ГРАВИТАЦИОННЫЕ ВОЛНЫ

Наш земной шар и есть сумасшедший дом вселенной.

— Вольтер

КОЛЛИНЗ

Петля затягивается все туже, перекрывая мне доступ воздуха. Паника прорывается сквозь мое зыбкое ощущение реальности, все глубже погружая меня в пространство, из которого я никогда не смогу выбраться.

Окружающие звуки нагоняют ужас и в то же время кажутся странно прекрасными. Низкий, тяжелый бас пробирает меня до костей. Высокие ноты щекочут нервы. Каждый ритмичный удар нарастает и затихает, а эхо, отражающееся от каменных стен, будто создает мою личную камеру страха, заставляя сердце болезненно сжиматься.

Темная обсерватория исчезает. Соленый запах океана сменяется землистым запахом почвы, ее зернистой текстурой, ощущаемой на зубах. Ужас растекается по моим венам, как смола, густая и ядовитая.

Прижавшись ладонями к вибрирующим стенкам динамиков, я с трудом втягиваю в себя воздух. Темнота слишком плотная, запах виниловой пленки слишком сильный.

Это не по-настоящему.

Раз. Два...

Я зажмуриваюсь от нарастающей тревоги, не в силах выбраться из этого ада.

Передо мной открывается портал в жестокое прошлое, и я погружаюсь в него все глубже, ощущая ужасающий момент, когда с меня срывают одежду, когда твердый пол упирается мне в лопатки, а сверху наваливается тяжелое тело. Под ногтями у меня скапливаются занозы, я скребу и царапаю пол, скрежещу зубами, пока на язык не попадает вкус меди.

Острая боль пронзает мою грудную клетку.

Мое тело застывает, сердце бешено колотится в груди в такт оглушительному хору, пока я не начинаю задыхаться от недостатка кислорода. Затем, к счастью, хватка на галстуке ослабевает.

Я рефлекторно делаю глубокий прерывистый вдох.

Тяжелое дыхание Ориона обдает мою макушку.

— Скажи, чтобы я остановился, — во второй раз требует он. В его голосе почти слышится отчаяние, как будто он изо всех сил сдерживается.

И срывается.

Голова кружится, я прижимаюсь лбом к прохладной сетке, и вибрация от звука странным образом успокаивает меня. Его музыка — один из его секретов, часть его самого, которой он ни с кем не делится.

И все же он поделился этим со мной.

Собравшись с духом, я поднимаю голову и делаю размеренные вдохи, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Под ребрами разливается боль. Но это движение в сочетании с громким стуком возбуждает, соски твердеют, и, несмотря на протест тела, по коже пробегает жар.

— Коллинз… — он произносит мое имя с неприкрытой яростью в голосе. Его слова будто отдаются у меня там, между бёдер, и от этого внутри всё горит.

И что-то порочное пробуждается в моей душе.

Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие упрямой, обиженной яростью, которая придает сил моим следующим словам.

— Орион. Игры с дыханием и мрачная музычка — это не так уж страшно, — чтобы подчеркнуть свои слова, я выгибаюсь и развратно трусь о динамик, издавая стон, пока звуковые волны ласкают мой клитор.

Он яростно стонет и проклинает меня, прижимаясь всем телом. В темноте я представляю, как напрягаются его рельефные мышцы. Его тело дрожит от неутоленной страсти.

— Чёрт побери, в тебе столько огня. Хочешь сразиться со мной, маленькая лучница?

Одно только это предположение будоражит мою кровь. Где-то глубоко внутри разгорается уголек, разжигая пламя, готовое вспыхнуть и дать отпор — хотя бы в этот раз.

Но есть страх быть поверженной. Пойманной. Это вечный выбор между сопротивлением и бегством.

От осознания опасности у меня перехватывает дыхание, и я тяжело сглатываю, чувствуя, как шелковый галстук скользит по шее.

Наш организм способен сохранять память о травмирующих событиях, и малейший намек на опасность запускает реакцию «бей или беги». Но мое тело…

Просто замирает.

Если я не буду двигаться — даже дышать — все быстро закончится.

— М-м-м. Вот оно, — хрипит Орион, подстраиваясь под мое тело так же, как под музыку. — Этот восхитительный вкус страха и ярости. Черт возьми, ты хочешь немного побороться. Вот так я тебя смогу уничтожить... — он дергает меня за галстук сильнее. — Блять. Не сопротивляйся, Коллинз. Я сам не знаю, на что способен.

В его голосе звучит неприкрытая честность, его самообладание на грани срыва, он изо всех сил старается не причинить мне вред.

