МУЗЫКА СФЕР

Третий контакт (C3): момент, когда яркий солнечный диск снова появляется из-за Луны, знаменуя окончание полнолуния и внезапное возвращение дневного света.

ОРИОН

Акустическая система упрятана в укромном секторе обсерватории, подальше от взглядов. Когда я перевёлся в Стоунхерст, то просто поставил колонки и сабвуферы вертикально вдоль стены, где они и покрывались пылью.

Именно сюда я привожу Коллинз, в этот скрытый уголок своей души. Вжимаю её спиной в металлическую решетку динамиков. От удара у меня сквозь стиснутые зубы вырывается грубый стон. Ощущение её тела, прижатого ко мне, словно сдирает кожу со груди.

Ее сбивчивое дыхание скользит по моим губам. Она смотрит прямо на меня, и в стеклянном взгляде проступает толика страха.

— Что мы делаем? — спрашивает она.

— Вот это.

Самообладание разлетается вдребезги. Я жадно вжимаюсь между ее бедер, ещё раз стону, смакуя тихий, прерывистый звук, которым она отвечает. Отпустив ее ногу, я поднимаю руку и обхватываю ее лицо, удерживая за подбородок. Большим пальцем в перчатке медленно провожу по её губам, раздвигая их.

— Чёрт возьми, Коллинз.

Она чуть не прикончила меня, когда раздвинула ноги на том столе. А сейчас мне хватит одного вздоха, чтобы начать умолять её добить меня. Во мне горит безумный, нестерпимый голод, он сжигает последние остатки борьбы, я жажду узнать, какова она на вкус. Но сквозь пелену страсти я вижу тот самый вопрошающий взгляд в её глазах, и этот осколок сомнения пронзает меня насквозь.

Я срываюсь:

— Ты, блять, даже не представляешь, как терзаешь меня, когда смотришь вот так.

Она прижимается щекой к моей ладони, словно пытается прорваться сквозь невидимую преграду между нами.

— Я хочу чувствовать тебя.

Я зажмуриваюсь, сжав челюсть, изо всех сил сдерживаю рвущуюся наружу боль, сковывающую каждый мускул. Когда снова осмеливаюсь посмотреть на нее, мой взгляд падает на черный галстук, все еще повязанный на ее шее. Опускаю руку и касаюсь шелковой ленты, погружаясь в пучину похотливых мыслей.

Я наклоняюсь к ее уху и напряженным голосом шепчу:

— А я хочу, чтобы ты сгорала от отчаяния, чтобы твои бёдра дрожали, когда ты будешь кончать для меня, Коллинз.

Её тихий всхлип отдаётся горячей волной внизу живота.

— Ты можешь брать моё тело, как захочешь, Орион, — шепчет она. — Но только если снимешь перчатки.

С шипящим выдохом я нежно провожу пальцами по её скуле, чуть отстраняюсь, позволяя её босым ногам коснуться бетонного пола. С рыком хватаю её за талию, разворачиваю и прижимаю грудью к колонкам. Завожу её руки вверх, фиксирую по обе стороны от головы.

— Ответь мне на один вопрос, — говорю, собирая её волосы, отводя пряди через плечо, пальцем цепляясь за узел галстука. Медленно поворачиваю шёлковую ленту на шее, чтобы он струился вдоль спины. — Эта просьба связана с экспозиционной терапией или с тем, что тебя пугают мои перчатки?

Наступает пауза.

— А что бы ты ответил, если бы я сказала второе?

На моих губах появляется довольная улыбка.

— Я хочу довести тебя до такого оргазма, чтобы ты забыла собственное имя, ангел.

Ее бедра сжимаются, и мой член отзывается на это.

— Ну и самомнение, — говорит она, тяжело дыша.

— Ты даже не представляешь, чего я могу добиться, если поставлю себе цель, — я прижимаюсь к ее спине и целую в ухо. — Не двигайся, — говорю я ей, и от моего хриплого голоса она вздрагивает.

