ЗАСТЫВШИЕ ЗВЕЗДЫ

Музыка открывает иной взгляд на Вселенную. Это словно путь в глубины сознания. Сами ноты сотканы из материи мироздания.

— Брайан Мэй, гитарист группы Queen и астрофизик

ОРИОН

Когда нашей реальности бросают вызов, это вызывает глубокое, тревожное чувство.

На фундаментальном уровне мы понимаем, что прикосновение — это всего лишь восприятие вибрации. Что в квантовом масштабе мы на самом деле никогда не прикасаемся к объекту, только взаимодействуем с электромагнитными полями на его поверхности.

И всё же ощущение кажется настолько реальным, что мы никак не можем до конца осознать, что это иллюзия. Осознание этого слишком тревожно, слишком выбивает из колеи, оно бросает вызов самой нашей концепции реальности. Потому разум инстинктивно отступает к тому, что кажется безопасным.

Я так долго существовал в этом мире тревожащих истин, что уверил себя: уже ничто не способно выбить меня из колеи. Я научился принимать свои иррациональные страхи, ведь постоянная борьба с ними невыносимо изматывает.

Как только я смирился с этим, желание прикоснуться к другому человеку отошло на второй план, затерялось под гнётом моих неумолимых исследований. Со временем я попросту забыл, каково это, чувствовать жар кожи, давление прикосновения, дразнящее трение одного тела о другое.

Я отрёкся от этой части своей человечности, отбросил, словно неудачный эксперимент. Нечто устаревшее. Ненужное.

И лишь сейчас, сидя на этой скамье, я потрясён до глубины души. Моя рука застывает над клавишами в одном положении до тех пор, пока пальцы не сводит судорога, а в предплечье медленно разгорается жгучая боль.

С тех пор как я с трудом ушел из её кабинета, я не могу перестать думать об этом. О том, как я прикасался к ней. О её прикосновениях. О том, как соприкасались наши тела. Коллинз лежала на столе, словно подношение. Её ноги были раздвинуты в приглашающем жесте, спина выгнута, блузка разорвана.

— Чёрт возьми… — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Высвободить своих демонов оказалось приятно. Невероятно приятно. Но загнать их обратно — задача невыполнимая.

Я велел ей уйти.

Отчаяние порой толкает нас на безумные поступки.

На своём «Триумфе» я гнал по извилистым прибрежным дорогам, разгоняясь до опасных скоростей, пытаясь выжечь её из своего сознания, утолить жажду адреналином.

Но этого недостаточно.

Внутри меня поднимается тёмная волна, та самая, которую я всегда ощущаю перед грандиозными небесными событиями.

Прилив будет расти, прежде чем начнёт отступать.

Даже запершись в обсерватории, за плотно закрытыми дверями и ставнями, я всё равно чувствую её присутствие. Словно звуковые волны, уходящие за горизонт, её образ преследует меня, и я проигрываю битву с этим притяжением.

Я велел ей уйти…

Но ей некуда бежать, чтобы скрыться от меня.

Я буду её преследовать.

Я найду её.

И когда наконец доберусь до неё, я получу несказанное удовольствие, сломав её.

Мои пальцы дрожат, зависнув над клавишами. Боль обжигает мышцы, старые переломы напоминают о себе, запястье пульсирует, но я терплю эту агонию. Если стратегия Коллинз заключалась в том, чтобы подтолкнуть меня к краю пропасти, то моя маленькая лучница достигла цели. Она толкнула меня через порог того единственного места, куда я никогда прежде не осмеливался ступить.

Из моей груди вырывается ироничный смешок, и звук раскатывается по тёмному атриуму. Стены помещения словно усиливают болезненные отголоски, пульсирующие у меня в голове. Чёрные решётки пересекают стеклянные стены, напоминая рёбра некоего органа, заключённого внутри. Сквозь стеклянный потолок открывается вид на звёздное ночное небо. Полоса лунного света проникает сквозь арочное окно. По стенам вьются лианы, а серебристый свет растекается по песчанику, окутывая помещение призрачно-бледным серым сиянием.

Двери обсерватории приоткрыты, сквозь них проникает прохладный океанский бриз. Но мне по-прежнему нечем дышать.

На винтажной стойке пианино Блютнера лежит её шарф. В его волокнах упрямо держится её запах. Тёплая амбра, нежная ваниль и едва уловимый цветочный шлейф. Они проникают в лёгкие, обжигая их, словно раскаленные угли. Короткие вспышки почти приятной боли помогают удержать нарастающее желание.

