убрать мотоцикл с прохода, — говорю я, полностью переключая внимание на Ориона. — Доктор Бэннер не обрадуется такому зрелищу.

Не обращая внимания на происходящее, Орион снимает шлем, и я встречаюсь с яростным взглядом его бирюзовых глаз, словно затянутых в океанские глубины. Он такой же необузданный и непредсказуемый, как сам океан, и всегда выглядит так, словно соткан из ночи и волн.

С усмешкой он приподнимает бровь:

— Ты впечатлена?

Я прикусываю уголок губы, борясь с желанием улыбнуться. Тот тревожный огонёк, который я уловила мгновение назад, рассеялся, сменившись раскалённым угольком.

— Ты избегал меня, — говорю я.

— Да, — признаёт он, не отрицая обвинения. — Но невозможно держаться от тебя подальше.

Мои губы кривятся.

— Я не позволю тебе отмахнуться от нашей договорённости.

Он наклоняет голову.

— Каждый раз, спасая тебя, я оказываюсь в ещё большей беде, доктор Холбрук.

Я делаю глубокий вдох, от которого сводит легкие, и слегка вздрагиваю, и это никак не связано с прохладным днем. Орион, как всегда, все замечает. Он проводит рукой по растрепанным волосам, а затем перекидывает ногу через сиденье. Прислонившись к спинке, он протягивает мне шлем.

— Я тебя согрею.

Я вижу провокацию в его взгляде. В психологии закон фигуры и фона смещает фокус нашего внимания, открывая новые перспективы. Например, иллюзия «лица или вазы», когда при отделении объекта от фона возникает совершенно другое изображение.

Чем сильнее Орион фиксирует внимание на мне как объекте своей одержимости, тем сильнее окружающие угрозы размываются, превращаясь в абстрактный фон. Он не видит опасности.

Именно фигура — сам объект — управляет иллюзией.

Но когда его взгляд, как течение, тянет меня за собой, я осознаю, что и мои желания и цели тоже меняются.

Я не могу отвлечься.

Укрепляя свою защиту, я делаю шаг вперед и берусь за шлем.

От его очаровательной улыбки у меня сжимается сердце, а затем он резко дергает за шлем, притягивая меня к себе и сокращая оставшееся расстояние между нами.

Стоя между его раздвинутыми ногами, я неосознанно прижимаюсь рукой к его бедру, и он не напрягается от моего прикосновения. Он протягивает руку и снимает ремешок зонта с моего запястья. Задумчиво осматривает его, поглаживая большим пальцем в перчатке черную стальную ручку, и говорит:

— Хороший зонтик, — прежде чем убрать его в рюкзак.

Я усмехаюсь.

— Немного эгоистично с вашей стороны, доктор Найт, хвалить свои же вещи.

На мгновение его лицо искажается в замешательстве, но тут же он опускает взгляд на мой портфель, говоря:

— Но это не поместится.

Я выпускаю портфель из рук, и он бесцеремонно падает на камень с глухим стуком, который едва слышен из-за бешеного пульса в ушах.

Уверенным движением Орион откидывает мои волосы назад, и я не отшатываюсь от прохлады его перчаток, прежде чем он осторожно надевает шлем мне на голову.

— Черт, это сексуально.

Шлем тяжелый по ощущениям. В ноздри бьёт его пьянящий запах, такой мужской, с нотками океана.

— А ты?

— Мне он не нужен.

— Понятно. Статистика, — говорю я, поправляя шлем, чтобы было удобнее.

— Нет, ты всё меняешь, — произносит он, в его взгляде сквозит нерешительность. — Моя тёмная маленькая аномалия, ты влияешь на слишком много переменных, чтобы предсказать точный исход.

Я хмурю брови, всматриваясь в его настороженное выражение лица:

— Ты ужасно плохо справляешься с тем, чтобы я чувствовала себя в безопасности.

Его низкий смешок отзывается в моём животе трепетной дрожью.

— Обещаю, с тобой на моём байке ничего плохого не случится, — он ловко застёгивает ремешок под моим подбородком, закрепляя шлем. — И всё же я не стану рисковать с тобой.

Тихий вздох вибрирует у меня в груди.

Я верю ему.

Он бросает взгляд на мой брошенный портфель, приподняв брови, и я пожимаю плечами.

— Там ничего важного, — говорю я, за что получаю ещё одну душераздирающую улыбку.

Он снимает кожаную куртку и накидывает её мне на плечи, заправляет шарф внутрь. Куртка легко накрывает моё шерстяное пальто, я просовываю руки в рукава, пока он застёгивает молнию.

У меня есть лишь секунда, чтобы ощутить тепло, а потом он обхватывает меня за талию и без усилий поднимает, усаживая на сиденье. Не отрывая взгляда от моих разведённых ног, он скользит перчатками по моим бёдрам. Его движение не останавливается, пока он не достигает коленей, тогда он мучительно медленно приподнимает край моей юбки, заставляя дыхание замирать, и задирает ткань до середины бёдер.

— Чёрт, не уверен, что смогу следить за дорогой.

Воодушевлённая, я подтягиваю юбку ещё выше и перекидываю ногу через сиденье.

— Просто не оглядывайся.

В глубине меня разливается тягучая боль от того, как он смотрит, пока я сдвигаюсь вперёд по кожаному сиденью. Юбка едва прикрывает край моих трусиков, пока я не подтягиваю полы пальто вперёд.