Я подхожу к панели управления и нажимаю на выключатель, чтобы закрыть заслонку. Металлический скрежет наполняет камеру, и мы оказываемся в кромешной тьме. Включаю аудиосистему, и Коллинз ахает, когда из низкочастотных динамиков доносится тихий гул.

Настраиваю диапазон. Удовлетворившись результатом, снимаю перчатку и нажимаю «Воспроизвести» на сенсорном экране. Из динамиков доносится низкий гул, который постепенно нарастает и наполняет темную камеру неземным эмбиентом. Звук начинается со зловещей прелюдии, постепенно переходя в ритмичный пульс, пока он не начинает отдаваться в моей груди и не сотрясает пол.

— Орион...

— Если ты пошевелишься, Коллинз, мне придется тебя обездвижить, — извращенец внутри меня пускает слюни при мысли о том, как я буду преследовать ее, если она убежит из обсерватории.

Когда она ничего не отвечает, я снимаю часы и вторую перчатку. Медлю всего мгновение, прежде чем сбросить с себя рубашку. Прохладный воздух касается моей кожи, и, черт возьми, я не вижу, как она дрожит, но чувствую это. Возбуждающее ощущение прокатывается по моему телу, словно рябь звуковых волн.

Моя маленькая аномалия что-то скрывает, боясь показать мне эту свою сторону. Чтобы снять с нее один слой защиты, я готов снять с себя другой. Накрываю монитор своей рубашкой, гася последний луч света.

Ритмичный звук становится все громче, направляя меня к колонкам. Я останавливаюсь в нескольких сантиметрах от нее, моя грудь вздымается с каждым прерывистым вздохом.

— Ты не можешь меня трогать, — говорю я, уткнувшись подбородком ей в макушку. — Это единственное правило. Что бы ни случилось, — чувствую, как она шевелится. — Говори, Коллинз, — требую я.

— Я тебя не трону, — выпаливает она.

Сжав зубы, я придвигаюсь ближе, и ткань ее одежды щекочет мою обнаженную грудь. Осторожно обхватываю ее талию и вытягиваю блузку, заправленную в юбку.

— У меня тоже есть правило, — говорит она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Мои пальцы замирают. — Свет не включать.

Я облизываю губы, желая узнать больше. Она скорее утонет в своем страхе, боясь удушающей тьмы, чем позволит мне себя увидеть. Схватив ее за подол рубашки, я дергаю тонкую ткань, расстегивая пуговицы. Она резко вдыхает, и у меня напрягаются мышцы внизу живота.

— Ты меня не трогаешь, я на тебя не смотрю.

Она явно испытывает облегчение, и я расстёгиваю блузку еще сильнее, подставляя её кожу прохладному воздуху. Я изучаю ее тело, прижавшись к ней грудью и понимаю, что на ней нет бюстгальтера. Она жмётся к колонке, чтобы защититься.

Над фоновой музыкой раздаётся её слабейший стон, такой волнующий и будоражащий.

— В коридоре ты спросила, не я ли играл на пианино… — мой голос звучит приглушенно из-за нарастающего гула. — Я когда-то сочинял музыку сам, — говорю я, покорясь необходимости открыть ей хотя бы эту часть себя.

Она глубоко вдыхает, расправляя плечи.

— Когда-то? — переспрашивает она, всё ещё пытаясь меня разгадать.

Я издаю задумчивый звук, проводя голыми пальцами по изгибу её спины. Лишь тонкая ткань блузки отделяет мою руку от её кожи. Тепло её разгорячённого тела проникает сквозь материю, и я почти ощущаю её нежную кожу.

Мышцы сводит. Я представляю синяки на её шее, руку, прижатую к горлу. Как она душит себя, играет, сознательно перекрывает воздух. Мой член напрягается при виде ее откровенного образа, того, как искажаются ее прекрасные черты, когда она доводит себя до предела. Ее запретные желания слишком интимны, слишком шокирующие, чтобы исследовать их как-то иначе, кроме как в одиночестве.

