ГОРИЗОНТ СОБЫТИЙ

С кометой, озарившей небосвод

Арктический, в созвездье Змееносца,

На землю стряхивающей чуму

И войны со своих зловещих косм.

— Джон Мильтон, «Потерянный рай»

ОРИОН

Единственный источник света в тёмной комнате с телескопами — подсветка смотрового стола. Она освещает экраны и разбросанные инструменты, отбрасывая мягкий белый ореол вокруг Коллинз, которая с любопытством подходит к столу.

Она словно проникла в само пространство комнаты глубже, чем я: каждый атом воздуха пропитан её ароматом, сладкими нотами, которые я способен уловить, и теми, что остаются для меня загадкой. Она склоняется над стеклянными слайдами. Взгляд скользит по изображениям созвездий и туманностей, спроецированным на поверхность стола. В этом свете она кажется почти неземной, словно ангел, озаренный изнутри.

— Тебя правда интересует экскурсия? — мой глубокий голос нарушает тишину.

Я хочу, чтобы она сказала «нет». Комната для нанесения покрытия, в которой линзы обрабатываются отражающими материалами, находится дальше по коридору, в помещении, где команда, которая когда-то работала на этих станциях, теперь изолирована вместе с радиотелескопом. Там антисанитарные условия.

Коллинз смотрит на меня, лукаво изогнув свои пухлые губы.

— Не совсем. Просто хотела застать тебя здесь одного.

Я прикрываю рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

— Ты использовала Прескотта против меня.

— Да, — без тени смущения признаётся она. — И как ты себя чувствуешь по этому поводу?

Мне отчаянно хочется узнать, что задевает её так же сильно, как она задевает меня.

— Впечатлён, — вместо этого произношу я. — И, должен признаться, слегка насторожен твоим методом терапии.

— Можем договориться о стоп-слове, — предлагает она. — Если тебе это важно.

Что-то голодное, необузданное скребётся внутри, рвётся к ней. Она должна понять, что, если всё зайдёт слишком далеко, защищать придётся не меня. И ничто не остановит меня, когда я перейду черту. Ни одно слово.

— Я готов рискнуть, — отвечаю я.

Её губы растягиваются в соблазнительной улыбке. И я вдруг вспоминаю, что всего пару мгновений назад мои пальцы сжимали её горло.

Она пришла сюда следом за мной. Знала — или догадывалась — о тёмных, жестоких мыслях, что роятся в моей голове. И всё равно пришла. Одна. Несмотря на страх, который мерцает в её прекрасных глазах.

Меня одолевает зуд, мой разум тщетно пытается избавиться от навязчивых, запретных мыслей завладеть ею целиком, чтобы она принадлежала только мне.

Чтобы никто не знал, где она.

Я бессознательно постукиваю пальцами по бедру, ведя счёт.

— Так где же этот дьявольский ускоритель частиц? — спрашивает она.

Я едва сдерживаю улыбку.

— В лаборатории.

Она кивает.

— Это пульт управления, — говорит она, и я снова киваю: в целом, верно. — Но ты здесь не работаешь, — её проницательный взгляд устремляется к винтовой лестнице, ведущей в купол обсерватории.

Я засовываю руки в карманы, позволяя тишине углубить этот момент. Её аромат перебивает прохладный стерильный воздух. Её пальцы касаются предметов, оставляя на них невидимые следы. Я даю себе время привыкнуть, но она подрывает мою выдержку одним лишь дыханием.

— Большинство людей не заходят дальше, — честно отвечаю я.

Меня к ней тянет, и я делаю несколько шагов к столу, но замираю, заметив стеклянную пластину на полу. Когда поднимаю глаза на Коллинз, её щёки заливает румянец.

— Я её уронила, — объясняет она, подтверждая звон, который я слышал раньше из атриума.

Я поднимаю пластину, провожу пальцем по изображению созвездия Ориона, прежде чем вернуть её на стол.