Со стоном, признавая поражение, я наконец сдаюсь и опускаю палец на клавишу. Нота «ля» разрывает тишину, резонируя на частоте четыреста сорок герц. Звук кажется чужим и навязчивым, эхом отражаясь от камня и стекла.

Я прерывисто вздыхаю. Нота отзывается внутри черепа, приводя в порядок хаос мыслей так же, как дирижер настраивает оркестр перед началом.

Рука затекла от неподвижности. Я сгибаю пальцы, возвращая им чувствительность, и резкие покалывания пронзают нервы. Это самообман — верить, будто неподвижность означает безопасность, будто, оставаясь бездействующими, мы не способны вызвать волну. Но именно эта скованность причиняет куда больше боли.

До того как Эйнштейн сформулировал теорию относительности, физики называли гипотетические коллапсирующие звёзды «замороженными». Для наблюдателя их поверхность в момент обрушения казалась неподвижной, застывшей во времени.

Лишь когда Уиллер ввёл понятие «чёрные дыры», мир узнал об их истинной природе — всепоглощающей и беспощадной.

Они пожирают всё вокруг себя.

Хотя термин «черная дыра» и кажется точным, он не передает той космической красоты, что заключена в звезде, застывшей в глубинах пространства, подвешенной в вечном ожидании.

Жгучий жар проходит сквозь меня, пока средний палец скользит по клавишам пианино, а взгляд рассеянно задерживается на татуировках на тыльной стороне ладони. Навязчивая потребность повторить ту же самую ноту правой рукой пульсирует в черепе. Это мучительное стремление к симметрии как демон воюет с моей волей.

Именно поэтому я даже не пытался играть все эти годы. Невозможно исполнять музыку, когда ты зациклен не на звучании, а на нажатии клавиш, на ощущении «правильности» вместо создания мелодии. Это убивает саму способность сочинять.

До аварии музыка была моей страстью.

А потом желание даже прикоснуться к пианино исчезло.

Когда страсть исчезает, искра, которая нас оживляла, перестает быть силой. Мы застываем, словно эти звезды, зависшие в пустоте, ждем и боимся любого движения, потому что оно обещает боль.

Хотя это пианино всего лишь декоративная деталь университетского атриума, для меня оно каждый раз становится яростным напоминанием об утрате. Всякий раз, проходя мимо, я чувствую, как меня пронзает жгучее негодование.

Но сегодня вечером, пытаясь изгнать её мучительную мелодию из головы, я все же заставляю пальцы коснуться клавиш. Я сознательно призываю боль. Подобно темнеющему небесному телу, она — звезда на грани коллапса. Она вибрирует на своей частоте, издавая мелодию, которая требует, чтобы её запечатлели, сочинили.

Если бы только я мог избавиться от этих меланхоличных нот, звучащих всякий раз, когда смотрю в ее прекрасные, завораживающие глаза, возможно, ее песня не преследовала бы меня после того, как она уйдет.

Наблюдатель не может вмешиваться в событие. В нашей Вселенной это нерушимый закон.

Что бы я ни делал, исход останется прежним.

Когда теплая нота пианино затихает, я переворачиваю запястье и смотрю на астрономические часы, сверяясь с ориентирами. Солнце и Луна сходятся на дюйм ближе, начинается обратный отсчет до солнечного затмения.

Когда погаснет солнце, погасну и я.

Я вглядываюсь в отражение в темном стекле, мой двойник смотрит в ответ. Искаженная симметрия, главный парадокс моего исследования. Свет и тьма. Материя и антиматерия. Жизнь и ее противоположность, связанные узлом космической двойственности.

На затемненной границе каждой черной дыры существует область, где сохраняется прошлое: воспоминания, запертые за горизонтом утрат. Эхо, различимое на самом краю уничтожения, в последнем импульсе угасающего сердцебиения.

Мои пальцы широко ложатся на клавиши, и я ударяю по аккорду «ре минор». Мрачные ноты с оглушающей силой заполняют пространство, и мое сопротивление рассыпается, разбивается о сладкие улыбки и знойные взгляды.

Я в шоке отдергиваю руку и растираю пыль между подушечками пальцев, ощущая, как мельчайшие частицы соприкасаются с кожей. Сосуды сжимаются, пульс тревожно ускоряется.

Желание смыть с себя грязь меркнет на фоне покалывания у основания шеи.

