ХОД КОНЁМ

Время — это способ природы не допустить, чтобы всё происходило одновременно.

— Джон Арчибальд Уилер

КОЛЛИНЗ

Лорел однажды сказала мне, что тёмная сторона психологии куда более многогранна, и нужно быть осторожной, погружаясь в глубокие воды человеческого сознания.

Когда я спросила её про светлую сторону, она лишь улыбнулась:

«Какая ещё светлая сторона?»

Когда дело касается разума, нет такой области, которую не затронули бы тени, есть лишь разные глубины тьмы.

Некоторые из них слишком глубоки, чтобы их можно было преодолеть.

Погружение в психотерапию, исследование прошлого пациента требует терпения и деликатного, уважительного подхода. Снимать слои травмы — всё равно что помогать пострадавшему от ожога вновь почувствовать свои повреждённые нервные окончания. Нужно быть осторожными, чтобы не разрушить психику.

Но и себя нельзя забывать защищать. В этой работе легко заразиться чужой болью.

Чувствительность работает в обе стороны.

«Просто постарайся не быть такой невыносимо соблазнительной, ангел».

Предупреждение Ориона эхом отдаётся в сознании, вызывая волну трепета при воспоминании о его грубоватом тоне. Я задела его за живое.

Тем временем доктор Юджин Прескотт сидит на бежевом диване в моём кабинете. Его светло-русые волосы аккуратно подстрижены и зачёсаны назад, лицо гладко выбрито, от него пахнет дорогим одеколоном. Он одет в строгий академический костюм, будто заявляя о своём статусе.

Он держит телефон так, чтобы видеть экран, пока я устраиваюсь в кресле напротив.

— Бэннер неплохо вас тут обустроил, — замечает он, окидывая кабинет оценивающим взглядом. — И, судя по всему, работой вас тоже не обделили.

Я отвечаю формальной улыбкой, улавливая скрытый подтекст: мне дали хорошее место.

А всё, что дано, можно и отобрать.

— Меня не слишком заботят декорации, — говорю я. Принты с картинами так и стоят у стены, я их даже не повесила. На полках лишь несколько книг, которые уже были здесь, когда я приехала.

— Уверен, возня с безумствами Найта отнимает у вас немало времени, — произносит он с провокационной ноткой. — Так чем я могу помочь, доктор Холбрук?

— Прежде всего, благодарю вас за готовность к сотрудничеству. Особенно в этом вопросе, — говорю я.

— Разумеется, — уверенно кивает он.

Я складываю пальцы в замок на коленях и скрещиваю ноги, не упуская того, как его жадный взгляд скользит по моим ногам. Если бы это была настоящая терапевтическая сессия, я бы сделала ему замечание.

Но сейчас я здесь, чтобы копаться в грязи.

— Давайте начнём с ваших отношений с доктором Найтом, — начинаю я. — Насколько тесно вы работали с ним в последний год?

Он коротко вздыхает.

— С Найтом нельзя работать тесно. Вы знаете, что он почти не покидает обсерваторию? Думаю, он там даже спит. Он требует, чтобы каждый предварительно, то есть в течение часа, дезинфицировал все поверхности и себя перед входом в помещение. А эти его перчатки… Не вспомню даже, сколько проектов задержалось из-за его одержимости стерильностью.

Я беру со стола папку и кладу её на колени.

— Поэтому вы пошли против его распоряжения не отключать ускоритель частиц? Не хотели столкнуться с задержками?

Его лицо каменеет. Он откидывается на диван, закидывает ногу на колено, меняет тактику:

— Послушайте, как я уже говорил, наука сложная штука. Вам придётся мне поверить. Я принял верное решение.

Я раскрываю папку и переворачиваю страницу.

— Насколько я понимаю, и прошу прощения, я не учёная, — на миг встречаюсь с ним взглядом, мило улыбаясь, — резкое отключение ускорителя вызывает нестабильный распад частиц и может привести к высокому уровню радиации. Всю эту энергию сначала нужно аккуратно рассеять, верно? — поднимаю глаза и слегка наклоняю голову. — Возможно, нам повезло, что последствия не оказались серьёзнее.

Сжато улыбнувшись, он проводит рукой по тёмно-синему галстуку:

— Он загрузил вредоносное ПО, чтобы сорвать презентацию и выставить меня в дурном свете. Но опять-таки… — он поднимает ладонь, — наука штука сложная, — его взгляд снова скользит по моим ногам, на этот раз откровеннее. — Я был бы рад показать вам линейный ускоритель, объяснить основы для вашей оценки. Но, разумеется, для этого мне нужен доступ в обсерваторию, отдельно от Найта.

«Намёк понят», — думаю я, делая улыбку ещё любезнее:

— Разумеется.

Откладываю папку, скрещиваю ноги так, чтобы он мельком увидел разрез юбки на бедре. Мне не нужен доктор Прескотт в качестве врага. Его приставили к Ориону, чтобы следить за ним. А значит, последний год он внимательно наблюдал за Орионом. Возможно, он окажется полезен.

— Это можно устроить, как только мы…

Неожиданно дверь кабинета распахивается, обрывая меня на полуслове.

