Июль 2075,

Внешний Санкт-Петербург

Они проезжали мост Бетанкура, и Данилов вспомнил, как пришел сюда беглым невольником. Он тогда чувствовал себя варваром, увидевшим вечный город Рим; бедным родственником, не просто нищим, а еще и раздавленным. Выгоревшим полностью. Где он только не побывал. И скитался, и батрачил, и в Орде жил…

Он не нашел тех, кого искал. Уже смирился, что деда и Женьку не спасти. Уже не был уверен, что хочет хоть кого-то спасать. Конечно, раны затягивались, но их постоянно бередили. И добавляли… Их накопилось столько, что никакие скитания не могли его исцелить. Слишком много человеческой жестокости и низости он видел, как неприкрытой, так и завернутой в высокие слова.

Каким же наивным и отбитым надо быть, чтобы надумать в одиночку прийти в логово Дракона и победить? Это же так просто, стоит сделать один удар, как сразу свет воссияет. Только ребенок, переигравший в компьютерные игры и насмотревшийся боевиков, мог надеяться на хэппи энд. Хотя теперь таких детей в мире − единицы. Финал оказался закономерный. И он благодарил судьбу, что сумел вырваться.

Только Питер, холодный и безразличный, плюющий и на него, и на всех, никого не выделяющий, мрачный и безумный, позволил ему снова стать собой и подлатать израненную душу. Пусть не плотью, а какой-то искусственной тканью, поверх которой наросла такая же фальшивая кожа.

Город показал ему, что его боль – обыденность. Что альтернативы нет, и единственный выход – стать жестче и забить на всё и на всех. В общем-то, весь путь учил его этому, и ордынцы немало добавили, а тут уроки окончательно закрепились. Хорошие были учителя. Никто в Питере не оправдывал мерзости словами о величии и возрождении. Их просто творили, и всё.

Да, люди здесь были низкие, но он на время обретал душевный покой, глядя на величественные творения человеческих рук. Дворцы, мосты, памятники были потрепаны временем, но Саше они казались совершенными.

Ничего похожего он не испытывал даже в Москве… хотя видел только ее дальние окраины, за пределами больших кольцевых дорог. Он даже не очень понял, сколько там этих колец. Центр столицы, где, как он думал, раньше стояли самые необыкновенные здания, представлял собой идеально ровное поле, зимой там можно было бы играть в хоккей. Ходить в радиусе десяти километров от Точки Джи (почему-то так называли эпицентр), жители окрестных деревень не советовали. Не от суеверий. Говорили, что вредно это. Почти как на Урале. Хотя никто точно не знал, радиация там или химические испарения.

Те немногие исторические здания, которые остались в Москве, посещать Саша не рискнул. И в метро подземное не сунулся, хотя мысль промелькнула, да и вход можно было найти подальше от центральной «проплешины».

«Башку вторую потом и отрезать можно, а если член выпадет, назад не пришьешь», – сказал ему тогда какой-то дед, живший рядом с деревней Люберцы.

Большое впечатление на Сашу произвели громадные человейники в уцелевших на окраинах районах. Он попытался сосчитать этажи в зданиях, несколько раз сбился и бросил это неблагодарное занятие. Но понял, что когда-то только в одном таком исполинском доме проживало народу больше, чем в Прокопе и Киселевке, вместе взятых.

А Питер стоял почти целый. «Как живой», – говорили местные.

Почему-то наземного ядерного удара по нему не случилось. Бомба упала в море, подняла высоченную волну, половину города залило. Многие новостройки смыло. А старые здания почти все уцелели, хоть и стояли в воде, которая иногда доходила до второго этажа. Вода и не собиралась уходить. Она осталась навсегда, превратив целые улицы Питера в озера или болота.

Ну а Остров… Остров был единственным в своем роде. Он пострадал чуть меньше других районов. И вода отсюда ушла. Поэтому тут возродилось то, что больше всего походило на старую цивилизацию. Со всеми ее плюсами и минусами.

Сюда и привела Сашу его дорога. Так он оказался внутри Поребрика. В городе на каменистом клочке земли, окруженном водой, целиком застроенном древними зданиями, который ночами был залит электрическим светом. Как ни один другой город, где теплилась жизнь.

Даже его знаний при взгляде на иллюминацию хватило, чтобы сообразить − на Острове есть электростанция или несколько, с суммарной мощностью выше, чем у всех городов и деревень, где он ранее побывал. Хотя во многих не было даже одного генератора.

Привлеченный светом, как мотылек, он добрался с северного берега сначала до необитаемого Петровского острова. Отсюда до чудесной шкатулки, которой казался Васильевский, было рукой подать, Только узкая полоска моря отделяла путника от сказочной картины (потом Саша узнал, что это река Малая Нева).

Он и не заметил, как его окружили бойцы в камуфляже с оружием. Старшина «бойцовых котов» Бивень, совершавший со своей группой из четырех человек обход территорий, примыкающих к мостам, засек в бинокль с тепловизором подозрительного бродягу с ружьем.

Вместо того, чтобы пристрелить на месте, как часто делали с подозреваемыми в связях с оборвышами, Сашу привели на допрос к полковнику Тузу. Вернее, сначала к его заместителю по внутренним делам – лейтенанту Кулакову, погоняло у которого почему-то было не Кулак, а Куклачев. Потом уже Саше объяснили, что это − в честь известного дрессировщика тигров. Потому что люди у лейтенанта ходили по струнке, как гигантские кошки у его тезки.