Он проводит рукой по подбородку, бормочет что-то невнятное и без тени смущения опускает руку, чтобы поправить стояк в чёрных брюках. От этого зрелища внизу живота сжимается сладостная судорога.

— Руки сюда, — командует Орион, указывая на металлическую скобу за сиденьем.

Когда он садится на байк, мне приходится прикусить нижнюю губу, чтобы сдержать звук, рвущийся наружу от тяжёлого ощущения его тела между моих бёдер.

Огненный ток пробегает по моей коже, подталкивая обнять его за талию. Под просторной курткой и от тепла его тела мне становится невыносимо жарко.

Двигатель оживает с рокотом, и все сомнения насчёт того, насколько это опасно, тонут в громовом рёве.

— Чёрт, — шепчу я. Готова поклясться, что он переписал химию моего мозга, потому что от вибрации у меня тут же сжимаются бёдра. Сквозь его рубашку я чувствую, как под моими ладонями напрягаются мышцы пресса.

— Держись, — кричит он, перекрывая шум мотора. — И, Коллинз, не опускай руки.

От этих слов по моим венам разливается жидкий огонь.

Прижавшись шлемом к его лопатке, я крепче обхватываю его, ощущая каждый рельеф напряжённых мышц, когда байк срывается с места.

Мчась с ровной скоростью, Орион объезжает университет, затем сворачивает на главную улицу. Все эти украшения, уже развешанные в преддверии грядущего симпозиума, тяжким грузом оседают в груди, напоминая о времени.

Когда Орион поворачивает на узкую улицу, он протягивает руку назад и сжимает моё бедро, чтобы удержать меня крепче, и внизу живота тут же вспыхивает жаркая волна.

Как только мы выезжаем за городскую черту, все мысли о надвигающихся затмениях и жертвах растворяются, Орион прибавляет скорость. Ветер свистит вокруг, и я радуюсь, что надела высокие до колена сапоги, они защищают от холода. Впервые с тех пор, как я вновь научилась дышать, я целиком здесь, в этом мгновении, и мне безразличен пункт назначения.

Вскоре мы катим по прибрежной дороге. Резкий ветер обдувает наши тела, а рядом раскрывается вид на океан. На закате он прекрасен: серебристые облака окутывают небо мягким туманным сиянием над дымкой, окрашенной в яркие розовые и оранжевые тона. Дальние края переходят в глубокий синий над бескрайними волнами.

Орион разгоняется, и резкий рывок байка будит во мне волнующий, опьяняющий прилив адреналина.

Эйфория.

Я прижимаю ладонь к его груди, впитывая грохочущий ритм сердца, бьющегося под моей рукой. Орион отпускает одну из ручек управления, чтобы накрыть мою руку своей в перчатке, удержать её на месте, а затем крепко сжимает, словно призывая прижаться ещё сильнее.

Дорога впереди огибает высокий утёс. Мы движемся по узкому участку, с одной стороны взмывающая ввысь скала, с другой — океан. Адреналин обжигает камеры моего сердца, и я уже не чувствую ни колючего ветра, ни холодного воздуха… ни даже собственного сердцебиения.

Внезапное осознание пронзает меня дрожью тревоги, и я напрягаюсь, пытаясь уловить тот сбивчивый пульс, что стал ритмом моей жизни. Но чем быстрее Орион гонит байк, тем труднее мне думать о чём-то, кроме его пальца, успокаивающе скользящего по внутренней стороне моего запястья, мягко отбивающего такт на точке пульса.

Вскоре он возвращает руку на рычаг сцепления, плавно переключаясь на пониженную передачу, когда сворачивает на песчаную тропу среди дюнной травы и камней. Он сбрасывает газ, замедляясь ровно настолько, чтобы уверенно проехать по рыхлому песку.

На миг приглушённый звук моего дыхания внутри шлема уносит меня в иное пространство — густое, пропитанное запахом развороченной земли и удушающего винила. Тревога впивается в грудь когтями, клаустрофобия сжимает со всех сторон. Мне отчаянно хочется поднять визор, вдохнуть полной грудью свежий воздух.

Словно почувствовав моё беспокойство, Орион добавляет газу, и паника рассеивается. Он скользит по влажному песку, приближая нас к воде, следуя за линией берега по бескрайнему простору пляжа.

На этот раз, когда он сжимает моё бедро, в этом нет нужды в безопасности. Его палец медленно скользит вверх-вниз, оставляя пылающий след на моей коже. Твёрдое давление его тела между моих бёдер в сочетании с вибрацией посылает по мне жаркую волну возбуждения.

Не знаю, в какой момент моя рука сама собой опускается вниз, но в ту секунду, когда я касаюсь его члена, туго натянувшего ткань брюк, внизу живота вспыхивает острая пульсация.

Смело продвигаюсь дальше, забираясь под пояс его брюк. Мышцы его живота напрягаются, мотоцикл слегка дёргается, прежде чем он вновь берёт управление под контроль.

Что-то безрассудное, пьянящее пульсирует в моих венах, и я решительно прижимаю основание ладони к его твёрдому стояку. В ответ его бёдра рывком подаются вверх, и это движение настолько невыносимо эротично, что я невольно сжимаю колени, прижимаясь к его ногам.

Он резко переключается на пониженную передачу, и мое сердце замирает вместе с рывком мотоцикла. Затем мы замедляемся и останавливаемся. Он резко вдыхает, напрягая спину, и я чувствую, как он трется об мою руку.