— Ты всегда носишь перчатки, даже когда один?

Проявив терпение, я отвечаю на её вопросы. Если она счастлива, когда я удовлетворяю её любопытство, то я не против.

— Большую часть времени.

— Из-за страха заражения, — уверенно заключает она.

Я обдумываю, как ей это объяснить.

— Дело не только в этом. Когда на мне перчатки, я не так сильно страдаю от навязчивой потребности поправлять всё, к чему прикасаюсь, лишь бы было так, как мне надо. Это барьер, который приглушает ощущения. Так я могу сосредоточиться на задаче и не поддаваться своей жажде равновесия.

Коллинз внимательно изучает меня.

— Это разновидность магического мышления, связанного с ОКР, — произносит она, словно анализируя случай. — Не рационально, но ты настолько убедил сам себя, что нашёл обходной путь.

Я медленно киваю.

— Я это осознаю.

— Расскажи мне о своём восстановлении. Сколько времени прошло после аварии, прежде чем ты снова приступил к исследованиям?

В то время как Коллинз изо всех сил пытается дать мне определение и навесить ярлык, я не думаю об этом в терминах, которые можно объяснить с помощью медицинского журнала, идентификационных номеров и модной терминологии.

До аварии я был другим. Проводил часы в обсерватории Лика, писал код для систем телескопов, запускал симуляции, анализировал данные о галактиках. Я был машиной: запрограммированной, целеустремлённой.

После аварии на мотоцикле я стал кем-то совершенно иным.

Мой поражённый разум шепчет: «Монстром».

— Было «до» и «после», — говорю я просто. — Я провёл два месяца в больнице. Там я начал ощущать раздражение от каждой нитки. Я буквально чувствовал каждую частицу ткани на своей коже. Микробы в воздухе… Я видел их. Ощущал, как они проникают в мои лёгкие.

— «До» и «после», — тихо повторяет она, и в её взгляде мелькает что-то значимое. — Что ещё?

Я провожу языком по зубам, искренне забавляясь её настойчивостью.

— После одиннадцати месяцев реабилитации мне разрешили вернуться к работе.

Спустя столько лет воспоминания всплывают с трудом. Но, глядя в её глаза, где мерцают золотые звёзды, я вдруг легче воскрешаю тот момент, когда переступил порог обсерватории.

Как меня приняли.

И я отчётливо помню, каким пустым казалось пространство, отсутствие Эммы образовало гигантскую пустоту, настоящую чёрную дыру. Её исследования исчезли вместе с ней. Когда я касался любой поверхности, я ощущал на ней чуждые, заражающие частицы. Видел микробы, они вспыхивали чёрным, пульсировали на краю зрения. Я слышал, как расширяются мои зрачки, как стучит сердце.

Меня будто парализовало.

Хуже всего было то, как это влияло на разум. Я чувствовал себя разорванным на части. Отрешённым.

— В свой первый рабочий день я провёл два часа, очищая комнату и ещё четыре — запершись в кабинете, — признаюсь я с горькой усмешкой, чувствуя, как унижение царапает самолюбие.

Между её бровей залегает тревожная складка, и я потираю затылок.

— Вскоре меня отправили в «академический отпуск» и рекомендовали сосредоточиться на личных исследованиях. Красивая формулировка, призванная сохранить моё достоинство, но по сути означавшая, что к прежней роли я не вернусь.

Она скрещивает руки на груди.

— Но ты вернулся. Ты начал заниматься собственными исследованиями.

Я сжимаю челюсти.

— И я не позволю никому это отнять.

Тяжёлая тишина сгущается вокруг, лишь гудят приборы и шумит вентиляция, окутывая нас в полутёмной комнате. Коллинз переводит взгляд на цилиндр, подходит ближе и протягивает руку к стеклу.

— Осторожно, — предупреждаю я.

Она резко отдёргивает руку.

— Это опасно?