— У меня сессия, — говорю я, встречаясь взглядом с пылающими глазами вошедшего. — Доктор Найт.

Орион заполняет дверной проём, словно сама ночь, отнимая воздух, которым я дышу. Он закрывает за собой дверь, щелчок замка гулко раздаётся в напряжённой тишине.

— Чёрт. Что он тут делает? — Прескотт бросает на меня обвиняющий взгляд, прежде чем встать напротив мужчины, одетого во всё чёрное.

Орион смотрит только на меня:

— Ты сказала прийти сегодня к тебе в кабинет.

Он произносит это так буднично, что я с трудом сдерживаю улыбку. Я не напоминаю, что сказала ему об этом несколько дней назад.

— Доктор Прескотт, уверяю вас, это недоразумение. Приём доктора Найта назначен на более позднее время, — обращаюсь я к Прескотту, а последнюю фразу адресую Ориону, слегка расширив глаза.

На его пухлых губах расцветает завораживающая улыбка, прежде чем он демонстративно снимает кожаную куртку и вешает её на крючок.

— Думаю, совместная сессия может оказаться терапевтической. Поможет выплеснуть агрессию, — его руки в перчатках сжимаются в кулаки, он ухмыляется Прескотту. — В прошлый раз, когда мы оказались в одной комнате, ничего толком не прояснилось, да, Юджин?

На лице Прескотта мелькает испуг.

— Знаете что, всё в порядке. У меня и так есть неотложные дела, — он хватает телефон и направляется к двери, на миг оборачиваясь: — Но моё предложение остаётся в силе, доктор Холбрук.

Дверь закрывается, и я бросаю на Ориона суровый взгляд.

— Не понимаю, зачем ты усложняешь мне жизнь.

В его зелено-голубых глазах вспыхивает что-то необузданное. Он скрещивает руки на груди поверх чёрной рубашки, на губах играет самодовольная усмешка.

— Облегчать жизнь не входило в условия твоего шантажа, скворчонок. К тому же от Прескотта ты ничего не добьёшься. Он — самовлюблённый подхалим, готовый на любую ложь, лишь бы занять моё место.

Я специально медленно раздвигаю и скрещиваю ноги.

— И всё же ты пытался выбросить его из окна.

Орион не отводит взгляда.

— В следующий раз я не стану пытаться. О каком предложении вы говорили? — резко меняет он тему.

Я встаю, отношу папку на стол и прячу её за открытым ноутбуком, прежде чем повернуться к Ориону.

— Для более полной оценки мне нужно увидеть обсерваторию. Поскольку доктор Прескотт уже оказал мне неоценимую помощь в реализации протоколов, он предложил показать обсерваторию и рассказать о некоторых приборах.

Неторопливо, с нарочитой медлительностью Орион проводит пальцем по нижней губе. Его взгляд скользит по моему телу, прежде чем вновь встретиться с моим.

— Этого не будет.

— Он был более чем рад дать мне то, что нужно, — продолжаю я, глубже вонзая метафорический нож.

В его лице проступает что-то тёмное и угрожающее, а моя кожа вспыхивает там, где задерживается его жаркий взгляд.

— Если хочешь проверить теорию о том, умеет ли Прескотт летать, что ж, принимай его предложение.

Его властный тон вызывает дрожь по моему позвоночнику.

— Судя по твоему тону, ты совсем не встревожен, Орион.

— А судя по твоему тону, ты ведёшь себя не как психиатр, Коллинз. Но вот мы здесь.

— Вот мы здесь, — улыбка невольно расцветает на моих губах. — Люди вообще так разговаривают?

— Мы так разговариваем.

Его пронзительный взгляд приковывает меня, глаза горят такой силой, что у меня перехватывает дыхание, пока он неспешно окидывает взглядом моё тело. А я изучаю его в ответ. Как он сгибает длинные пальцы, меняет позу, вращает головой, разминая шею.

На нём нет галстука, верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Под напускным спокойствием бушует океан.

— Вы выглядите… обеспокоенным, доктор Найт, — улыбаюсь я, возвращая ему его же слова, сказанные когда-то мне.

— Ты чертовски постаралась, чтобы так вышло, — его напряжённая фигура буквально вибрирует. — К несчастью, у меня любознательный нрав, и его нелегко усмирить.

Я приподнимаю бровь:

— Это значит, ты соглашаешься на терапию?

Он вскидывает подбородок.

— А если и так?

— Я не буду нежной.

— Блять, я на это и надеюсь.

Прикусываю уголок губы, сдерживая улыбку. Орион словно пытается произвести на меня впечатление своей манерой поведения, агрессивной, собственнической. Как первобытный альфа-самец, отмечающий территорию, он медленно направляется к дивану, словно заявляя на него права.

Он небрежно опускает своё высокое, стройное тело на диван, и мне приходится сдерживаться, чтобы не прикоснуться к тому месту, где сердце бьётся, словно барабан, о грудную клетку. Когда волнение стихает, я неспешно направляюсь к своему креслу, сажусь напротив него, скрещиваю ноги.