Спустив ноги на утрамбованный песок, он резко газует, упираясь задним колесом в землю и фиксируя мотоцикл на месте. Глушит двигатель, и в ушах у меня звенит от внезапной тишины, которую нарушает глухой ритмичный шум волн. Орион обеими руками тянется назад и хлопает меня по бедрам.

— Оттолкнись.

Его хриплый, грубоватый голос обжигает мои чувства. Не успеваю я дотянуться до края сиденья, как он резко разворачивается. Одной рукой обхватывает меня за поясницу, другой хватает за бедро и с настойчивой силой перетаскивает к себе на колени.

Вынужденная оседлать его, я вцепляюсь в его плечи, подстраиваюсь, и тут же ощущаю недвусмысленное, твёрдое давление под собой.

Его предплечье ещё крепче сжимает мою поясницу.

— Чёрт возьми, Коллинз. Ты что, хочешь, чтобы я оттрахал тебя прямо на этом байке, — в его резком тоне нет вопроса. Это уверенность. Предупреждение.

Я тянусь вверх, чтобы расстегнуть ремешок на шлеме, но Орион хватает мою руку и прижимается лбом к визору.

— Не надо, — выдыхает он. — Мне до боли хочется тебя поцеловать.

Тихий всхлип срывается с моих губ.

— Я бы не стала тебя останавливать, — шепчу я, подкрепляя слова нарочитым движением бёдер.

Он ругается сквозь зубы и отстраняется ровно настолько, чтобы поднять мой визор. Его бирюзовые глаза пронзают меня взглядом, полным такого неистового желания, что у меня перехватывает дыхание. Отчаяние в этом взгляде говорит то, что он сам не решается произнести: он сдерживает себя.

Я выдыхаю, прежде чем вновь повторить то, что твердила ему не раз — с той самой ночи в обсерватории:

— Ты не причинил мне боли, Орион.

— И не причиню, — отвечает он. Его горло сжимается от тяжёлого глотка, в прищуренных глазах, в каждой черточке лица отпечатана боль.

Напряжённая тишина сковывает нас в этом мгновении.

Затем, медленно, он расстёгивает ремешок шлема, бережно снимает его и швыряет на песок, словно эта вещь утратила значение. Его руки скользят под кожаную куртку, находят мои бёдра, сжимают их с собственнической силой.

— Я просто хочу держать тебя вот так, — говорит он, и в горле у меня встаёт ком от той искренности, что звучит в его голосе.

Я на миг закрываю глаза.

Сосредоточься на объекте.

Лёгкое натяжение шарфа возвращает мой взгляд к нему, он стягивает полупрозрачную ткань, обнажая мою шею. Его пальцы в перчатках скользят по едва заметным синякам, оставшимся от его галстука. Он уже не раз внимательно изучал бледнеющие отметины, которые сам же оставил.

Я задерживаю дыхание, наблюдая, как меняется выражение его лица. Тень пробегает по его глазам, и я читаю в них страх. Страх того, что может случиться, если он зайдёт слишком далеко. Если потеряет контроль.

Я давлю на него, осмеливаясь спросить:

— Как часто ты позволяешь себе потерять контроль?

— Господи… — он резко выдыхает. — Не сегодня, доктор Холбрук, — произносит он твёрдо и непреклонно.

— Вы не можете это игнорировать, доктор Найт, — возражаю я, чувствуя себя куда менее уверенно, чем звучит мой голос. — Ты выбираешь места для наших сеансов, но мы всё ещё здесь ради этой цели, не так ли?

Он отпускает шарф, проводит рукой в перчатке по взъерошенным ветром волосам.

— Никогда не позволяю, — признаётся он. Я приоткрываю рот, а он приподнимает бровь: — Ты думаешь, я вру.

— Нет, — быстро качаю я головой. — Просто… учитывая частоту твоих навязчивых мыслей, я ожидала другого ответа.

Его язык скользит по губам, а взгляд пылает такой страстью, что может соперничать с захватывающей дух глубиной красок океана.

Под этой красотой бурлит опасное течение.

Вот каково это — утонуть в океане его глаз, попасть в этот сине-зеленый шторм, все глубже погружаться в бесконечный водоворот.

Из глубины его груди вырывается стон, и грубая вибрация отзывается жгучим трением между моих бёдер.

— Это не принесёт удовлетворения, Коллинз, — произносит он. Его руки мягко убирают мои растрепанные пряди за уши, затем замирают по обе стороны моего лица. — Я просыпался, трахая свою кровать, после того как мне снилась ты, и все равно заставлял себя остановиться. Я знаю, что никакое дешевое удовольствие не сравнится с тем, что я испытываю с тобой по-настоящему.

Жаркий румянец опаляет мою кожу от его признания. По идее, это должно звучать грубо, но то, как Орион не умеет сдерживать свои мысли, делает его честность… уязвимой, и оттого ещё более возбуждающей.

— Может, ты готов снова попробовать экспозиционную терапию, — говорю я, слегка отстраняясь. Его руки опускаются, находят опору на моих коленях, а пальцы уютно устраиваются в углублениях под ними. — Но на этот раз — постепенно. Всего лишь…

— Одного раза мне никогда не хватит, — говорит он, и его голос едва слышен за шумом волн. — Я только сильнее захочу тебя, и это сведёт меня с ума, ангел.