— Нет, не опасно, — она уже должна понимать, где на самом деле кроется опасность. — Но стоит баснословных денег. У Лео инфаркт случится, если с этим что-то произойдёт.

Она изящно приподнимает бровь, подталкивая меня продолжать.

Я медленно выдыхаю, сдаваясь её настойчивости.

— Это звуковая чёрная дыра, — объясняю я. — В настоящей чёрной дыре ничто не может вырваться наружу, потому что для этого нужно двигаться быстрее света, а это невозможно. Здесь мы имитируем этот эффект с помощью воды в цилиндре. Она вращается так быстро, что её скорость превышает скорость звука. Из-за этого возникает особая граница — акустический горизонт. Представь водоворот, звуковые волны попадают в него и застревают, они не могут «выплыть» против течения, — я ловлю и удерживаю её взгляд. — Точно так же, как в космосе материя и свет, пересекая горизонт чёрной дыры, уже не могут из неё выбраться.

Кладу руку в перчатке на стекло.

— Моя задача — зафиксировать, как меняется звук, когда волны оказываются в этой ловушке. Они растягиваются, замедляются. По этим изменениям я могу «озвучить» эффект замедления времени, увидеть, как пространство и время искажают информацию у самой границы чёрной дыры.

Под моей рукой едва заметно колышется вода. Отголоски на грани исчезновения.

Её выражение лица становится задумчивым.

— Значит, звук остаётся в ловушке движения, — произносит она с поразительной проницательностью, наблюдая за вихрем. — Как мелодия, затянутая в водоворот, вечно звучащая глубоко под поверхностью, где никто не может её услышать.

Я киваю, с трудом сглатывая ком в горле.

— И как это связано с твоим исследованием? — спрашивает она.

— Я пытаюсь услышать ту потерянную мелодию.

Прерывистый ритм её дыхания заполняет напряжённое пространство между ударами наших сердец.

Я чуть приближаюсь, понижая голос до интимного полушёпота.

— Чёрные дыры поглощают всё, — говорю я. — Но в этом и кроется парадокс, если информация исчезает навсегда, то либо общая теория относительности, либо квантовая теория оказываются неверны. Я верю, что отпечаток остаётся. Он закодирован в искривлении пространства-времени, этот след сохраняется даже по ту сторону горизонта событий. Отголосок бытия, застывший где-то на грани между забвением и вечностью.

Её губы приоткрываются, дыхание замирает, то ли от восхищения, то ли от страха.

— И ты пытаешься извлечь эти отголоски?

Я медленно киваю, позволяя правде прозвучать между нами шёпотом.

Она моргает, качает головой.

— Думаю, для меня это слишком сложно, Орион.

Сердце стучит чаще, я подхожу ещё на шаг ближе.

— Для большинства — да, — признаю я. — Но представь, если наши воспоминания никогда не исчезают. Если они продолжают существовать после нас.

Что-то вспыхивает в её глазах. Болезненный отголосок её собственной боли. Но тут же гаснет.

— Иногда лучше отпустить их. Разум не предназначен для того, чтобы хранить всё. Мы забываем не случайно, так задумано. Чтобы двигаться дальше.

Я молча разглядываю как напряжённо она держит плечи, как дрожит голос на слове «забываем».

— Хм-м, возможно, — сдержанно соглашаюсь я. Мне хочется сказать, что мы привязаны к этим болезненным воспоминаниям, забыты они или нет. Но вместо этого произношу:

— Сейчас я лишь наблюдаю.

Она наклоняет голову, прядь волос касается щеки.

— Ты наблюдаешь за чем-то конкретным прямо сейчас?

Мой пристальный взгляд должен бы напугать её.

— Да.

— Покажи мне.

То, как она это говорит — бесстрашно, непоколебимо, — разжигает во мне жгучее, почти жестокое искушение. Свет от стола окутывает её, выхватывая из полумрака созвездие, вытатуированное на запястье, стрела лучника, нацеленная прямо на меня.