Его взгляд задерживается на разрезе моей юбки, и жаркая пульсация вспыхивает у меня между бёдер. Но это совсем не то чувство, что возникло минутами раньше от взгляда Прескотта.

— Расскажи, когда ты в последний раз был близок с кем-то.

— Близок, — повторяет он, поднимая на меня взгляд.

— В сексуальном смысле, — уточняю я, намеренно поддразнивая.

— Трахался.

Я стараюсь не моргнуть, удерживая его взгляд:

— Трахался.

Он проводит рукой в перчатке по подбородку.

— С тех пор, как случилась авария.

Его признание сгущает прохладный воздух между нами. Прошло больше шести лет с тех пор, как Орион в последний раз занимался сексом. Эта информация пробуждает во мне тёмное, соблазнительное чувство власти.

После недолгой паузы я мягко нарушаю молчание:

— Тот человек, которого ты потерял… О ком упоминал Бэннер. Это была она?

Лицо Ориона напрягается, тень пробегает по его чертам.

— Доктор Кэллоуэй, — произносит он тихо. — Эмма, — он делает ровный вдох. — Нет, между нами всё было не так. Мы были близки, и… возможно, со временем могло бы возникнуть нечто большее. Но мы были партнёрами. Для нас главное было исследование, — его голос становится тише, в нём проскальзывает едва заметная дрожь. — Я доверял ей. Она была гениальна. Конечно, большую часть признания получал я, увы, так устроены многие сферы, но Эмма была так же увлечена делом, как и я, — на его губах появляется ностальгическая улыбка. — Возможно, даже больше.

В его словах звучит горькая нотка. Возможно, Орион не умеет скрывать истинные мысли, и его признание могло сорваться непроизвольно. А может, это часть продуманной игры. Но боль в его голосе кажется неподдельной, обнажённой до предела. Она живёт в нём, как неуходящая волна, медленно разрушающая возведённые им стены.

После его реакции, когда я в прошлый раз затронула эту тему, я решила копнуть глубже в его прошлое. У Ориона нет аккаунтов в социальных сетях. Он держится в тени. Та скудная информация, которую мне удалось собрать, не раскрыла всей картины. Оба родителя трагически погибли, когда он учился в колледже. Близкий друг детства умер от болезни. Бывший наставник внезапно скончался. А Эмма, его партнёрша по исследованиям, ушла из жизни до того, как их начинания увенчались успехом.

Жизнь Ориона Найта — бесконечная череда потерь.

Медленно вдохнув, я откидываюсь на спинку кресла, решив сегодня больше не давить на него.

Он ещё больше разрывает контакт, поворачивается, осматривая мой кабинет, ореховые книжные шкафы вдоль стен, мебель в нейтральных льняных тонах, арочное окно с частичным видом на океан, ряд поддельных дипломов в рамах у каменной стены.

— У меня не было времени на оформление, — поясняю я, отвечая на его любознательный взгляд.

— Значит, ты всё-таки любишь шахматы, — замечает он, глядя на мраморную шахматную доску на боковом столике.

— Это правда. А ты не думал, что через секс можно преодолеть барьер к близости? Например, убрав презервативы.

Его губы едва заметно приподнимаются в усмешке, в глазах появляется лёгкое веселье.

— Дело не только в физическом контакте. Секс — это отвлекающий манёвр.

Чтобы подчеркнуть свою мысль, его взгляд снова скользит по разрезу на моём бедре.

— Как часто в течение дня у тебя возникают навязчивые сексуальные мысли?

— Тридцать семь.

Я стараюсь дышать ровно.

— Ты считал.

— Я всё считаю, — он кладёт ладони на бёдра, пальцами отбивая ритм в такт моему бешено колотящемуся пульсу. — Но это было до тебя. Сейчас, в среднем от шестидесяти до шестидесяти семи.

Сердце бешено колотится у меня в груди. Он стучит всё быстрее.

— Как думаешь, с чем это связано?

— Я стал реже бывать в обсерватории, — отвечает он прямо. — А когда я там, меня почти ничто не отвлекает.

Я киваю с многозначительным видом.

— Нам нужно разобраться в твоих…

— Ты хочешь узнать, какие у меня запретные мысли, — резко перебивает он, прекращая стучать. — Интересуешься, нет ли среди них чего-то запретного, скажем, инцеста или зоофилии?

Я отвожу прядь волос со лба.

— Заучить медицинский справочник, не значит уметь применять знания на практике.

— Согласен, — он меняет позу. — Но, думаю, мы можем сразу перейти к делу, и ты объяснишь, как мне поможет то, что ты будешь сводить меня с ума?

Я стараюсь говорить ровно:

— Ты не ответил на мой вопрос.

Его ноздри слегка раздуваются.

— Девиантное сексуальное поведение, — откровенно говорит он. — В частности, мои навязчивые мысли носят сексуально-агрессивный характер.

Я сглатываю, чувствую, как его взгляд медленно скользит по линии моей шеи. Его левая рука сжимается в кулак, и во мне вспыхивает острая, почти физическая реакция.