Сердце в груди бьётся отчаянно, словно пойманная птица в клетку. По привычке я прижимаю ладонь к грудине. Орион наблюдает за мной, слишком пристально, с любопытством.

Он поднимает руку, пальцами скользя по линии моего подбородка, нежно следуя по контуру горла. Ощущение дразнящее, оно спорит с жёсткой лаской кожи перчатки. Голод в его взгляде прожигает, пока он продвигается дальше, к воротнику моей блузки. Его рука замирает прямо возле моей.

Когда он начинает расстегивать верхнюю пуговицу, от страха у меня учащается пульс.

Я рефлекторно отстраняюсь, напрягаясь всем телом.

Он облизывает губы, плотно их смыкая. Его волосы развеваются на ветру, а в пристальном взгляде читается вопрос.

— Перчатки, — понимающе говорит он, и я просто киваю, соглашаясь с его доводами. — Хм-м, — его руки скользят по моим бедрам. — Может быть, не только мне пойдет на пользу небольшая экспозиционная терапия.

Орион проводит ладонями по моим обнаженным бедрам, и контраст между грубой кожей и его нежными прикосновениями нервирует меня. Беспокойство смешивается с предвкушением, когда его хватка становится крепче.

Его большие пальцы останавливаются на чувствительных сгибах моих бедер, и я, затаив дыхание, непроизвольно подаюсь к нему. Он бормочет под нос какое-то ругательство, проводя большим пальцем в перчатке по кружевному шву моих трусиков.

Моя дрожь от страха возбуждает его. Я чувствую, как он напрягается подо мной, становясь невероятно твердым, как он инстинктивно приподнимает бедра, усиливая боль.

— Блять, — ругается он и одним отчаянным движением задирает мое колено выше, впиваясь пальцами в бедро.

— Орион… — выдыхаю я, хватаясь за его предплечья.

— Мне нужно почувствовать, как ты кончаешь, — говорит он низким, резким тоном, в котором слышится требование. Не желание, а потребность. — Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем наблюдать, как ты извиваешься в моих руках.

От неистового желания в его взгляде у меня перехватывает дыхание, и я уже не могу сопротивляться. С прерывистым выдохом я убираю руки, и это едва заметное движение дает ему разрешение.

Он обнимает меня свободной рукой за талию и осторожно просовывает палец под резинку моих трусиков. Между бёдер проскальзывает холодок, делая моё возбуждение очевидным.

Его взгляд прикован к моему, он держит меня в плену так же крепко, как и рука, упёртая в мою спину. Его палец медленно проскальзывает под тонкую преграду ткани, и вот уже грубая кожа перчатки касается меня. Он круговыми движениями обводит подушечкой пальца мой центр, и внезапный всплеск тревоги выбивает воздух из моих лёгких.

Мой живот напрягается, я хватаюсь за его бицепсы, собираясь с силами...

— Дыши, Коллинз.

В ответ на его ободряющие слова я резко вдыхаю, медленно выдыхаю, и тут он входит в меня, лишая возможности сделать следующий вдох. Мои мышцы напрягаются от внезапного вторжения. Из его груди вырывается стон, когда он погружает палец в перчатке глубже, прижимая большой палец к клитору.

— О боже… черт, — это горячее признание срывается с его губ, когда он замирает внутри меня. Я чувствую его сдерживаемую дрожь так же, как ощущала натяжение галстука, затянутого на моей шее.

— Я в порядке, — говорю я, чтобы успокоить его, и слегка покачиваю бедрами, побуждая его к действию. В его глазах вспыхивает что-то голодное и безрассудное.

— Черт. А я не в порядке, ангел, — произносит он, прежде чем его рука скользит по моей спине к затылку, пальцы зарываются в мои волосы, и я выгибаюсь навстречу ему. Затем он отстраняется и входит в меня еще глубже, отчего по моей коже пробегает ток.

Я пытаюсь контролировать дыхание, пока его движения становятся все более резкими и бесконтрольными, усиливая страх, который вот-вот поглотит меня от грубых прикосновений искусственной кожи. Прикусываю нижнюю губу, и это действие лишает его еще одной меры контроля. Его глаза темнеют от неприкрытого желания, когда он вводит еще один палец. Он заполняет меня, исследует, доводит до исступления.

— Черт возьми, Коллинз, ты пиздец какая тугая... — он замолкает, закрыв глаза, и от него ко мне устремляется мучительный поток желания. Он трахает меня пальцами, растягивая. Вынимает их, чтобы войти еще глубже и жестче. Превращает низкий, ноющий жар в пульсацию.

Его ритмичные движения разжигают пламя в моей груди, сжигая каждый нерв. Под его курткой меня окутывает удушающая волна тепла, я дёргаю шарф, пытаясь ослабить его. Соски напрягаются под сдвигающейся тканью блузки, дыхание становится прерывистым. Хищный взгляд Ориона приковывается к синякам на моей коже, а его бёдра непроизвольно подаются вверх в поисках облегчения.

— Скажи, что ты чувствуешь, — требует он. — Скажи, что тебе нравится, — его большой палец скользит по моему клитору, заставляя меня задыхаться и посылая по спине обжигающую волну возбуждения.

— Это слишком… но не останавливайся, — выдыхаю я между словами. — Боже, Орион… сними перчатку. Дай мне почувствовать тебя.