Подобно горизонту событий, окружающему сингулярность чёрной дыры, мы с Коллинз пересекаем незримую черту, и отступать уже невозможно.

Мой взгляд становится хищным, фокусируясь на ней.

— А если я не смогу отпустить тебя, узнав, что ты знаешь мои тайны? — произношу я, обходя стол.

Она следит за мной, повторяя мои движения, шаг за шагом приближаясь, словно мы движемся по траектории медленного столкновения.

— Не беспокойся. Я умею хранить секреты.

Кровь стучит в венах. Между нами проскакивает электрический разряд. Моя маленькая огненная стихия хочет испепелить меня на месте. Она соблазнительно облизывает губы, а в её глазах загорается греховный блеск.

Огонь — такая разрушительная сила.

Принимая свою мучительную участь, я говорю.

— Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Затем веду её к винтовой лестнице, кладу руку на перила и пропускаю вперёд.

Когда она достигает купола, останавливается на площадке, окидывая взглядом приборы.

— Орион. Это не то, чего я ожидала.

Невольная улыбка появляется на моих губах. Я сжимаю волосы на затылке, чувствуя, как сжимается грудь от благоговейных нот в её голосе.

— Ты думала, это лаборатория безумца, — говорю я, направляясь к центральной консоли.

Её внимание приковано к латунному планетарию, она молча наблюдает за движением планет и лун. Затем переводит взгляд на армиллярные сферы у доски, испещрённой тензорными уравнениями. Архаичные реликвии контрастируют с современным оборудованием.

— Ты правда так жаждешь сохранить прошлое, — рассеянно произносит она.

Её присутствие в моём личном пространстве должно было бы разжечь все мои навязчивые порывы, но вместо этого странным образом будит во мне возбуждение. Я сгибаю пальцы, борясь с искушением стянуть перчатки и позволить ей прикоснуться к моей коже. В вены вонзается острый всплеск адреналина, и я лишь подтягиваю манжеты перчаток выше.

Наклонившись над панелью управления, я ввожу координаты и телескоп издаёт гул. Краем глаза замечаю, как Коллинз вздрагивает от внезапного звука. Она оборачивается к телескопу, который меняет положение и фиксируется на месте.

— Здесь ты проводишь свои исследования? — спрашивает она.

— В основном да, — подкатываю алюминиевую лестницу, упираюсь ногой в нижнюю ступеньку и протягиваю ей руку.

Её взгляд опускается на мою ладонь в перчатке.

— Ты всегда был левшой?

Я не сдерживаю глубокого смешка.

— А ты всегда была такой любопытной? Давай быстрее, пока всё не пропало.

Она проводит ладонями по чёрной юбке, бросает взгляд на «Руку Бога» и осторожно приближается. Берёт меня за руку, позволяя подвести её к лестнице.

— Подожди… — свободной рукой она снимает туфли и бросает их на бетонный пол. — Ладно, доктор Найт. Где ты хочешь, чтобы я была?

Господи, какие грязные мысли пробуждают эти простые слова. Мне хочется зажать её на этой лестнице и склониться над ней, как изголодавшийся зверь, в которого она меня превращает. Пусть использует меня как послушную подопытную куклу и истязает любой садистской экспериментальной терапией, какая ей вздумается.

Сглотнув, я киваю в сторону окуляра.

— Поднимайся до самого верха.

На её губах мелькает улыбка, прежде чем она поворачивается и упирается руками в поручни. Я жду, пока она займёт позицию, и начинаю подниматься следом. Облокачиваюсь предплечьями по обе стороны от её бёдер, надёжно удерживая руки на перекладинах.

— Просто приложи глаз к линзе, — инструктирую я, кивая на специальный окуляр, закреплённый на оптической трубе.

Коллинз перегибается через поручень и всматривается в окуляр.

— Не понимаю, что именно должна увидеть, — она меняет позу, наклоняясь ещё ниже, и этот греховный вид рушит мою выдержку.