Я чувствую, как меняется воздух, как волокна ткани едва касаются кожи, и холодный пот выступает на затылке. Именно поэтому, еще до того как до меня доносится отзвук шагов из обсерватории, я понимаю, что кто-то вторгся в мое пространство.

Палец мягко опускается на клавишу пианино. Нота с треском отражается от стекла и камня.

Я резко вскакиваю, отталкивая скамью. Натягивая перчатки, неторопливо выхожу из атриума.

Чем ближе подхожу к обсерватории, тем темнее становится коридор, и в воздухе проступает знакомый аромат ванили. Я глубоко вдыхаю, и губы сами собой искривляются в улыбке, пока голод разгорается у меня внутри.

Как охотник, выслеживающий добычу, я следую за ней. Чувства обостряются, я улавливаю стук каблуков, движение, едва слышное шептание теней.

Прошло сто пятьдесят шесть часов с тех пор, как я в последний раз видел её. Сто пятьдесят шесть часов мучительного воздержания, когда я отказывал себе даже в малейшем проявлении чувств. Никаких долгих взглядов на скамейках во дворе. Никаких жарких споров в тёмных коридорах. Никаких украденных взглядов в лекционных залах.

И теперь ее появление обрушивается на меня с разрушительной силой столкновения высокоскоростных частиц. Удар почти болезненный, эту энергию невозможно удержать, ей остается лишь прорваться, ломая мне грудную клетку изнутри.

Самообладание рушится. Я прижимаю ее спиной к каменной стене, ладонью в перчатке закрываю ей рот, заглушая крик.

Ее испуганный вскрик обжигает мою руку. Это такой хриплый и соблазнительный звук, отдающийся прямо в моём паху. Не в силах отказать себе в греховном ощущении изгибов ее тела, я вжимаюсь в ее бедра, удерживая на месте, и мой член дергается, откликаясь вопреки воле.

Ее широко раскрытые глаза впиваются в меня. Прежде чем она успевает толкнуть меня в грудь, я перехватываю ее запястье и прижимаю руку к стене над головой. Другую она прижимает к бедру, каким-то чудом удерживаясь от прикосновения.

У меня нет такой же сдержанности, когда дело касается ее. Осознание того, что рядом с ней я теряю контроль, пульсирует яростью в венах.

— Я сказал тебе уйти, Коллинз, — произношу я, мой голос гулко отражается в пустом коридоре. — А это значит, что я совершенно точно не хочу видеть тебя в моей обсерватории.

Тьма материальна, она вибрирует электрическим напряжением, натянутым между нашими телами. Даже скрытое во мраке искушение творить плохое уже не кажется таким безрассудным.

Стиснув зубы от внутренней борьбы, я медленно убираю ладонь с её рта, ровно настолько, чтобы она смогла перевести дух. Теперь, когда она в моей ловушке, отпустить её невозможно.

Пальцы в перчатках скользят по нежному изгибу её подбородка к основанию черепа. Прижав большой палец к мягкой коже под подбородком, я поднимаю её лицо к своему.

— Почему ты всё ещё здесь?

— Потому что я тебе нужна, — выпаливает она. От напряжения она сглатывает, и её челюстная мышца упирается в мою ладонь, что меня невероятно возбуждает.

Сквозь тонкую ткань её одежды я чувствую тепло её кожи, и мои ноздри раздуваются.

— Правду, — требую я.

— Боже, Орион, — в её голосе слышится дрожь. — Это правда. Я нужна тебе. А мне нужно… — она замолкает. Её пристальный взгляд изучает моё лицо, и в нём на мгновение мелькает уязвимость. — Мне нужно, чтобы это сработало. Я потратила годы на изучение навязчивых идей в самых мрачных умах. Я пришла сюда из-за тебя, думала, что ты, возможно, единственный человек, который поймет это навязчивое влечение. Мне просто нужен идеальный пациент, чтобы проверить мой метод.

Моя челюсть напрягается, пока я рассматриваю её. Отвожу руку, и взгляд сам опускается вниз. Даже в темноте я различаю потускневший узор синяков на её шее. Дикая ярость охватывает меня при мысли, как она применяет свой метод на ком-то другом.

— Идеальный пациент, — повторяю я, и в моём голосе звучит безрадостное веселье. — И твой метод заключается в том, чтобы раздвинуть ноги на столе, соблазняя меня сорвать зубами эту чёртову перчатку и войти в тебя. Это всё?

Она прерывисто вздыхает.