Что-то порочное внутри меня хочет выведать эти тайны. Узнать, какие непристойности она воображает, когда погружается в это состояние.

— Теперь ты слушаешь мою музыку, — шепчу я над её ухом, сжимая в каждой руке концы галстука.

От «Музыки сфер» Пифагора до «Гармонии мира» Кеплера; от «Планет» Холста до космических данных НАСА — музыка и астрономия всегда были переплетены. Связаны вместе в космическом масштабе.

— Это называется сонификацией, — тихо объясняю я. — Космические данные, переведённые в музыку. Орбитальные резонансы планет и колебания звёзд, приведённые к слышимому диапазону, а затем преобразованные в ноты для фортепиано.

Это не так просто: надо свести орбитальные периоды с музыкальными интервалами, превратить космические частоты в мелодию и ритм. Выверить каждую гармонику. У каждого небесного тела — свой резонанс, свой голос. А когда из них складывается симфония, ты словно погружаешься в неё целиком.

И именно это я собираюсь использовать, чтобы её сломать.

— Страшновато как-то, — шепчет она. И я на секунду теряюсь, то ли о музыке она говорит, то ли о галстуке, что всё туже стягивает её шею.

Я ослабляю хватку.

— Хм-м. Прекрасно и страшно одновременно, — если мне так и не удастся уловить её мелодию, то, увы, это будет самым близким подобием. — Это звук слияния двух чёрных дыр. Они сближаются по спирали, их гравитационные волны нарастают, частота повышается, словно ноты, идущие вверх по звукоряду. И хотя их волны проходят сквозь друг друга, не соприкасаясь, едва оставляя след, — в груди вспыхивает ощутимая боль. — мы всё же можем уловить их вибрации.

Она молча слушает меланхоличную песню, а потом говорит:

— Звучит почти романтично.

Глубокая боль отзывается во мне. Романтика — такой же обман, как прикосновение. В конце концов, вибрации лишь взаимодействуют с электромагнитными полями на уровне атомов. Но, чёрт возьми, несмотря на всю нелепость, я злюсь. Злюсь на эти звуковые волны, которые могут дотронуться до неё там, где я не могу.

— Пространство-время — словно ткань, — произношу я, едва касаясь пальцами её рубашки, следуя вдоль позвоночника. — По ней бегут ряби, даря нам возможность пережить этот головокружительный миг слияния.

Коллинз содрогается под моими ласками. Я провожу руками по её бёдрам, чувствуя их соблазнительный изгиб, пальцами забираюсь под юбку, подтягивая её вверх. Когда нащупываю кружево чулок, член упирается сильнее в ширинку.

— Раздвинь ноги, — хрипло требую я. По её телу пробегает легкая дрожь, и я жадно ловлю её реакцию, пока она неуверенно разводит бедра.

Пальцы размыкаются, и моя рука скользит вниз по её бедру. Меня захлёстывает волна возбуждения от её томного вздоха, когда я опускаюсь ещё ниже и мягко обхватываю её колено.

От едва уловимого прикосновения к её коже в груди вспыхивает огонь. Я так близко к ней, что чувствую тепло её тела сквозь ткань, и от этой опасности по моим венам разливается жар.

Я подтягиваю её колено к себе, раздвигая её ноги вдоль динамиков. Затем упираюсь коленом ей в бедро, чтобы зафиксировать её на месте.

Коллинз вскрикивает, звук нарастает, и я прижимаю её к металлической решётке, туда, где пульсация проникает глубже всего, отзываясь в каждом нерве.

Наука о звуке может стать эротическим сенсорным опытом. Электрические сигналы заставляют вибрировать диффузор внутри динамиков, создавая колебания воздуха. По мере усиления вибраций диффузор быстро двигается внутрь и наружу, ударяя сильнее и быстрее, имитируя звуковые паттерны.

— Скажи, что ты это чувствуешь, — требую я грубым тоном.