— Это необычный набор симптомов, — говорю я, усилием воли отгоняя мрачные образы, пытающиеся пролезть в сознание. — Боязнь прикосновений в сочетании со страхом заражения, боязнью микробов…

— Мизофобия…

— И сексуальные навязчивые идеи, — делаю вдох. Перед глазами мерцают пятна. — Нам предстоит большой объём работы, чтобы выработать терапевтический подход.

Я встаю и направляюсь к столу, мне нужно несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

— Хм-м-м, — Орион издаёт звук, слишком уж довольный. — Я думал, экспозиционная терапия и есть терапевтический подход. Как ты там сказала? Прикасаться… интимно?

В моём сердце зарождается страх. Когда он заметил синяки, я увидела по его глазам, как эти отметины пробудили в нём скрытую извращённую натуру. Но я хотела показать их лишь для того, чтобы разжечь его голод, а не для того, чтобы подтолкнуть его к краю. Ни в его предыдущих оценках, ни на местах преступлений не было ничего, что указывало бы на расстройство сексуального садизма.

Разбудить его монстра — значит расковырять рубцы моей собственной травмы.

Я крепко зажмуриваюсь.

Раз. Два. Три.

Возьми себя в руки, чёрт возьми.

Медленно выдыхаю.

— Учитывая уникальную способность психики защищать своего носителя, боязнь прикосновений может быть бессознательным механизмом предотвращения вреда. Сначала нам нужно понять…

— Я не улавливаю суть.

Я перекладываю стопку папок из манильской бумаги, выжидая несколько лишних секунд, прежде чем достать его досье.

— Часто те, кто страдает от сексуальной одержимости, настолько боятся поддаться своим навязчивым мыслям, что создают ещё больше навязчивых идей, чтобы отвлечься. Это классический случай ОКР. Если ты боишься причинить вред, то вполне логично, что ты испытываешь отвращение к прикосновениям, — прижимаю папку к груди и поворачиваюсь к нему. — Если ты не можешь прикоснуться к человеку, значит, не сможешь ему навредить.

Его улыбка такая пронзительная, что может ранить.

— Вся эта психоаналитическая болтовня лишь для того, чтобы сказать, что ты считаешь меня опасным.

— Я этого не говорила, — упираюсь ладонью в край стола.

Орион подаётся вперёд, сцепив руки в перчатках.

— Но как только ты залезешь в мою голову, прочешешь её своим маленьким психотерапевтическим гребнем, твоё заключение будет гласить: «высокий риск».

— Ты продолжаешь гонять на мотоцикле, хотя пережил серьёзную аварию, которая могла стоить тебе жизни, — замечаю я. — Это и есть опасный риск.

— Статистика говорит обратное.

— Может быть. Но мне кажется, дело в другом.

Напряжение сгущается вокруг нас, пространство между нами натянуто до предела в тяжёлой паузе. Он требует, чтобы я объяснила ситуацию, смотря на меня испепеляющим взглядом.

— Несмотря на стычку с Прескоттом, я переживаю не о том, что ты можешь навредить другим, — подбираю слова осторожно, ступая по тонкому льду. — А о том, что ты сам себе опасен.

Порыв ветра ударяет в оконное стекло. Внутри всё сжимается от резкого звука, но я не вздрагиваю, продолжаю пристально следить за малейшей реакцией Ориона.

Он остаётся непроницаемым, его твёрдый взгляд не отрывается от моего.

Отвожу волосы с лица.

— У тебя бывает импульс спрыгнуть? — спрашиваю я. — Такой внезапный навязчивый позыв, когда ты находишься на высоте, например, в своей обсерватории? Называется «зовом пустоты».

Он медленно наклоняет голову.

— Для большинства людей это нормально.

— Да. Но ты когда-нибудь поддавался этому позыву? — настаиваю я.

В его глазах вспыхивает что-то горячее, вызывающее.

— У меня нет суицидальных навязчивых мыслей, — произносит он, приподнимая уголок рта в кривой, безрадостной усмешке.

— Внезапное желание прыгнуть возникает редко, — говорю я, чувствуя его сопротивление. Мне нужно сменить тему. — Люди с обсессивно-компульсивным расстройством, связанным с причинением вреда, испытывают сильные, жестокие мысли. Нежелательные вспышки, в которых они совершают что-то ужасное. Причиняют боль кому-то. Причиняют боль себе. Чем ужаснее мысль, тем сильнее она парализует. Люди никогда не действуют в соответствии с этими мыслями, но один только страх заставляет их чувствовать, что они теряют контроль.

Его челюсть напрягается, на шее вздуваются сухожилия.

— Это тоже распространённое явление, — признаёт он. — Нахождение на грани между жизнью и смертью, в прямом и переносном смысле, напоминает о том, что у нас есть свобода воли. Это даёт определённую силу, позволяя сделать решительный шаг и прыгнуть, вместо того чтобы упасть. Мы знаем, что можем ответить на зов, — он делает паузу, и на его губах появляется тень улыбки, — но предпочитаем этого не делать.

Захваченная силой его взгляда, я пытаюсь контролировать дыхание.

— Тогда объясни мне, Орион. Зачем идти на такой риск?

— Всё просто, — отвечает он. — Мне нужны опасность, адреналин. Когда я на мотоцикле и сердце бьётся быстрее, разум затихает. Нет места навязчивым мыслям. Даже мысли как таковой нет.