— А ты хотел это сделать?

Её ноги непроизвольно сжимаются, и я издаю грубый, сдавленный звук.

— Чёрт меня дери… — беспомощно, почти принуждённо шепчу я, проводя пальцами в перчатке по её горлу. — Скажи мне, кто оставил эти синяки, — требую, понижая голос до вкрадчивой, соблазнительной интонации.

Её губы дрожат.

— Это личное.

— М-м-м, — нежно отвожу её волосы в сторону, приближая губы к самому уху. — Когда узнаю, я сделаю это очень личным, маленькая лучница.

Отстраняюсь, кончиками пальцев провожу по отметинам на коже. Моя рука слишком велика для таких следов. А вот её как раз. Она сама их нанесла.

— Чёрт возьми, — хрипло бормочу я. Вдыхаю её запах до боли в лёгких, позволяя ему проникать в меня вместе с её возбуждающим ароматом и пламенным вызовом. — Вы тоже немного не в себе, доктор Холбрук.

Она не отводит взгляда, и, погружаясь в него всё глубже, я замечаю тёмную прожилку, прорезающую золотисто-бирюзовую дугу её глаз.

— Я бы сказала… бесстрашная. Смелая. Бросающая вызов условностям, — произносит она.

Я медленно киваю.

— Хитроумная. Манипулятивная. Сжигающая дотла непогрешимую мораль.

— И что ты собираешься с этим делать? — её взгляд скользит по мне, и я замираю, заворожённый тем, как её чарующие ресницы касаются скул, когда она переводит пристальный взгляд на мои губы.

Тихий стон вырывается из груди, выдавая мою внутреннюю борьбу.

— Итак, работа с кем-то, одаренным в своей области, на самом деле означала, что тебе нужен девиант с подорванной репутацией. Это твой идеальный пациент.

Она приподнимает бровь.

— Ты бы предпочёл, чтобы я тебе солгала?

Дикий огонь пронзает меня насквозь, каждый мускул напряжён до предела, пока я сдерживаю что-то звериное внутри. Коллинз вздрагивает, едва заметно сморщившись от боли, и я осознаю, насколько сильно сжал её горло.

Чуть ослабляю хватку, поворачиваю голову, фокусируясь на её руке, прижатой к поверхности. Там, над краем моей перчатки, проглядывает татуировка созвездия. Заворожённо провожу большим пальцем по внутренней стороне её запястья.

— Ты испытываешь физическую реакцию, Орион? — она выгибается, её грудь касается моей, и внутри меня вспыхивает пламя.

— Коллинз… — произношу я её имя с предупреждением, чувствуя, как напряжение в штанах становится почти невыносимым. Клянусь, если она подастся бёдрами ещё хоть на дюйм вперёд, я потеряю контроль прямо здесь.

Инстинктивно отпускаю её и резко отхожу на шаг. Её настороженный взгляд по-прежнему прикован ко мне, а я тем временем запускаю руку в карман, нащупывая предмет, требующий моего внимания не меньше, чем её поглощающий взгляд.

Она прикасается к шее, осторожно ощупывая следы от моих грубых пальцев.

— Я понимаю, что произошедшее в моём кабинете… в общем, ситуация накалилась, — в её голосе слышна заминка, намекающая на нечто большее, чем просто наша горячая перепалка.

Осторожно шагнув вперёд, она продолжает:

— У тебя было полное право усомниться в моих методах. Признаю, я ожидала от тебя большего сопротивления. А то, как я это… — она замолкает, прикусывает губу, — …как я повела себя, не соответствовало этическим нормам.

Я издаю насмешливый выдох, и мой взгляд невольно скользит по её облегающей юбке. В голове предательски мелькает мысль: интересно, есть ли на ней сейчас трусики?

Никто и никогда так не ставил под сомнение моё чёртово здравомыслие.

— Но потом я поняла, — продолжает она, не сбиваясь, — что твой гнев был вызван не угрозой того, что тебя уволят или даже привлекут к ответственности. Всё это на самом деле тебе не угрожает, — она сглатывает, и это едва заметное движение обнажает её уязвимость.

Стиснув зубы, я едва сдерживаюсь, чтобы не прижать ладонь к виску, где нарастает пульсирующая боль. Чёрт возьми, я пытаюсь проявить к ней хоть каплю милосердия, сохранить крупицу человечности, не причиняя боли до того, как буду вынужден это сделать.