— О боже… — выдыхает она. — Это… у меня нет слов. Что это?

Я придвигаюсь ближе, всматриваюсь в её профиль, впитывая выражение благоговейного изумления. Хочу, чтобы оно оставалось на её лице как можно дольше.

— Созвездие Змееносца, — говорю я приглушённым, чуть хриплым шёпотом. — Его позиция возле ядра Млечного Пути даёт уникальный ракурс. Перед тобой комплекс Ро Змееносца, здесь яркие и тёмные туманности сплетаются воедино.

— Я не понимаю, о чём ты, — отвечает она, не отрывая взгляда от окуляра.

На моих губах появляется лёгкая улыбка.

— Это звёздная колыбель. Здесь новые звёзды рождаются из газа и пыли умирающих. То, что ты видишь, — светящееся облако. Ты наблюдаешь слияние разрушения и созидания, происходящее одновременно.

Её дыхание учащается, я слышу лёгкий прерывистый вздох. Она мельком бросает на меня взгляд:

— Ты упрощаешь для меня формулировку, доктор Найт?

Я облизываю губы, сдерживая широкую улыбку.

— Что касается моего исследования… — мой голос затихает, пока я наклоняюсь, чтобы настроить прибор, направляя её взгляд к затенённым краям туманности. — Видишь эти тонкие светящиеся кольца вокруг звёзд? Это — дифракционные узоры, они возникают из-за того, что отверстие телескопа слегка искажает звёздный свет. Моя работа отчасти посвящена гравитационному линзированию, когда огромные космические объекты деформируют ткань пространства-времени, они словно «ломают» путь света от далёких источников. То, что ты видишь сейчас, — живой пример этого феномена.

Я замолкаю. Боль в груди становится острее, пока я наблюдаю, как она всматривается в сердце своего созвездия.

— Так мы видим память света, — произношу я, погружённый в мысли. — То, что скрыто во тьме за звёздами.

Коллинз медленно отстраняется от окуляра, поднимает на меня взгляд, и в звёздной глубине её глаз я читаю слишком многое.

— Змееносец, — благоговейно шепчет она. — Какая красота… Хочешь посмотреть?

Я беззастенчиво скольжу жадным взглядом по её телу, не спеша поднимаюсь выше, чтобы вдоволь налюбоваться её божественными чертами. Настоящий ангел.

— Я уже вижу нечто прекрасное.

Она прикладывает руку к груди.

— Я думала, если ты захочешь меня соблазнить, тебе не понадобятся слова.

— Ну что, соблазнил?

Её щёки заливает румянец.

— Это чтобы потешить твоё самолюбие?

Я подступаю ближе, нависаю над ней, произношу:

— Коллинз, я смотрел в необъятность космоса. Я видел явления, которые едва ли могу объяснить. Но никогда не встречал ничего столь же прекрасного, и столь же пугающего как ты, — в груди пылает от этого признания. — Это чистая правда, без прикрас.

В её взгляде проступает лёгкая уязвимость.

— Хочу признаться, — выдыхает она. — Я пришла к тебе сегодня не только из-за терапии…

Я сжимаю перила, сглатывая ком в горле.

— Я знаю.

Атмосфера под куполом накаляется, сквозь приоткрытую створку доносится запах океана, а над нами пылает звёздная ночь, приоткрывая завесу над бесконечностью.

Ток между нами становится опасно сильным. Я уже не могу противостоять этой приливной силе. От неотвратимого притяжения гравитации уже не скрыться.

Тишина натягивается, словно струна, и в конце концов я вынужден её разорвать.

— Я скоро уезжаю, — говорю я, слегка рассеивая напряжение. — Нужно съездить в заповедник тёмного неба¹², собрать данные до солнечного затмения.

Она хмурится, сбитая с толку моей резкой сменой темы. Всего на миг, но её взгляд скользит к механической модели Солнечной системы, там вращение сфер отсчитывает время до небесного события.