— Черт, ангел. Не искушай меня, — все его самообладание улетучивается. Тихий стон, вырвавшийся из моего рта, доводит его до исступления, и из его горла вырывается звериный рык, когда он безжалостно проникает в меня все глубже.

— Я хочу тебя… — эти слова слетают с моих дрожащих губ, и я потрясена тем, что говорю это всерьез. В этот момент, полный страсти и ощущений, я хочу Ориона так, как никогда даже не представляла.

— Я же здесь, — он отвечает резким, властным толчком, его хриплый стон словно наждак скользит по моей коже. Каждый этот непристойный звук отзывается в моих нервах. Ловкие пальцы, которые тщательно настраивали инструменты, виртуозно порхали по клавишам фортепиано, теперь умело скользят внутри меня, вызывая ту самую глубокую, отчаянную боль.

Мои внутренние мышцы сжимаются вокруг него, пульсируя в лихорадочном ритме. Ноги дрожат, невольно обхватывая его талию. О боже, он заявляет на меня права прямо под открытым небом, отмечает меня, словно одну из своих сцен под бескрайним сводом небес — я совершенно беззащитна. И если бы он захотел сломать меня, как одну из своих жертв, я была бы не в силах его остановить.

Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от страха, мерцающего на периферии сознания, от призрачного ощущения давления и болезненного, разрывающего проникновения…

— Открой глаза, — командует Орион. — Посмотри на меня. Оставайся со мной, — инстинктивно я подчиняюсь, цепляясь за его бирюзовые оттенки. — Дыши, Коллинз. Вот так, детка. Ты выдержишь, ради меня… Блять, — от его грубого одобрительного стона мои мышцы сжимаются.

Я выгибаюсь, прижимаясь к нему всем телом, бесстыдно двигая бедрами. С яростным проклятием он прижимается губами к моей груди, впиваясь зубами в блузку, словно пытаясь ее разорвать. Отрывает пуговицу, выплевывает ее, а его глаза горят от желания. И от этого взгляда — такого дикого, необузданного — у меня учащается пульс.

Толика страха просачивается сквозь нарастающее удовольствие, заставляя меня дрожать всем телом. В его глазах мелькает что-то угрожающее. Он наслаждается моим страхом. Он разжигает в себе первобытную страсть, безжалостно и собственнически проникая в меня пальцами, умело лаская мой клитор большим пальцем. От этой стимуляции по моим венам разливается жар, тело дрожит от его неумолимых прикосновений.

Мои бёдра горят, когда он обводит кругом мой центр, а затем глубоко проникает. Из моего горла вырывается сдавленный вскрик. Под кожей вспыхивает колючий жар; я ощущаю, насколько я влажная, скользкая, как сжимаю его пальцы, которые погружаются в меня в рваном, отчаянном ритме, вторя сбившемуся биению сердца.

И я кончаю слишком быстро, пока сердце бешено колотится в груди. В пояснице нарастает ноющая боль, и я упираюсь руками в перекладину позади себя, выгибаюсь назад, двигаю бедрами в поисках разрядки и сжимаюсь вокруг него.

— Боже, черт, ты просто идеальна. Вот так… — его стон вырывается сквозь стиснутые зубы. — Трахай меня, пока не кончишь, ангел, — его голос срывается на гортанный звук. — Я хочу почувствовать, какой тугой и влажной становится эта пизда для меня.

— Боже... у тебя... совсем нет тормозов... — выдыхаю я со стоном.

— Никаких, — рычит он, вцепляясь в мои волосы и запрокидывая мне голову. — Хочешь услышать, какие грязные мысли ты у меня вызываешь, скворчонок? Хочу, чтобы ты кончила так сильно, чтобы в твоей голове навсегда осталось только это — как я вхожу в тебя, как наполняю твою сладкую киску. Ты принадлежишь мне. Только мне.

Его грязные слова пробуждают во мне что-то тёмное и запретное. Каждое из них — как клеймо на моей коже, как обещание, которого я отчаянно жажду. Обещание забыть.

— О, черт... о боже, — мои бедра двигаются в такт с грохочущими волнами, разбивающимися о берег, сливаясь с жаром, который разгорается все сильнее в его глазах. — Орион, боже… еще. Черт, пожалуйста, не останавливайся.

И это все, что нужно.

— Господи, черт возьми, Коллинз, — хриплый стон вырывается из его груди, когда он обхватывает меня рукой за спину, прижимая к себе, и водит пальцами в неослабевающем желании заставить меня развалиться на части, подталкивая к освобождению каждым сокрушительным движением.

Его губы опасно близко к моим, они заглушают мои прерывистые стоны.

— Блять, я в жизни не видел ничего сексуальнее тебя, — шепчет он мне в губы.

Он подводит меня к самому краю, заставляя задыхаться от предвкушения. Мой оргазм остаётся недосягаемым, тело вот-вот содрогнется.

— Я хочу, чтобы ты кончила для меня, ангел, — грубо требует Орион. — Прямо сейчас. Кончи на мои пальцы.

Туман над водой стелется вместе с приливом, сумерки окутывают нас пеленой уединения, позволяя Ориону заявлять на меня свои права пылкими словами и уверенными движениями, дразня меня до тех пор, пока я не начинаю дрожать и не растворяюсь в его объятиях.