У каждого организованного убийцы есть свой спусковой крючок, нечто, что толкает его за грань. А раскрыть триггер Ориона — тонкое искусство. Нужно сыграть на подавленной сексуальной агрессии, не разрушив при этом его и без того слабеющий контроль над импульсами.

Искусство манипулирования — это не применение силы, а едва заметное натяжение нити до тех пор, пока она не порвется.

Я зажмуриваюсь, с ужасающей уверенностью понимая, что, если выпустить монстра на волю, его уже не остановить.

— Даже если я буду умолять тебя остановиться, — шепчу я, облизывая пересохшие губы, — не сдерживайся.

— Боже, Коллинз, — говорит он с грубой нежностью в голосе, — ты понятия не имеешь, о чем просишь, — его твердый член упирается мне в задницу. — Ты доводишь меня до этой одержимости. За это я хочу сделать с тобой немыслимые вещи… греховные.

Его откровенные слова обжигают меня, как клеймо, как обвинение.

— Как довожу? Например, говоря, какая я мокрая? — говорю я, бросая вызов этим темным желаниям. — Если только ты не хочешь сам проверить…

Он издает мучительный звук, низкий и гортанный. Вибрация пробегает по моей спине, вызывая дрожь. Он прижимается ко мне всем телом, непроизвольно толкаясь бедрами в поясницу.

— Не искушай меня, ангел, — рычит он мне в плечо.

Моя кожа пылает, внизу живота разливается тепло, по венам струится запретный жар. На моих губах мелькает улыбка. Осознание, что я беру верх над Орионом, возбуждает сильнее, чем любые прикосновения.

Играть с его извращённой жестокостью — чистое безрассудство. Но он выстроил вокруг себя крепость в этой обсерватории. Здесь его стены столь же высоки, как шпили Стоунхерста.

Он замкнут, сдержан, дисциплинирован.

Но я видела, что таится под этими холодными каменными глыбами. Он охотится, когда порыв уже невозможно сдержать. Я знаю, на какую дикую расправу он способен, и мне надоело долбить этот камень.

Я хочу, чтобы его стены рухнули.

Глубокий рокот вибрирует в его груди, и тут же галстук сдавливает шею, я напрягаюсь всем телом. Нахожу в себе остатки ярости, погребённой под страхом, и с каждым вдохом раздуваю их в пламя.

Я будто краду каждый вдох с того самого рокового момента.

Его звериный рык — последнее предупреждение, прежде чем галстук резко натягивается.

Я запрокидываю голову и изо всех сил пытаюсь удержаться на месте, пока он садистски душит меня. Он обеими руками сжимает галстук, перекрывая доступ воздуха в мои легкие, а музыка становится все громче.

Я сжимаю руку в кулак на динамике. Чувствую, как трескается корпус. От следующей волны звука я зажмуриваюсь, чтобы не ослепнуть от удовольствия, и перед глазами вспыхивают искры.

Неземной, ритмичный бит безжалостно пронзает меня. Басы звучат снова и снова, пока мое тело не напрягается, а желание не разливается расплавленным металлом между бедер.

И я теряюсь под натиском его ласк.

Он ослабляет хватку, давая мне немного воздуха.

— Черт возьми, ты прекрасна, — говорит он хриплым голосом. — Жаль, что не могу смотреть в твои звездные глаза, когда ты кончаешь.

В груди разливается боль. Прошло больше шести лет с тех пор, как я в последний раз была с кем-то по-настоящему близка. И меня пугает, что именно Орион доводит меня до такого состояния.

— Держись, мой огонёк. Не убирай руки с динамика.

Это последнее предупреждение, которое я получаю, прежде чем тихое гудение музыки стихает и слышно только наше тяжелое дыхание.

А потом взрыв звука.

Музыка пронзает мое тело раскаленным импульсом. По мне пробегают волны ощущений, и кожу покрывает возбуждающая дрожь. Все мои чувства оживают, желая ощутить безжалостность его прикосновений.

Прикосновений рук смерти.

Когда подходишь так близко, ты почти жаждешь её жестокой ласки.

И какая-то часть меня жаждет того же от Ориона. Чтобы он вцепился в мои огрубевшие, бесчувственные части души. Вонзил клыки в мою плоть. Выпил яд из моих вен.

Чтобы его губы сомкнулись на моих и он поглотил последний вздох...

Он туже затягивает галстук, и остатки страха улетучиваются. Я устала сопротивляться. Постоянно бояться.

Бороться с неизбежным.