— Ты уезжаешь из Стоунхерста, — медленно произносит она, взвешивая каждое слово.

Я провожу рукой по волосам.

— Всего на день-два, за несколько дней до затмения, — я спускаюсь на ступень ниже, увеличивая дистанцию между нами. — Момент полного затмения — это редкая возможность понаблюдать за короной¹³, измерить тепло и движение. Трение нарастает, пока всё не вспыхнет ярче и горячее…

Словно в ответ на мои слова, те загадочные золотистые блики в её глазах вспыхивают, задевая что-то глубоко в моей груди.

Она проводит рукой по лбу.

— Слишком много информации, доктор Найт.

Я улыбаюсь.

— Проще говоря, доктор Холбрук, я сосредоточен на сигнатурах аккреции чёрных дыр, наблюдаю за изменениями яркости через аномалии, — не отвожу от неё взгляда, в горле встаёт тяжёлый комок.

В её пылающем взгляде вспыхивает что-то опасно притягательное, и мне невыносимо хочется узнать, насколько болезненным будет прикосновение к этому огню.

Она прикусывает губу, прежде чем сказать:

— Нам, наверное, стоит спуститься.

Коллинз поворачивается, чтобы начать спуск по лестнице, а я отгоняю навязчивые мысли, ступая на следующую ступень.

— Чёрт, — бормочет она, оступаясь и теряя хватку на перилах.

Я успеваю подхватить её, смыкая ладони на её бёдрах.

Время замирает, натянутое, как струна, между каждым прерывистым вдохом. Я не могу отвести взгляд от того, как мои пальцы в перчатках сжимают край её юбки, приподнятой ровно настолько, чтобы обнажить кружевной край высоких чулок. И полоску обнажённой кожи чуть выше.

Я смело поднимаю взгляд, встречаясь с её глазами.

Воздух между нами сгущается до плотности вязкого сиропа. Я чувствую, как по её телу пробегает дрожь, но она не шевелится. Не отстраняется, не пытается опустить юбку.

— Ты говорил, что не должен меня трогать, — выдыхает она.

— Не должен, — мой голос хриплый от напряжения.

Как по зову, мой взгляд опускается к едва заметным следам синяков на её шее, они манят, пробуждая самые тёмные глубины моей души.

— Но ты хочешь, — шепчет она едва слышно, подманивая меня ближе.

Стиснув зубы, я медленно поднимаю ладонь, подтягивая за собой край её юбки. Она запрокидывает голову, не отрывая взгляда от моего хищного взора. Её бёдра инстинктивно раздвигаются, и я на волосок от того, чтобы окончательно потерять контроль.

— Хочу, — слышу я собственный шёпот. Ритмично, словно подчиняясь внутреннему пульсу, я вдавливаю пальцы в её бедро.

Она облизывает губы, и я беспомощно поддаюсь этому соблазнительному жесту, опутанный смесью плотского желания и тревоги, плещущейся в её ярких глазах. За явным возбуждением мерцают волны страха.

От этого зрелища в основании позвоночника сворачивается что-то тёмное. Сейчас, вдыхая её сладкий аромат, чувствуя, как её кожа вибрирует на частоте, требующей соединения, я едва сдерживаюсь.

Холодно, расчётливо я убираю левую руку и хватаюсь за галстук. Распускаю узел, высвобождая шелковистую ткань из-под воротника. Она следит за движением, её зрачки расширяются, когда резкий звук разрывает наэлектризованную тишину.

Я провожу тканью по её горлу, вдоль бешеного пульса, медленно оборачивая галстук вокруг её шеи. Затем наматываю свободный конец на руку и притягиваю её к себе. Она вздрагивает от скрипа кожи перчаток.

— Скажи правду, — шепчу я прямо в её губы. — Насколько тебе страшно?

Мы так близко, что я слышу, как она сглатывает.

— Достаточно, — шепчет она.