Мой пульс учащается от его слов.

— Прилив эндорфинов даёт отвлечение, — рассуждаю я, медленно кивая. — Как часто ты используешь эту тактику?

— При каждом удобном случае.

— Ты зависим от этих порывов.

— Я зависим от тебя.

Я крепче прижимаю папку к груди.

— Твои импульсивные словечки, чтобы отвлечь внимание, здесь не помогут.

— Я не пытаюсь отвлечь, — он откидывается на спинку дивана. — Ты красивая.

— Ты уже говорил мне это.

— И буду говорить каждый раз, как только подумаю. Ты чертовски красива, я даже ясно мыслить не могу. Я одержим, и блять… — его голос опускается до грубого шёпота. — С той самой встречи у меня в голове полный хаос, доктор Холбрук.

Я с трудом сглатываю.

— Так это твоя месть за то, что я заставила тебя чувствовать себя неловко? — всматриваюсь в его глаза, пытаясь найти правду.

— Вовсе нет, — говорит он, но за его весёлым тоном скрывается напряжение.

— Ладно, — я киваю. — Ты не можешь говорить мне такие вещи во время сеанса.

— Я не могу с этим ничего поделать.

— Ты должен попытаться.

Наши взгляды прикованы друг к другу, тишина слишком громко отдается у меня в ушах.

— Если ты под моим наблюдением, то не можешь смотреть на меня так, доктор Найт.

Его взгляд становится мрачнее.

— Может, я вовсе не хочу быть под твоим наблюдением, а под кое-чем другим.

Жар охватывает всё моё тело.

— Нам нужно поработать над упражнениями, которые помогут тебе фильтровать то, что срывается с языка, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, несмотря на взвинченные нервы.

— Это просто мысли. Просто слова. Ты же говорила, что я не стану их воплощать.

Он смотрит на меня, словно испытывая, будто это тест, который я не должна провалить.

У меня по спине пробегает холодок. Я разглаживаю юбку ладонью.

— Нет, но я не уверена, что смогу справиться с шестьюдесятью семью примерами твоих пошлых мыслей.

Он прижимает язык к уголку рта, смотря на мою шею.

— Думаю, ты способна выдержать гораздо больше.

По коже пробегает внезапный холодок. Что-то не так… совсем не так. Я рассчитывала, приоткрыв собственные трещины, приблизиться к нему, а не обнажить себя перед садистом. Возможно, я надавила слишком сильно, слишком резко. Мне нужно, чтобы он раскрылся, пусть даже немного одичал, но не разрушился.

Ненароком поглаживаю большим пальцем созвездие на запястье, пытаясь унять пульс.

— Помимо того, что это неуместно, ты должен понимать, что большинству людей требуется время, чтобы ощутить определённый уровень близости.

Его улыбка полна понимания, а низкий смешок отдаётся теплом внизу моего живота.

— Время — всего лишь конструкция для измерения течения жизни, — он пожимает плечами, откинувшись на диван. — Оно подаётся нам по капле, в потоке слов и аккордов, в песне, которую мы переживаем линейно, создавая воспоминания, — в его голосе звучит серьёзность. — Я переживаю нашу песню каждый раз, когда смотрю на тебя, Коллинз. Сразу всю, — его глаза пылают. — В едином порыве.

Молекулы воздуха искрят от жара. Поражённый орган в груди трепещет. Я чувствую, как меня затягивает в его бурлящий поток, тащит подводное течение его неустойчивых мыслей.

Чтобы скрыть проблеск тревоги в выражении лица, я бросаю взгляд на папку в руке — два отчёта МРТ. Один датирован до аварии на мотоцикле. Второй из обследования, которое Бэннер назначил два года назад.

В отчёте со структурными снимками указано, что явной травмы нет. Ни кровотечений, ни поражений, ничего, что объясняло бы перемены, проявившиеся у Ориона после аварии. Всё проверено и подтверждено. И всё же заметен едва уловимый сдвиг в функциональной связности, некоторая повышенная реактивность в зонах, связанных со страхом и навязчивостью.

Что бы ни произошло после аварии, это изменило что-то более глубокое, что-то психологическое. Неважно, была ли авария катализатором.

Он верит, что была.

И этим можно воспользоваться.

— Мы отошли от темы, — поднимаю на него взгляд. — Ты говорил, что в обсерватории навязчивые мысли тебя не одолевают. Мне нужно изучить твой распорядок. Только наблюдая за тобой там, я смогу дать полноценную оценку…

Он резко встаёт.

Достаёт из кармана рубашки очки, надевает их и направляется к боковому столику. Кладёт палец на одну из чёрных шахматных фигур, слегка наклоняет её.

— Знаешь, конь — самая коварная фигура на доске, — произносит он ни с того ни с сего.

Я хмурюсь.

— Это спорный вопрос.

Он усмехается, глядя на доску.

— Одна из моих любимых комбинаций «спёртый мат». Это когда король полностью окружён своими же фигурами, ему некуда бежать. А конь… — он подцепляет пальцем коня и поднимает, перемещая буквой «Г», — перепрыгивает прямо через них, — он поднимает глаза на меня: — Шах и мат.