Чем крепче он сжимает меня, тем сильнее я жажду этой хватки, которая позволяет так легко сдаться. Точно так же он прижимал меня к себе, не давая пошевелиться, пока темная неизвестность надвигалась на нас, но я была в безопасности в его объятиях. Он гасит во мне этот вечный конфликт «бей или беги», и вдруг всё становится одним огромным, всепоглощающим…

— О, боже мой.

…чувством.

И он точно чувствует, что мне нужно, рукой обвивая мое тело. С моих губ срывается мольба, я задыхаюсь и не сдерживаюсь:

— Схвати меня крепче.

Он смотрит мне в глаза с такой страстью, что у меня сжимается сердце, а потом его объятия становятся еще сильнее, и каждое ритмичное движение становится все жёстче. Мой пульс учащается, а боль отдается глубоко под ребрами. Но эта боль живая.

Его большой палец водит по моему клитору, и с каждым движением трение высекает искры, разрывая меня на части, словно его музыка, пока эта изощренная боль не тянет низ спины, не опаляет внутреннюю сторону бёдер и не разливается огнём по тазу, в том месте, где его палец двигается сильнее, пока моё тело бесстыдно трётся об его.

Его греховные движения ускоряются, подгоняя меня к краю. Вспышка невыносимого наслаждения раскрывается внутри, и оргазм пронзает меня насквозь. Это блаженство, которое невозможно вынести.

Орион удовлетворённо стонет, когда я плотно сжимаюсь вокруг него. Он не останавливается, продолжая вести меня за грань наслаждения, забирая каждый пульсирующий отголосок удовольствия.

Наши тяжёлые вздохи сливаются в единое дыхание, тишину разрывает грохот волн и отрывистый стук сердец.

Орион не спешит отстраниться, его пальцы остаются внутри меня, словно он пытается запомнить это ощущение сквозь кожу перчаток. На его лице мелькает насторожённое выражение.

Я облизываю губы, его взгляд жадно следит за движением моего языка. Из его горла вырывается сдавленный звук, прежде чем он высвобождается, заставляя меня судорожно вздохнуть.

Он проводит кончиком пальца по моим приоткрытым губам, слегка касаясь языка. Его глаза вспыхивают ярче, пока он медленно вращает пальцем. Мучительный взгляд, полный вожделения и жажды, пронизывает меня насквозь, я ощущаю этот странный, пьянящий вкус — сплетение нашего желания и прохладной кожи перчатки.

Он издает звук, похожий на стон измученной души, низкий, вибрирующий, оставляющий след на моей коже, когда его рука наконец опускается. В последний миг я вижу отблеск невысказанной боли в его глазах, и тут же его пальцы впиваются в мои бёдра.

— Боже, черт возьми, — стонет он, с силой притягивая меня к себе и прижимаясь ко мне всем телом. — Ты такая чертовски идеальная, что мне страшно от того, как хорошо. Просто идеальная, черт возьми, симметрия между нами... я теряюсь в тебе, скворчонок.

Орион накидывает на меня свою куртку, чтобы защитить от океанского ветра, и прижимается лбом к моей груди, тяжело дыша.

Мое сердце болезненно сжимается.

Мы сидим так, обнявшись, а волны разбиваются о берег, отступая все дальше. Его пальцы постукивают по моей пояснице, успокаивающий ритм эхом разносится по моему позвоночнику. Ветер хлещет по нашим дрожащим телам, адреналин медленно спадает, и я разрываюсь на части, не в силах вымолвить ни слова.

Я тяжело сглатываю, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, чтобы найти слова. Но не говорю ему о хаосе, который он оставил в моей голове. Не признаюсь, до какой степени он меня уничтожил — безвозвратно, без шанса на восстановление.

— Твоё сердце колотится, — внезапно произносит он. Затем, отстранившись, он смотрит на меня, его яркие глаза блестят от удовольствия, как будто мне и не нужно ничего говорить.

Он крепче обнимает меня, прижимая к себе, и отклоняется назад. Перекидывает ногу через сиденье и легко спрыгивает на землю, еще мгновение удерживая меня в объятиях, пока я цепляюсь за его бедра, а потом опускает мои ноги в сапогах на песчаную землю.

Я смотрю на него, а он одаривает меня своей пленительной улыбкой.

— У тебя в глазах золотые крапинки, — замечает он.

Я опускаю голову и быстро моргаю, чтобы не встречаться с ним взглядом. Нежность в его голосе глубоко ранит меня.

— Почему я единственная, кому ты позволяешь так близко к себе подходить? — спрашиваю я, скрывая дрожь в голосе за содроганием тела.

Орион приподнимает мое лицо, положив ладонь мне на шею.

— Потому что ты успокаиваешь хаос в моей голове, — признается он с неприкрытой уязвимостью в голосе.

Я стараюсь дышать ровно, надеясь, что он не почувствует мой учащенный пульс сквозь перчатки. От его пристального взгляда мне снова хочется опустить голову, и я жалею, что на нем нет очков, была бы хоть какая-то преграда между нашими взглядами. Я заправляю растрепанные ветром волосы за ухо, но ветер снова бросает пряди мне в лицо.

— И должен признать, — в его голосе пробивается игривая нотка, — это работает особенно прекрасно, когда я слышу те восхитительные звуки, что срываются с твоих губ.

По моей спине пробегает волна жара, и я криво улыбаюсь. Очаровательно подмигнув, он наконец отпускает меня и направляется к плещущейся воде, оставляя меня с ноющей болью под ребрами. Я обнимаю себя руками, плотнее кутаясь в его куртку, чтобы согреться.