По сути, о Коллинз мне ничего не известно. И какая-то эгоистичная часть меня хочет, чтобы так оставалось и дальше.

Она методично подталкивает меня к последней черте, размывая границы, которые я так старательно выстраивал. Время между «сейчас» и тем мигом, когда солнце скроет луна, истончается с каждым ударом сердца. Это опасно, необратимо.

— Я нарушаю твой порядок, подрываю твой контроль. Ты боишься не меня, ты боишься неопределённости, — её голос звучит мягко, почти убаюкивающе. — Но нам необязательно спешить, Орион. Мы можем двигаться медленно.

Я провожу рукой в перчатке по губам, подавляя рваный выдох.

— И что я получу взамен? — спрашиваю жёстко, требуя конкретики.

Её губы изгибаются в полуулыбке, будто ответ настолько очевиден, что даже задавать такой вопрос нелепо.

— Я помогу тебе безопасно исследовать то, что ты так упорно подавляешь. Эти тёмные, навязчивые импульсы, от которых ты уже изнемогаешь, — она медленно облизывает губы, и этот простой жест бьёт по самоконтролю сильнее любого вызова. — Ты сможешь дать выход своим желаниям, без последствий, без разрушений.

Моя усмешка выходит холодной, почти жестокой:

— А если ты поймёшь, что результат тебя не устраивает, ты подпишешь бумаги о том, чтобы меня упрятали куда подальше.

Она чуть наклоняет голову, и в её взгляде вспыхивает дерзкий вызов.

— Тогда сделай так, чтобы я осталась довольна.

Чёрт. Игра с огнём.

Жар прокатывается по позвоночнику, челюсти сжимаются до скрипа.

Под этим всепоглощающим желанием таится другой, более жуткий страх. Если я начну её касаться, у меня не хватит сил остановиться. Меня захлёстывает жажда, хочется исследовать каждый сантиметр её тела, найти идеальную гармонию наших линий, повторять это снова и снова, до безумия, до полного растворения. До того момента, когда я перестану различать, где заканчивается её тело и начинается моя ярость.

Я могу уничтожить нас обоих, утратив волю к сопротивлению, когда окончательно уничтожу её, и последние осколки своей раздробленной человечности.

Она даже не представляет, насколько это опасно.

Рефлекторно я сжимаю астролябию в кармане.

— Продвижение исследования, проверка метода. Вот что тебе нужно, — слова звучат знакомо, эхом отзываясь в памяти. Когда-то я уже задавал ей этот вопрос на скале. И сейчас, как и тогда, я задерживаю дыхание, жду.

В её глазах вспыхивает облегчение.

— Да, — просто отвечает она.

Этот тихий ответ отдаётся в пустой полости моей груди. И я задаюсь вопросом: смогу ли дать ей то, о чём она просит? Смогу ли предложить нечто большее, чем мимолетное отвлечение? Хоть каплю утешения, удовольствия. Сделать её счастливой, пусть ненадолго. Хотя бы до того мгновения, когда она испустит последний вздох.

Если уж на то пошло, я хочу дать ей это.

— Не понимаю, почему ты сопротивляешься, — говорит она, словно читая мои мысли. — Это не будет неэтично, если мы оба согласимся.

Из моего горла вырывается хриплый, безрадостный смешок. Нет ничего более неэтичного, чем трахать женщину, которую ты уничтожишь.

Острая боль пронзает грудь, и я, сдаваясь, провожу рукой по лицу.

— Ты не представляешь, на что соглашаешься, — бормочу я едва слышно.

Её хрупкое тело вздрагивает, прежде чем она прочищает горло:

— Важно общение… — она замолкает, когда я резко разворачиваюсь и иду прочь. — Орион, ты не можешь просто уйти.

— Попробуй остановить.

— Ты боишься причинить мне боль, — выдыхает она чуть слышно.

Мои шаги замедляются. Я опускаю голову, делаю глубокий, размеренный вдох. Зная, что пожалею, я всё же поворачиваюсь к ней.

Она откидывает голову, убирая пряди волос с глаз. Зубами невольно прикусывает нижнюю губу, нервничая. Я молчу, намеренно растягивая паузу, вынуждая её заполнить тишину.

— Я знаю, ты боишься причинить мне боль, — повторяет она, — но я не боюсь. Ты не сделаешь этого.

Чёрт возьми, она так мучительно прекрасна, просто стоя здесь и бросая мне вызов, заставляя меня представлять, с какой силой я буду исследовать её тело. Чтобы услышать, какие звуки она издаёт, когда я проверяю, какие места заставляют её дрожать, а от каких у неё перехватит дыхание.