По мере нарастания крещендо музыка становится все более неумолимой, она накатывает волнами, заставляя меня дрожать от её яростного напора, и кажется, что взлететь выше уже невозможно.

Неистовые толчки отдаются резкой болью за грудиной. Сжатая мышца болезненно бьется о клапаны, сбиваясь с ритма и ударяясь о ребра. Адреналин наполняет суженные камеры, разгоняя сердце до предела. В глазах темнеет, клетки теряют кислород.

— Черт, тебя трясет, — в голосе Ориона слышится та же мука, что и во мне.

Галстук падает. Но мои легкие не работают, я не могу вдохнуть. Падаю ему на грудь.

— Блять, — его тепло окутывает меня, придавая сил. — Коллинз, скажи что-нибудь, — когда я слабо киваю, его голос становится хриплым. — Словами, Коллинз.

— У меня просто… голова кружится.

Он тяжело выдыхает, и мое тело вздрагивает от этого движения.

— Коллинз, слушай мой голос. Я буду считать. Я хочу, чтобы ты дышала.

Его рука твёрдо лежит на моём бедре. Прижимаясь к ткани юбки, его пальцы выбивают ритм, совпадающий с нарастающими нотами.

— Счёт — это не просто навязчивое действие, — шепчет он. — Это синхронизация. Ритмы естественным образом синхронизируются, когда они достаточно близки. Как звёзды на орбитах, пульсирующие в унисон, как два сердца, что бьются в такт. Пульсы совпадают, — его мягкий тембр заставляет меня вздрогнуть. — Один ритм захватывает другой, пока оба не начинают двигаться как единое целое.

Каждый удар сердца — это мучительная мольба о глотке воздуха. Но через мгновение я уже подстраиваюсь под его дыхание, дыша в такт.

— Вот так, моя девочка, — он глубоко вдыхает, и я чувствую, как напряжённые мышцы его груди прижимаются к моей спине, словно подталкивая к новому, едва уловимому вдоху. С выдохом его пальцы задают чёткий, размеренный такт на моём бедре.

— Вот так. Дыши вместе со мной, детка, — нежно приказывает он. — Вдох на четыре… задержка на две… выдох на четыре. Следуй моему ритму, — он поддерживает меня, напевая что-то себе под нос, и между нашими телами проскакивает слабый разряд. — Один вдох за раз. Один удар сердца, — я стараюсь не отставать от него, подстраиваясь под его темп, и дышу в такт.

Мой пульс выравнивается, удар за ударом, и его сильное, ритмичное биение у меня за спиной вторит моему пульсу.

— Вот так, — шепчет он, и в его похвале слышится отчаяние. — Боже, это идеально. Ты чертовски идеальна, Коллинз.

Благоговение в его глубоком голосе пробуждает внизу живота жгучее желание, которое разгорается от едва заметных, контролируемых движений его бедер.

По мере нарастания музыки по моим венам разливается жар. И меня уносит куда-то вниз, в состояние эйфорической капитуляции. Фортепианные аккорды струятся, как подводные течения, лаская мышцы и кости, эти волнующие ноты шепчут о ревущих волнах и ночи, о неистовой, бурной природе Ориона.

— Ты со мной? — его грубый голос обволакивает меня.

— Да, — выдыхаю я.

— Хорошо, — его голос становится хриплым, пальцы не сбиваются с ритма. — Потому что, черт возьми, ангел, я вот-вот сойду с ума, — его сердцебиение успокаивающе бьется в такт пульсирующей музыке. Его горячее дыхание обжигает чувствительную кожу моего плеча, и я вздрагиваю от этой интимной ласки.

— Я точно знаю, что тебе нужно, — шепчет он. — Я хочу услышать, как ты разбиваешься на части, детка. Ты должна мне доверять.

Не успеваю я опомниться, как его бедра прижимают меня к вибрирующему динамику, удерживая неподвижно между своим неподатливым телом и проникающей в меня волной звука. Медленными, размеренными толчками он двигается, и каждое движение совпадает с прикосновением его пальцев к моему бедру.

Он задает бешеный темп. Его эрекция, трущаяся о мою поясницу, причиняет мучительную боль, каждое дразнящее движение распаляет меня ещё больше.

— О боже… Орион, — я не могу пошевелиться, зажата между его грубым телом и неумолимым ритмом музыки. Его бедра продолжают двигаться медленно, но властно, в такт мелодии.

Галстук давит мне на шею, натянутый ровно настолько, чтобы обострить все ощущения, усилить каждый пульсирующий разряд, проходящий через меня. Сдержанность, которую я чувствую сквозь шелковые ленты, оказывает разрушительное воздействие на мое сердце.