Её дыхание учащается, соблазнительное прикосновение её спины к моей обнажённой груди создаёт мучительное трение.

— Да, — выдыхает она. — Вибрация от динамика... — она прерывается, дрожит и напрягается. — О боже.

Я сдерживаю дикое желание резко дернуть за галстук.

— Ты пиздец как плохо на меня влияешь, скворчонок, — это признание проскальзывает сквозь мою напряженную защиту. — Но, черт возьми, я хочу тебя.

Она покачивает бедрами, нуждаясь в большем трении, и я не могу оторвать взгляд от ее непристойных движений, завороженный каждым сексуальным движением.

— Блять, — стону я, непристойно прижимаясь к ней в ответ на её желание.

Эфирное звучание окутывает нас в темноте, обостряя этот напряжённый миг. Я теряюсь в ней, в том, как её ногти царапают металлическую решётку, когда она сжимает пальцы, как дрожь пробегает по её телу. В этих отчаянных, эротичных движениях её бёдер ощущается почти невыносимая мука. Её стоны звучат всё откровеннее, а тело бьётся об моё, словно волна, которую невозможно остановить.

Она издает гортанный стон, от которого у меня напрягаются мышцы, и темные воды моего разума поднимаются, заставляя меня вцепиться пальцами в ее скомканную юбку, чтобы не наброситься на нее.

— Сенсорная депривация… — её голос срывается, в нём слышится дрожь страха, — всё ощущается интенсивнее.

Я стискиваю челюсти, с трудом сдерживая желание показать ей, насколько интенсивным это может стать.

Когда одно из чувств отключается, остальные обостряются до предела. В нас пробуждается древний инстинкт: либо броситься в бой, либо бежать, ведь где-то во тьме таится неведомая опасность.

И я отчаянно хочу раскрыть свою аномалию, раскрыть ее и выяснить, какая скрытая опасность таится в ее темных уголках.

В ее прошлом скрывается монстр, и я хочу побороться с ним.

— Выброс адреналина обостряет все остальные чувства, — хрипло шепчу я ей на ухо. С моих губ срывается ругательство, когда в ответ она лишь трется об динамик. — Черт, да ты и правда хочешь меня уничтожить.

Мне так чертовски хочется просунуть палец под её трусики и сорвать их, но я упираюсь рукой в колонку чуть выше её головы. Пальцами отбиваю ритм, едва сдерживаясь, чтобы не поставить её на колени. Хочется перевернуть эту колонку и заставить её грязно и непристойно тереться об неё.

Член пульсирует от одной этой мысли, и меня удерживает лишь то, что в темноте я не смогу видеть ее.

На протяжении долгого мгновения наши сердца бьются в унисон, сливаясь в непрерывном, резонирующем легато. Я пленён биением её пульса. Его ритм вливается в меня, растворяется в потоках, что прокатываются сквозь всё моё существо.

Подобно прекрасной симфонии, мы движемся в такт, как два небесных тела, скованные силой притяжения, рождающие звук, что пронзает до дрожи своей неземной красотой. А смешиваясь с ее тихими стонами он становится божественнее, чем небесный аккорд, звенящий в вечность.

Когда она достигнет пика… это будет как встреча с божественным.

Каждое едва заметное движение наших тел медленное и размеренное. Ее дыхание вторит моему, ее грудная клетка сливается с моей, и каждое ее содрогание отзывается в моих мышцах. Это одновременно и мучительно, и приятно.

Ритм музыки нарастает, басы становятся громче, и она вскрикивает, напрягаясь. Дрожь пробегает по ее телу, передаваясь мне, и мое сердце вторит ее бешеному ритму.

Она близко, но я не хочу, чтобы она просто была близко.

Я хочу, чтобы она была сломлена.

— Прикоснись ко мне, — в её словах не просто мольба, а дерзкий вызов, способный разорвать меня изнутри. — Орион, прошу.