Я медленно оглядываю её, проводя пальцем по нижней губе, внутри меня идёт отчаянная борьба.

Я хочу её.

Не помню, чтобы когда-либо желал чего-то так сильно. Каждая клетка моего тела жаждет поглотить её. Так гравитация поглощает свет звезды, стирая его в одно мгновение катастрофического коллапса.

И именно это меня пугает.

Тени сгущаются, пропитывая сознание тёмным налётом, подкрадываясь к краям мыслей и отравляя их.

— Орион.

Это вырывает меня из водоворота противоречий. В её взгляде вспыхивает что-то горячее, возбуждённое, и меня неудержимо тянет к этому пламени, к её огненному знаку зодиака. Ещё больше интригует то, почему она так отчаянно пытается убедить меня в своём бесстрашии, хотя я чувствую её страх. Под этими пуговицами, застегнутыми до самого воротника. Под этой маской отважной, бесстрашной женщины скрывается нечто настолько опьяняющее, что грозит лишить меня рассудка.

Её страх осязаем.

Пленителен.

Коллинз дрожит, так же, как в своём кабинете. Даже если тёмные, извращённые грани моей натуры её интригуют, они всё же внушают ей ужас.

Стремясь скрыть волнение, она резким движением откидывает волосы с плеча.

— Я слышала пианино дальше по коридору. Это был ты? — спрашивает она.

Я усмехаюсь, распознав её уловку. Вопрос осторожный, но хитрый. Она подталкивает меня, прощупывает. Моя сексуальная лучница никогда не промахивается.

— Расскажи, откуда у тебя синяки, — парирую я, не отрывая взгляда от её шеи. Мы оба испытываем схожий голод. Я хочу услышать, как она это произнесёт.

Она облизывает губы, проводит по ним языком. Каждое её движение медленное, она нарочито избегает смотреть на меня, и всё моё внимание приковано к её губам. Какой бы невидимой силой она ни владела, она воздействует на меня, заряжая пространство между нами тёмным электромагнитным полем.

На её губах появляется едва заметная улыбка, но она не отступает.

— Некоторые ответы лучше находить путём кропотливых исследований, не согласны, доктор Найт? Если, конечно, вы готовы принять вызов.

Снова она дразнит демонов, призывая их наружу. И, чёрт возьми, я уже устал их сдерживать.

Мышцы напряжены до предела. Едва удерживая себя в руках, я произношу:

— А если я всё же причиню тебе боль?

В её глазах вспыхивает дерзкий огонёк.

— Я остановлю тебя.

Блять.

Запретный образ Коллинз, сопротивляющейся мне, сжигает последние остатки самоконтроля. Вижу, как в ней разгорается пламенная ярость. И я жажду вкусить её.

Всё это время я и не подозревал, насколько замёрзшим я стал. Пустым, лишённым чего-либо. Повисшим в тёмной пустоте. Пока жар её огненной, всепоглощающей натуры не растопил сковывающий меня слой льда.

Мне нужна опасность. Нужен этот прилив.

Теперь мне нужна она.

Ничто ещё не казалось столь опасным.

Вопреки собственному чёртовому здравому смыслу, я делаю шаг вперёд, затем ещё один, постепенно сокращая расстояние между нами. Струйка воздуха, разделяющая наши тела, оживает, молекулы так и норовят слиться воедино.

Я удерживаю её взгляд. Между нами пробегает ток. Её присутствие будоражит меня на уровне атомов. Момент становится магнитным, необратимым.

Воля к сопротивлению сгорает дотла.

Это предрешено чёртовыми звёздами. С того мгновения, как Коллинз вошла в мою орбиту, я безоговорочно понимал лишь одно:

Она — моя.

Она принадлежит мне.

Я беру её за руку и веду вглубь своей обсерватории.

Пространство-время — такая странная идея. Представьте всю свою жизнь, каждый миг, каждое событие, каждое переживание — и прошлое, и грядущее — словно размещённые на сцене Вселенной. Это ваши воспоминания. От первого поцелуя до последнего прощания, каждое из них исчезает, словно песок, уносимый приливом. А теперь представьте, что все эти мгновения по-прежнему существуют. Крошечные зёрна времени, которые никуда не пропали, они где-то там, ждут в океане пространства-времени.

— Доктор Орион Найт, выступление на симпозиуме, 30 ноября.