Орион молча стоит ко мне спиной и смотрит на океан, наблюдая, как последние лучи солнца опускаются за темнеющий горизонт.

Пеликаны летят низко, их черные силуэты рассекают небо над бурлящим океаном. Под моим ботинком что-то хрустит, и я опускаюсь на корточки, чтобы поднять сломанный кусочек спиральной ракушки.

Сжимая в руке зазубренный осколок, я мысленно возвращаюсь в другую ночь, к другому океану. Чувствую, как нарастает напряжение, когда ревущий прибой обрушивается на берег, а над головой мерцают звезды. Отчаяние сдавливает мне грудь, как и тогда, когда я стояла на месте преступления, которое навсегда изменило мою жизнь.

Я провожу большим пальцем по запястью.

Раз. Два. Три.

В нескольких шагах от меня Орион медленно снимает черную кожаную перчатку с левой руки. Я забываю о разбитой ракушке и подхожу ближе.

Я уже видела его руки, когда он играл на пианино или настраивал телескоп, но только с безопасного расстояния. Теперь я останавливаюсь, разрываясь между жгучим любопытством и опасениями, что он может не отдавать себе отчета в своих действиях.

Но я не могу отвести взгляд, рассматривая замысловатые чернила на тыльной стороне его ладони, заштрихованные линии и изящные рисунки. Кажется, там изображен воробей или...

У меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю его ласковое прозвище.

Скворчонок.

Меня обдает жаром, пульс учащается, а в груди сжимается.

Я сглатываю ком в горле, скользя взглядом по узорам из звезд и планет, вплетенным в рисунок, по нацарапанным буквам и непонятным знакам. Затем я замечаю бледный синяк на его костяшках — след от удара кулаком по динамику.

Орион опускается на корточки, волны плещутся у его ботинок. Он неторопливо проводит голыми кончиками пальцев по поверхности отступающей воды.

— Ты никогда не рассказывал мне, каково это для тебя, — говорю я, держась на расстоянии.

Он оглядывается через плечо, и угасающие лучи света смягчают черты его лица. Если он впускает меня в свою жизнь, я хочу стать еще ближе.

— Каково это для меня, — повторяет он, словно понимая, что я имею в виду его фобию.

Он делает глубокий вдох.

— Будто ты смотришь на луч солнечного света и замечаешь, что в воздухе кружатся пылинки, и на мгновение тебя охватывает ужас. Потому что вдруг ты понимаешь, что эта материя повсюду, вокруг. Ты дышишь ею. Она заполняет твои легкие, душит тебя, — его взгляд устремлен на туманный горизонт. — Но затем свет меняется, и ты снова оказываешься в тени. Тебе становится легче, потому что не нужно постоянно быть начеку.

Он встает и поворачивается ко мне. Взгляд у него мрачный, затравленный.

— Я никогда не забываю об этом.

Под грудью разливается острая боль, как напоминание о моей собственной невольной тюрьме.

— Наверное, утомительно жить в таком постоянном напряжении, — мой голос смягчается.

Несмотря на то, что он мужчина внушительный, его улыбка такой грустной, почти вымученной.

— Иногда, — грубо говорит он. — А потом на берегу оказывается чертовски сексуальная женщина терапевт, и когда ты смотришь ей в глаза, то слышишь самую прекрасную, меланхоличную песню. На этот краткий миг суровый свет меркнет, и ты можешь вздохнуть полной грудью.

В глазах щиплет. Я быстро моргаю, чтобы смахнуть слёзы, и виню в этом солёный ветер. К счастью, Орион отводит взгляд в сторону темнеющего горизонта, и я сую руку в карман его куртки в поисках чего-нибудь, чем можно вытереть лицо...

И натыкаюсь на что-то твердое.

Повернувшись спиной к ветру, я достаю круглый предмет. Как только вижу латунное устройство с вращающимися циферблатами и пластинами, я инстинктивно понимаю, что именно из этого предмета была найденная мной улика.

Кровь в моих ушах шумит так же громко, как ветер. Я достаю телефон, фотографирую, быстро протираю латунь, чтобы убрать отпечатки и загрязнения, и кладу прибор обратно в карман.

Когда я снова поворачиваюсь к Ориону, он зачерпывает океанскую воду голой ладонью. Медленно поднявшись, он поворачивается ко мне.

— Протяни руку.

От нервного напряжения у меня учащается пульс, но я подхожу ближе, не обращая внимания на то, что вода заливает мои сапоги.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, оттягивая рукав и протягивая ему руку.

Орион протягивает свою руку поверх моей, так близко, что я чувствую жар его кожи. Он наклоняет ладонь, и вода переливается, заполняя хрупкое пространство между нами. Его губы изгибаются в натянутой улыбке.

— Вода — это не просто вещество, — говорит он, — это квантовый танец. Молекулы вибрируют, стремясь к соединению, — он приковывает меня взглядом. — Не двигайся.

Он осторожно проводит кончиками пальцев над капельками воды на моих костяшках, поднимаясь по тыльной стороне пальцев — не касаясь, но пробуждая ток, пробегающий по нервам.

— Такое ощущение, что ты меня трогаешь, — говорю я, слегка задыхаясь.