Закрываю папку и кладу её на стол.

— Ты хочешь сказать, что чувствуешь себя зажатым коллегами?

— Забавно, что ты видишь в этой ситуации меня королём, — он начинает двигаться в мою сторону, медленно сокращая дистанцию.

Я прикидываю, как лучше обойти его.

— Ты всё ещё сомневаешься, можно ли мне доверять.

Он останавливается в паре шагов.

— Я всё и всегда подвергаю сомнению, — его взгляд встречается с моим поверх оправы очков. — Например, почему ты считаешь, что очень важно понаблюдать за мной в обсерватории.

— А почему бы и нет? Там проходит большая часть твоего времени. Обычно учёного не приходится уговаривать показать свою работу, — усиливаю твёрдость в голосе. — Кто-то бы сказал, что твоя скрытность в отношении исследований граничит с паранойей.

— А я бы сказал, что это настоящая паранойя.

Я напряжённо выдыхаю и перехватываю инициативу разговора в свои руки.

— Как считаешь, почему тебе удалось спасти меня от волны, Орион?

Он приподнимает тёмную бровь.

— Ты же эксперт. Лучше расскажи, что ты думаешь о том, почему я смог тебя спасти и сблизиться, — при этом он делает ещё один шаг в мою сторону.

— Опасность, — отвечаю я лаконично. — Ты ринулся в волну, не задумываясь о собственной безопасности. Ты действовал импульсивно, желая испытать прилив адреналина. Ты сам признался, что делаешь это при любой возможности. Такая тяга к стимуляции проявляется в крайне рискованном поведении, в стремлении к острым ощущениям.

Его губы изгибаются в кривой усмешке.

— Чёрт, а я-то считал, что совершил героический поступок. Ты, похоже, готова объявить меня безумцем.

— Я бы не стала употреблять это слово.

— Тогда какое бы ты использовала?

— Учитывая то, как ты ведёшь себя сейчас… — я упираюсь спиной в край стола, стараясь сохранить дистанцию. — Я бы охарактеризовала твоё поведение как… непредсказуемое.

Он наклоняет голову так, что между нами почти не остаётся пространства. Настолько близко, что я слышу собственное прерывистое дыхание, ощущаю аромат океана и тумана, пропитавший его одежду. Это вызывает в крови пьянящее возбуждение.

Его взгляд буквально поглощает меня, опускается к бешено пульсирующей жилке на моей шее.

— Я не единственный непредсказуемый элемент в этой комнате, доктор Холбрук.

Я невольно сглатываю, ошеломлённая голодом, пылающим в его глазах. Прядь волос падает на его лоб, и я едва сдерживаюсь, чтобы не убрать её. Внутренний сигнал тревоги пронзительно вопит: «Осторожнее!»

Он протягивает руку рядом с моим бедром. Я замираю, почти не дышу, а он тянется дальше, касается клавиатуры моего ноутбука и выключает программу записи.

Закрываю глаза, и с моих губ срывается хриплое ругательство. Я сдерживаюсь, чтобы не поморщиться от боли, отдающей под рёбра.

— Полагаю, у тебя есть этические основания для того, чтобы записывать меня, — говорит он хриплым голосом, заставляя меня снова взглянуть на него. — Учитывая, насколько незыблемы твои принципы.

Выпрямляюсь, усилием воли беру себя в руки.

— Я веду подробные записи. Это моя практика. Тем более что наблюдать за тобой в привычных условиях у меня не получается.

Он греховно ухмыляется и упирается костяшками пальцев в стол, словно замыкает пространство вокруг меня. Глазами медленно скользит по моему горлу. Синяки, скрытые под волосами, будто вспыхивают под его пристальным взглядом.

Губы Ориона растягиваются в прекрасной понимающей улыбке.

— Тебе не нужно наблюдать за моей скучной рутиной, Коллинз. Видишь, где я сейчас? Я не в своей обсерватории. Не слежу за звездными узорами. Не гонюсь за адреналином на своем байке. Я здесь, с тобой, — его голос словно наждачная бумага, которой проводят по моей коже. — Быть рядом с тобой — вот вся опасность, которая мне нужна, ангел.

Моё дыхание учащается, взгляд невольно притягивается к распахнутому вороту его рубашки, где мелькает чёрный узор татуировки. Я осмеливаюсь поднять руку, поддавшись очарованию.

— Осторожно, — предупреждает он. — Если только не хочешь оказаться задушенной, хорошенько подумай, стоит ли это делать.

От этой угрозы у меня перехватывает дыхание, и я опускаю руку.

— Это нездорово, — выдавливаю я из себя.

Он медленно кивает.

— О, я знаю. Это болезнь. Я, блять, мечтаю о том, какова на вкус твоя кожа.

В ответ по моей коже пробегает жаркая волна, тело разрывается между страхом и желанием, а повреждённые части меня стирают грань между инстинктом выживания и бесстыдной потребностью.

Я вздрагиваю, ощущая, как его взгляд обжигает меня, словно клеймо. В голове невольно возникает картина, как я прижимаюсь к его губам, чувствую на себе тяжесть его тела. Где-то в глубине просыпается любопытство, а может, и не только оно… Ведь его неприятие прикосновений должно было стать для меня защитой, барьером.