— Хорошо, — хрипло отвечаю я.

Прежде чем я отпускаю её, она обхватывает рукой галстук.

— Но я больше боюсь зайти слишком далеко и сломать тебя.

Я ухмыляюсь.

— У меня за плечами шесть лет накопившейся сексуальной неудовлетворённости, а ты волнуешься, что сломаешь меня?

Я всю жизнь пытался постичь границы Вселенной. Я стремился к этому с безумной страстью, не зная усталости.

Предела нет.

Рядом с Коллинз мне приходится бороться лишь с одной пугающей уверенностью: я не остановлюсь, даже когда найду её предел.

Её губы изгибаются в хитрой улыбке.

— Думаю, вы поймете, доктор Найт, что я не такая уж и хрупкая.

— Блять, — мрачно бормочу я. Дикий приступ голода скручивает низ живота от её дерзкого вызова. Чёрные воды вздымаются, яростно бьются о рассыпающиеся стены моего самоконтроля.

Нужно удерживать тонкий баланс. Подарить ей мимолетное наслаждение и не поддаться развращённому голоду, жаждущему поглотить её целиком.

Мой взгляд падает на соблазнительные синяки — следы ее тайных пороков, — и какая-то мерзкая часть меня хочет поглотить её целиком, лишь бы эта мучительная пытка в виде поддержания невозможного баланса, поскорее закончилась.

Когда снова встречаюсь взглядом с ее звездными глазами, я словно падаю со скоростью света. Время замедляется, реальность искажается, вся вселенная вращается вокруг нас.

Я зачаровано балансирую на краю горизонта.

Коллинз ослабляет хватку на галстуке, и этот маленький жест становится знаком капитуляции. Свет, что я вижу в ней, начинает меркнуть, и я вдруг отчаянно хочу догнать его, увидеть ещё раз, прежде чем его поглотит тьма.

Жизнь звезды — это вечная борьба с гравитацией.

Но в конце концов гравитация побеждает. Её силе не уйти. И когда звезда коллапсирует, она поглощает всё вокруг.

Такова её природа.

Страх может стать разрушительным барьером на пути наших желаний. Но за этим страхом я вижу в ней нечто яростное. Желание. Опьяняющую, чистую потребность. Она отчаянно чего-то жаждет. Возможно, даже настолько сильно, что это может сравниться с моей безумной одержимостью.

Она ещё сильнее запрокидывает голову, открывая соблазнительную линию шеи, и мой пульс учащается.

— Никаких стоп-слов, — шепчет она, не отрывая от меня взгляда. — Я доверяю тебе.

Чёрт возьми. Это доверие сияет в её глазах, золотые прожилки вспыхивают, как корональные выбросы, несмотря на накатывающие волны страха… И, возможно, именно это меня окончательно сокрушит.

Какая бы извращённая судьба ни свела нас вместе, теперь это неважно. Не имеет значения, кто привёл нас к этой точке невозврата.

Ни для одного из нас нет выхода.

И всё же… возможно, здесь, где её мелодия наполняет мою голову, в том единственном месте, где я ещё сохраняю хоть крупицу контроля, я могу проверить границы.

Мысль сгорает дотла, когда Коллинз выгибается навстречу мне. Достаточно малейшего прикосновения её тела к моему, и последняя нить самоконтроля рвётся.

— Чёрт с ним, — шепчу я, наваливаясь на неё и обхватив рукой её поясницу, срываю её с лестницы.

Она инстинктивно обвивает ногами мои бёдра и это окончательно лишает меня власти над собой.

— Давай-ка проверим на прочность твой терапевтический метод, доктор Холбрук.

В гуле струн таится геометрия, в расстояниях между сферами звучит музыка. Каждое небесное тело — более того, каждый атом — издаёт особый звук благодаря своему движению, ритму или вибрации. Все эти звуки и колебания складываются в универсальную гармонию. Звёзды на небесах поют, мы просто не научились слышать.

— Пифагор