— Никакое расстояние не прервёт энергетический обмен между нашими телами, — его горячий взгляд окутывает меня пламенем. — Солёная вода — идеальный проводник. Заряженные частицы создают мост, по которому перетекает электричество между нами, — его голос становится ниже, хрипловатым. — Движение, тепло, трение — всё это возбуждает нервы. Вот что такое прикосновение на самом деле.

От его почти осязаемого прикосновения и свирепого голоса по моей коже пробегает дрожь. Я задерживаю дыхание, пораженная контрастом размера его руки по сравнению с моей. Вижу и почти чувствую, как его длинные пальцы скользят по моей коже.

И вот солевой раствор и молекулы образуют связь. Якорь. Ту самую невозможную связь, которую я так стремилась создать.

Мой взгляд скользит по красивым чернильным линиям на его руке, и мне отчаянно хочется спросить, что они означают, но я сдерживаюсь. Не потому, что не хочу узнать его получше. А потому, что если узнаю, то мне будет еще сложнее сделать то, что я должна сделать.

Его пальцы приближаются, напряжение нарастает, словно он осмеливается сократить последнее расстояние между нами. В этом интенсивном пространстве каждый нерв гудит от предвкушения, тоски, стремления к моменту, когда наши тела соприкоснутся.

Моя рука начинает дрожать, а когда капли воды испаряются, рука Ориона опускается. Его близость угасает, как последние отблески угасающего за горизонтом солнечного света.

— Мне просто нужно было узнать, каково это, — признается он хриплым голосом. Невысказанное «только один раз» повисает в воздухе, вызывая острую боль между ребрами.

Желание протянуть руку и коснуться его становится невыносимым.

Он рассеянно проводит большим пальцем по костяшкам, и я снова обращаю внимание на синяки под его глазами. Ветер треплет его волосы, обнажая глубокий шрам на лбу. Суровое напоминание о боли, которую я иногда вижу в его глазах.

Все эти едва заметные детали делают его таким, какой он есть.

До боли реальным. Прекрасным. Опасным.

Иногда невозможно понять, как Орион может убивать так безжалостно и методично — выслеживать своих жертв, вскрывать их черепа. В такие моменты, как сейчас, грань между человеком и чудовищем стирается, и я могу разглядеть тень того, кем он когда-то был.

Его прежнего...

И того, что могло бы быть у нас.

До того, как я испустила последний вздох. До того, как он совершил свое первое убийство.

Слова Прескотта всплывают в моей памяти, отдаваясь болью в груди, когда над водой прокатывается низкий рокот, заставляя меня задуматься о том, насколько глубоки раны Ориона.

Он бросает взгляд на надвигающиеся облака.

— Нам нужно возвращаться.

— Нужно, — тихо соглашаюсь я. — Пока не настигла буря.

Я опускаю взгляд, складываю руки на талии, позволяя его кожаной куртке защитить меня от непогоды, и вдруг чувствую себя такой хрупкой перед бурей, которую он поднимает вокруг и внутри меня.

Пока звезды меркнут в сгущающейся ночи, а убывающая луна освещает небо, он отходит от кромки воды, натягивая перчатку. Какая-то часть меня скорбит о потере его близости, почти осязаемой.

Закон фигуры и фона используется для того, чтобы отделить объект от размытого фона и сфокусироваться на самом важном.

Мой взгляд скользит по его впечатляющей фигуре на фоне громового неба с серыми тучами и угасающим светом, пытаясь сфокусироваться на нем, пока фон размывается, а солнце скрывается за туманной далью.

В нарастающей грозе чувствуется напряжение, дыхание замирает, давление нарастает. Наступает ожидание, когда лопнет натянутая струна.

Прежде чем подойти к нему возле мотоцикла, я зачерпываю горсть песка с осколками ракушек. Грубые песчинки струятся сквозь пальцы, будто ускользающее время, — неуловимое, неумолимое. Каждый его миг оставляет после себя шрамы, словно выгравированные на душе.

Время жестоко в своей необратимости. Но память — ещё более суровый судья: она хранит эти шрамы, не позволяя им исчезнуть.

И согласно его собственной науке, в единственном времени, которое имеет значение — в настоящем — Орион подчиняется одержимости. Даже когда он борется с этой тёмной тягой, чудовище всегда одерживает верх.

Я видела последствия.

Никакое время не ослабит жажду мести.

Месть течёт в моей крови, в той самой крови, что неправильно струится сквозь огрубевший желудочек больного сердца.

Если я потеряю это сердце из-за Ориона, рана будет глубокой. Но…

Оно и так жёсткое, избитое, покрытое рубцами.

Аритмичное биение повреждённой мышцы заглушает любые угрызения совести за то, что я собираюсь сделать. Скоро Орион покинет Стоунхерст. Его исследования останутся без присмотра.

К тому времени, как он вернётся, меня уже не будет.

Наибольшей пустотой во Вселенной является Сверхпустота Волопаса. Её протяжённость — 330 миллионов световых лет; это пространство, практически лишённое материи. Великое Ничто.

Данная космическая аномалия обладает столь колоссальными размерами, что выходит за рамки обыденного понимания. В области, где, согласно ожиданиям, должны располагаться тысячи галактик, есть лишь малое их число, рассеянное подобно угасающим искрам на фоне безграничной тьмы. Это служит суровым напоминанием: Вселенная обладает способностью к стиранию. Забвение — не абстрактное понятие, а реальное место. Это пустота.

— Доктор Орион Найт, лекция по астрофизике