Я должна была подталкивать его, не наоборот.

— Я имею в виду, — говорю я, — что менять одну навязчивую идею на другую вредно для здоровья. Это называется переносом.

Он хрипло усмехается.

— А быть настолько соблазнительной для безумца тоже нездорово. Но вот мы оба здесь.

Невольно на моих губах расцветает дерзкая улыбка.

— Вот мы оба здесь.

Орион неторопливо облизывает губы, и по моему позвоночнику пробегает дрожь. Напряжение между нами словно оголённый провод, искрящийся от каждого движения.

Невольно сжимаю бёдра, пытаясь унять тянущую пустоту. Как хищник, почуявший добычу, Орион замечает это и его глаза темнеют.

— Блять, — выдыхает он резко. — И что теперь, доктор? Значит ли эта экспозиционная терапия, что ты позволишь мне называть тебя малышкой? Рассказывать тебе обо всех грязных способах, которыми я одержим тобой? О том, что каждый раз, когда я вижу тебя сидящей на той скамейке, я думаю только о том, как бы нагнуть тебя над ней, раздвинуть твои ноги и погрузить пальцы внутрь тебя.

От страха у меня учащается пульс. Дыхание болезненно перехватывает, когда от его слов у меня сжимается грудь. Что бы ни случилось, сбежать я не смогу.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле.

— Ммм, — Орион наклоняет голову, изучая меня и сохраняя самообладание. Его взгляд сужается, а на губах появляется опасная ухмылка, как будто он выиграл у меня в споре.

Внутри всё сжимается, когда я понимаю, что совершила ошибку.

Он чуть отстраняется.

— У твоего страха есть вкус, скворчонок. Он аппетитный. Но как бы мне ни хотелось провести день, мучая себя этим... — на его губах появляется дьявольская улыбка, он лезет в карман и достаёт сложенный листок бумаги. — У тебя есть то, что мне нужно, и я заберу это.

На один жуткий, сбивающий с толку миг, я вспоминаю об улике, лежащей у меня в кармане, но тут он произносит:

— Твоя подпись.

Сдерживая вздох облегчения, я выпрямляюсь и беру документ. Бегло смотрю на верхнюю строку и понимаю, что это копия заявления об обязательном отпуске, которое мне давал Бэннер.

— Орион, я никогда этого не подписывала.

— К нему прилагается твоё заявление об увольнении, — говорит он, игнорируя мои возражения. — Вступает в силу немедленно, доктор Холбрук.

Зажатая между его телом и столом, я внезапно задаюсь вопросом, кто же самая хитрая фигура на доске. Встретившись с ним взглядом, я поднимаю документ и разрываю его посередине, бросая половинки на пол.

— Вот. Это мой ход, — многозначительно говорю я. — Жаль, что ты уже сделал свой.

Он облизывает губы, и в его глазах за стеклами очков мелькает холоднокровное веселье.

— Неужели?

Я вздёргиваю подбородок, не позволяя себе дрогнуть.

— Ты утратил право меня запугивать в тот момент, когда отдал мне свой зонтик, Орион.

Его губы кривятся в понимающей усмешке, в глубине глаз вспыхивает вызов. Он отрывает одну руку от стола, проводит ладонью по моей скуле, прижимая пальцы к шее. Его перчатка холодит мою разгоряченную кожу, и по телу пробегает зловещая дрожь, когда его большой палец скользит под моей нижней губой.

Резкий запах кожи сжимает желудок, выталкивая на поверхность вспышку ужаса. Ледяная струйка страха просачивается в вены.

Его взгляд становится хищным, уголок рта приподнимается в злорадном удовлетворении.

— Вот оно, — шепчет он, ловкие пальцы скользят вдоль моего позвоночника. — Твой изысканный аромат, в котором страх смешивается с яростью.

Несмотря на панику, сжимающую моё сердце, от его собственнического тона у меня перехватывает дыхание.

Он выпрямляется, на лице появляется насмешливая улыбка.

— Дело в том, что ты была лёгкой пешкой. Ты идеально подходила для того, чтобы дать мне то, что было нужно. Информацию о намерениях Лео. А теперь? Ты просто отвлекаешь. Чертовски сексуальная, да, но у меня нет на это времени.

— Я тебе не верю.

Я не верю ему.

— Вот во что тебе стоит поверить, — произносит он угрожающим тоном. — Один из нас боится воплотить свои навязчивые мысли в реальность. И, поверь, это точно не я, — уголок его рта дёргается в зловещей усмешке. — Так что прости, но твоя экспозиционная терапия кажется мне пустой тратой драгоценного времени, доктор Холбрук.

Представители мужского пола, подавляя плотские желания, могут стать уязвимыми и открыть дверь более опасному хищнику.

А сейчас, загнанная в угол, именно я и есть этот хищник.

Собравшись с духом, я отбрасываю волосы с плеча, намеренно демонстрируя синяки на шее. Это всего лишь вспышка, но я вижу, как под его невозмутимым видом пробуждается монстр. Его взгляд раскаляется, когда он задерживается на моем горле, и я чувствую, как он сдерживается.