— Господи… ах, блять, — услышав, как она умоляет, произнося мое имя своим отчаянным, прерывистым голосом, я теряю контроль. Темная волна захлестывает меня, и я быстро проигрываю битву с этими навязчивыми желаниями. — Я хочу пригвоздить твое тело к этой стене, Коллинз. Запереть тебя прямо здесь и совершать самые немыслимые вещи.

И какая-то больная часть меня шепчет из глубин, глумясь, что я обездвиживаю своих жертв.

Ее тихий стон отзывается эхом у меня в позвоночнике.

— Прикоснись ко мне, и я позволю тебе.

Меня охватывает ярость из-за того, что я не могу дать то, что ей нужно.

В качестве бесстыдной демонстрации я прижимаюсь доказательством своего возбуждения к ее заднице, и она с придыханием произносит:

— О, черт.

Если она будет умолять трахнуть ее, у меня не останется другого выбора, кроме как безжалостно отыметь ее прямо на этом динамике. И есть разница между обычным сексом и теми извращенными, отвратительными действиями, которые я хочу совершить с ее телом.

Ее прекрасный свет пробуждает во мне самую темную сторону — зловещую силу, жаждущую лишь одного — погасить его.

— Черт возьми, — я зажмуриваюсь, чтобы не видеть жестоких сцен. Но от порочного, дикого хаоса, бушующего в пустоте, нет спасения.

Ее прерывистые всхлипы разжигают огонь, который и без того опасно выходит из-под контроля. Так и хочется прикоснуться к ней, попробовать ее на вкус… черт меня дери.

Мне невыносимо хочется расстегнуть ширинку и прижать её к себе, пока её тёплое дыхание будет касаться моих губ. Я мечтаю увидеть, как на её лице отразится отчаяние, когда она растворится подо мной, как под моими пальцами оборвётся её тихая песня. Хочу запечатлеть ту грань боли, что проступит в её чертах, когда кожа побледнеет, а пульс едва будет ощущаться.

Сдерживаться больше нет сил? я хватаю концы галстука, прижимаю её к себе всем телом.

— Скажи мне остановиться.

Она отрицательно мотает головой, и её гортанный стон словно обжигает мне грудь.

— Слова, Коллинз. Говори словами.

— Нет. Не останавливайся, — выдыхает она. Огонь вспыхивает, и прежде чем я успеваю обуздать разрушительный порыв, сжимаю концы галстука в кулаках, пока не слышу ее хрип.

— Боже, блять… — я вжимаюсь в нее, и в награду слышу ее сдавленный стон, когда она выгибается. Музыка нарастает, пульсируя в такт нашим телам, которые стремятся сблизиться, сгорая от желания.

Эта дикая потребность терзает мой разум, требуя выхода. Каждая порочная и извращенная потребность рвет еще одну нить моего самоконтроля. Демон, ревущий в моей бездонной пропасти, жаждет оставить на ней свою метку, вонзить зубы в ее плоть до крови, просто чтобы увидеть, как красная капелька стекает по ее коже.

Всего на удар сердца я поддаюсь лжи, верю, что только так смогу выработать к ней иммунитет. Что только так сумею устоять перед этой зловещей силой, когда из пустоты донесётся зов.

Её всхлип разрывает тишину, а я борюсь с безумным желанием сжать её горло ладонью, так отчаянно хочется ощутить, как бешено трепещет пульс под пальцами в тот миг, когда она сломается.

— А-а… чёрт, — хриплю я, задыхаясь от галстука. — Когда ты меня уничтожишь, я хочу, чтобы ты наслаждалась этим разрушением, ангел.

Я отпускаю последние нити сопротивления, тьма поглощает меня целиком, и я туго натягиваю галстук.

Закон целостности (холизма): фундаментальный принцип, согласно которому целое по своей сути является чем-то большим, чем простая сумма его отдельных частей. Это основа и ядро гештальтпсихологии, объясняющее наше врожденное стремление находить смысл и структуру в хаосе, лечить человека целиком, а не просто устранять симптомы.