В последний раз качнувшись ко мне бедрами, он прижимает меня к сетке, где бесконечный нарастающий звук создает стену из мощных басов.

Эйфория пронизывает каждую клеточку моего тела, не оставляя иного выбора, кроме как отдаться этому порыву. Волны желания захлестывают, когда его тело прижимается ко мне со всей силы.

Между бёдер разгорается приглушённое пламя. Глубокая пульсирующая боль пронизывает всё нутро, она настолько всепоглощающая, что я начинаю сдаваться ещё до того, как наступает кульминация.

Жар опаляет кожу, пока я инстинктивно прижимаюсь к нему. Я привязана к ровному ритму его пальцев, к едва уловимым, волнующим движениям его бёдер, а мои бёдра рефлекторно прижимаются к его твёрдому паху.

Орион издаёт глухой, измученный стон.

— Боже… проклятье, Коллинз… — моё имя, вырвавшееся из его уст сквозь ярость его желания, словно электрический разряд пронзает всё моё тело.

Его тело, прижатое ко мне, его явная близость к срыву, к потере этого железного самоконтроля — всё это зажигает во мне дикий, первобытный огонь. Я содрогаюсь в неистовой дрожи, судорожно ловя воздух, мои лёгкие изнывают, жаждая этого сладостного освобождения.

В тот момент, когда Орион ослабляет галстук, меня накрывает оргазм такой силы, что перехватывает дыхание.

— Ох. Черт. Боже… — я запрокидываю голову, отдаваясь наслаждению. Орион крепко прижимает меня к себе, не давая пошевелиться, пока я растворяюсь в оргазме. Кульминация обрушивается на меня с невероятной мощью, я буквально слышу последний бешеный удар баса, ощущая его каждой клеточкой. Финальная нота сотрясает всё тело до самых костей, а её ритмические волны ещё долго трепещут в моих нервах, не желая угасать.

Затем я вдруг ощущаю невесомость, плыву в океане ощущений. Ткань исчезает, вместе с ней уходит и грязь, остаются лишь мягкие волны, ласкающие мою кожу.

Искристые вибрации медленно затихают, оставляя нас в напряжённой тишине, которую нарушает лишь тяжёлое дыхание. Я слегка отстраняюсь, ровно настолько, чтобы почувствовать его твёрдый стояк.

— Не двигайся, — говорит он низким, гортанным голосом, предупреждая меня.

У меня перехватывает дыхание, и я замираю, подставляя обнаженную кожу прохладному воздуху, чувствуя, как пульсирует шея от затянувшейся удавки галстука. Я облизываю губы, ощущая соленый вкус, убираю дрожащую руку с динамика и провожу онемевшими пальцами по щеке, размазывая слезы по влажной коже.

Напряженное дыхание Ориона замедляется, его тело постепенно расслабляется. Когда он опускает ногу, наши бедра соприкасаются, и я не могу сдержать тихий стон от сладкой боли.

— Блять, — бормочет он, и по его телу пробегает дрожь, когда он отстраняется. Его тепло мгновенно исчезает, оставляя после себя холод.

Купол с грохотом начинает раскрываться. В обсерваторию просачивается тусклый звёздный свет. Жестокая реальность возвращается, вновь загоняя всё порочное и священное в тень.

В панической спешке я запахиваю блузку, торопливо застёгивая пуговицы.

— Полагаю, это не то, что ты планировал, когда сочинял свою музыку, — говорю я, чтобы хоть немного снять напряжение.

Его хриплый смешок отзывается дрожью в моих обострившихся нервах, вызывая лёгкое трепетание внизу живота, но звучит он натянуто. Я ощущаю его близость как искрящийся ток, от которого волоски на коже встают дыбом. Оборачиваюсь и вижу, что он стоит в бледном лунном свете, рубашка и перчатки снова на месте.

Боже, он… сокрушителен. После всего, что между нами произошло, я должна чувствовать себя уязвимой, смущённой. Но когда он приближается, я ощущаю лишь, что за мной охотятся. Что я разрушена.

Что я в опасности.

Он подцепляет пальцем в перчатке галстук, обвивающий мою шею, и снимает его, шёлк скользит по влажной коже. Затем, шагнув ближе, тихо произносит:

— Абсолютно не планировал, — он собирает мои волосы в ладонь, лишая меня последнего дыхания, и аккуратно завязывает их в хвост своим галстуком.