— Есть лишь один способ доказать, насколько это неэффективно, — дерзко заявляю я. Упираюсь ладонями в край стола и поднимаюсь на поверхность, приближаясь к его лицу на расстояние в пару дюймов. — Возможно, на мне сейчас нет трусиков, доктор Найт, — мой голос дрожит, срываясь на шёпот. — Насколько сильно ты хочешь это выяснить? Достаточно ли сильно, чтобы снять перчатку, запустить руку под мою юбку и прикоснуться ко мне, или всё это были пустые слова?

Я демонстративно раздвигаю колени, бросая откровенный вызов.

— Господи… блять, — хрипло бормочет он. В его глазах вспыхивает безумный огонёк, и на меня обрушивается груз шести лет его сдерживаемой жажды, я едва выдерживаю силу этого натиска.

— Сделай следующий шаг, — осмеливаюсь я, и мой голос дрожит от адреналина.

Его ноздри раздуваются, челюсть напряжена до судороги. Что-то неистовое, запретное накрывает меня волной, присваивая. Этот тёмный поток тянется ко мне, исследуя, испытывая.

Желая.

С яростным стоном Орион отталкивается от стола.

Моё сердце бешено колотится, пока я смотрю, как он выбегает из кабинета. Я так напряжена, что даже не вздрагиваю от грохота двери.

— Шах, — бормочу себе под нос.

У меня есть всего мгновение, чтобы вдохнуть, наполнить воздухом сдавленные легкие, прежде чем дверь снова открывается, и он бросается прямо на меня, сверкая глазами.

— О черт…

Затем он наваливается на меня, прижимая к столу, его тело опасно нависает надо мной. Его ноги оказываются между моими раздвинутыми бёдрами, и я с трудом втягиваю воздух, предвкушая, как он грубо прикоснётся ко мне под юбкой...

Но он прижимает палец в перчатке к моим губам, заглушая отчаянный крик, который вот-вот сорвётся с моих губ.

— Ты опасна, — произносит он хриплым шёпотом. — Ты даже не представляешь, что пробуждаешь во мне, — он сжимает челюсти, его сине-зелёные глаза горят яростным пламенем, а тело раздвигает мои бёдра. — Подпишешь ты эту чёртову бумагу или нет, но ты уйдешь отсюда, Коллинз. Я даю тебе только один шанс сбежать как можно дальше.

Его взгляд прожигает меня насквозь, а рука в кожаной перчатке не даёт вздохнуть.

Он медленно убирает палец от моего рта, проводит им по моей шее, по центру груди. Его взгляд тлеет, пока он следит за движением пальца, а затем устремляется вверх, чтобы посмотреть в глаза.

Я теряю дар речи и могу лишь неуверенно кивнуть в ответ. Выражение его лица мрачнеет, он вкладывает что-то холодное в мою руку и поднимает её.

— Шах и мат.

Он вздёргивает подбородок, не сводя с меня глаз, и делает решительный шаг назад.

— Забыл куртку, — бормочет он, срывает её с крючка и, развернувшись, выходит за дверь.

Я жду, пока не слышу тихий щелчок защёлки, и только тогда позволяю себе сделать судорожный вдох. Тяжёлое давление в груди выходит с тихим всхлипом.

— Сука. Сука, сука, сука.

Поворачиваюсь и захлопываю ноутбук, чувствуя, как во мне нарастает гнев. Дрожащими пальцами касаюсь впадинки между грудей, пытаясь уловить неровный ритм сердца, прежде чем разжать вторую руку, сжимающую шахматную фигуру.

Большим пальцем скольжу по гладкому коню. Оттолкнувшись от стола, я чувствую стекающую влажность между бедер, и мне следовало бы быть униженной, пристыженной, но эти чувства давно покинули меня.

Меня так быстро захлестывает ярость, что я швыряю шахматную фигуру через всю комнату. Она с треском ударяется о дверь, прежде чем упасть на пол.

Чёрт бы его побрал.

Орион Найт не заставит меня сбежать.

Я достаю из кармана футляр с таблетками, и мои пальцы задевают лежащий там латунный предмет, вызывая в памяти образы с места его последнего преступления. Возможно, я упустила нечто ключевое в его профиле, сексуальную девиацию, которую не могла выявить, пока не оказалась так близко. Серьёзный просчёт. Но это лишь значит, что нужно скорректировать стратегию.

Я открыла дверь, которую уже не закрыть.

В человеческом сознании нет областей, не тронутых тенью, лишь разная глубина тьмы.

Для сексуального садиста некоторые области слишком глубоки, чтобы в них заглядывать.

И всё же, чтобы победить свой самый большой страх, нужно быть готовым погрузиться в эту тёмную, вязкую пучину.

Последовательность Фибоначчи оказывается ключом к пониманию того, как устроена природа… и она — часть той самой вездесущей «музыки сфер», которая вносит гармонию в атомы, молекулы, кристаллы, раковины, солнца и галактики, заставляя Вселенную «петь».

— Гай Мёрчи, «Семь загадок жизни»