У меня пульс сходит с ума, когда он немного отстраняется, только чтобы положить руки на шею. Его ладони в перчатках медленно скользят вверх, пальцы легко касаются кожи. И тут я понимаю, что он смотрит, нет ли следов, проверяет, не навредил ли он мне. Его руки в сейчас такие нежные, а ведь только что они жёстко держали меня за горло.

Я сглатываю, внутри всё сжимается, эмоции будто завязываются в узел. Он это замечает, наклоняет голову.

— Но вот это выражение на твоём лице сейчас… — говорит он, голос становится ниже, хриплым, — вот это я точно планировал.

Меня буквально обжигает изнутри.

— Ты шикарно выглядишь, когда краснеешь, — говорит он с довольной ухмылкой. Но тут же его лицо меняется, будто тень набегает, в глазах проскакивает злость.

Он вдруг останавливается, руками крепко обхватывает мою шею.

— Ты заставила меня поволноваться.

— Да всё нормально. Даже лучше некуда, — отвечаю я, и он ухмыляется ещё мрачнее. — Но ты сам не…

— А мне и не надо, — перебивает он. — Я получил, что хотел. Видеть твоё лицо сейчас… Блять, этого более чем достаточно.

Я невольно опускаю взгляд, смотрю на расстёгнутый ворот его рубашки, на чернильные строчки на шее, намекающие на скрытые тайны. Осторожно кладу ладонь на его грудь, кончиками пальцев задеваю края рубашки в немом вызове.

— Останься здесь, пока я отключу систему, — говорит он; мышцы под моей ладонью напрягаются, потом он отступает. Моя рука безвольно опускается. — Потом провожу тебя до дома.

Я молча киваю. Обхватываю себя руками, пользуюсь короткими секундами одиночества, достаю футляр, глотаю таблетку, а потом начинаю осматривать его личное пространство. Взгляд скользит по мониторам, по консоли, ища камеру.

— Может, стоит стереть запись?

— Здесь нет камер. Я им не доверяю. Кто-нибудь может взломать. Конечно, для этого надо быть полным идиотом, но рисковать я не стану. О конфиденциальности не переживай.

— Приятно слышать, — я ловлю взглядом отблеск, и у меня перехватывает дыхание при виде темно-красных полос, стекающих по динамику. Металлическая сетка смята, раздавлена под мощным ударом кулака. Размытый отпечаток — свидетельство проигранной битвы.

Горло саднит, я сглатываю, проводя пальцами по испачканной поверхности. На моих пальцах кровь Ориона. И до меня доходит: чтобы не причинить мне боль, он причинил её себе.

Я смотрю на него, и сердце сжимается, ведь он мог дать волю этой ярости… но сдержался.

Я лишь краем зацепила ту жестокость, на которую он способен.

Он приближается ко мне, и всё, что только что было таким откровенным и близким, растворяется в резком лунном свете, возвращая меня к реальности. Я остро ощущаю, насколько уязвимой позволила себе стать в его руках.

Собравшись с духом, я встречаю бурный поток его взгляда.

— Ты снял перчатки, — говорю я. — Ты был на грани того, чтобы позволить себе прикоснуться ко мне. Ты хотел установить связь.

В его глазах вспыхивает что-то запретное.

— Вот тут ты ошибаешься, доктор, — его голос опускается до низкого тембра. — Я снял их, чтобы не вцепиться в тебя. Это больше никогда не повторится.

Он берёт моё лицо в ладони, пальцами упираясь в затылок, он наклоняет мою голову, приближая губы к моему уху.

— Надеюсь, ты получила то, что тебе было нужно, потому что это не повторится, скворчонок.

— Орион…

— Я причинил тебе боль, — произносит он хриплым голосом, отпуская меня. — Я был чертовски близок к тому, чтобы сделать ещё хуже.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Я тебе доверяю.

— Не надо, — он подходит так близко, что я чувствую пьянящий запах крови на его коже. Его палец скользит по внутренней стороне моего запястья, это нежное прикосновение контрастирует с грубым предупреждением. — Никогда не позволяй мне прикасаться к тебе, Коллинз.

Золотое сечение описывает уникальное соотношение между двумя величинами, которое обозначается символом φ (фи). Это же соотношение, которое в рукотворных объектах часто принимает форму прямоугольника, в природе нередко проявляется в виде изящной спирали. Например, наутилус воплощает этот принцип: по мере роста он покидает прежние «жилые отсеки» и последовательно выстраивает новые, более просторные — по спиральной схеме, размеры которой определяются золотым сечением.

— Геофизический институт Университета Аляски в Фэрбенксе