Младший выдержал «собеседование». Он совсем не знал местных раскладов, но «коты» поверили, что он не шпион, а чужак из очень далеких земель, который ничего не знает о здешних делах. Его приняли с испытательным сроком. Хотя, конечно, он еще долго был под наблюдением.

Саше повезло, что обстановка на границах была в тот момент относительно спокойной. Да и вел он себя так, что заподозрить в нем лазутчика бригадиров Кирпича или Самореза было трудно. Такую глупость и наивность, по мнению прожженных островитян, симулировать трудно. Бродягу помариновали несколько недель в камере (это называлось «карантин», и за такое гостеприимство с него потом высчитали из зарплаты), после этого стали выпускать на работы по благоустройству.

А вскоре ему повезло в очередной раз – полковнику Тузовскому понадобился специалист по компьютерам. Один из айтишников отравился, съев испорченную консерву, и умер.

Так началась для того, кто записался в отряд как Александр Подгорный, а от новых товарищей получил прозвище Молчун, жизнь сначала техника, а потом наемника у магната Михайлова, которая привела его, в конце концов, в карательный рейд.

Казалось бы, Остров для Сашиных планов подходил идеально. Нигде – кроме Орды – он не видел такой сильной армии, столько электричества, машин, грузовых кораблей (не было у СЧП и половины от этого флота), мастерских и мастеров, запасов оружия и патронов.

Но он быстро понял, что правящие магнаты ни в какой поход на Юг не пойдут. И к ним лучше с этой идеей не лезть. Лучше к ним не приближаться вовсе. Потому что раздавят и не заметят.

Он смирился с этим, уходить уже не хотелось. Относительная безопасность и стабильность подкупала. Ведь он этого давно искал. И странник, который замаялся быть мстителем, решил, что нашел покой. А отмщение оставил авторам старых книг. Если в жизни бывают люди, которые могут «только кровью заплатить за старые долги», то он − не из таких. Его месть не будет подана ни горячей, ни холодной. Пусть воздают за зло высшие силы. А он устал.

Иногда, когда работа задалбывала, коллеги раздражали, начальство бесило, ему снова хотелось на свободу. В один из таких моментов Младший спросил у Режиссера, могут ли его отпустить на волю. То есть рассчитать. И выплатить зарплату в эквиваленте, например, хорошими патронов, или еще чем-то ценным.

Он бы тогда уехал. Нет, не в Сибирь. Ностальгия иногда грызла его, особенно после снов, в которых являлись брошенные дома Прокопы, маленькая речка, заросшие аллеи Тыргана, района на пологой Горе Ветров. Возвращаться, конечно, очень далеко. Быстрее всего − через радиоактивный Пояс Урала. А можно пойти севернее, и обогнуть ядовитые облака. В таинственный Перевал Дятлов и другую непонятную жуть он больше не верил, все-таки не ребенок. Но главная проблема – даже если он дойдет до Заринска – кто будет рад его возвращению? Вдовы и сироты бойцов «Йети»? Коренные заринцы, которым дела нет до трагедии Прокопы и Киселевки? Уцелевшие прокопчане, живущие теперь в столице Сибирского Государства на положении беженцев? Кого обвинят и назовут провокатором, подбивавшим на обреченный поход? С мертвых какой спрос? А Саша – живой. Можно на него всех собак повесить.

Уйти сразу в Прокопу? Ага, в пустую… Отшельником он пока не готов становиться.

Поэтому − никакой Сибири. Лучше на корабль завербоваться, или с караваном пойти на запад, за Малый Пояс рядом с бывшей границей у Балтийского Моря, в бывшие другие страны. Рассказы о тамошнем приволье Александр слышал. Хотя те рассказы могли быть преувеличением. Или ложью. Ну и пусть. Не понравится – пойдет еще дальше, хоть до Испании с Италией. Если и там плохо… мир большой. И он его посмотрит. И уж где осядет, время покажет.

А потянет в старости на родное пепелище – тогда можно будет и вернуться Только не в Питер. И не на юг, где СЧП. Может, к Бывшей столице. Там тоже можно найти, к кому прибиться, и чем на жизнь зарабатывать. Или все-таки добраться на пороге смерти до Сибири. А то ещё можно в монастырь Новомучеников уйти и книги религиозные переписывать для потомков. Шутка. «Ты сам себе отечество. Сам себе остров в океане».

Режиссер объяснил, что при увольнении из Отряда он, «бойцовый кот», не получит никакого материального вознаграждения в эквиваленте. Только местные деньги. «Ишь, размечтался».

А фантиками этими в других местах только стены оклеивать в сортире.

Дано: ему не удалось найти Уполномоченного и отомстить. Он застрял вдали от дома, куда уже нет смысла возвращаться. И его не выпустят на выгодных условиях.

Старшина Бивень давно мертв. И убит не оборвышами, а своими, в пьяной драке. Такое тоже случалось. А он, Александр «Подгорный», едет с «бойцовыми котами», уже не пленник, а свой в доску. Наемник, по факту каратель, слуга таких людей, которых раньше презирал.

Прямо за Петроградской стороной официально начиналась зона анархии. Остров не признавал бригадиров, их суверенитета над любыми землями. А они плевать хотели на Остров…Их было несколько и один из них носил титул Большого. Они и сами не очень четко представляли границы своих владений и поэтому постоянно собачились. Собственно, как казалось Младшему, именно поэтому Васильевский еще жив.

Здесь, в диких районах, обычно сильно пахло сыростью. И не морем, как на пристанях рядом с Заливом, а болотом, трухой, тленом, плесенью. Но сегодня погода благоволила, ветер уносил неприятный дух. Воздух был почти свежим.

Младший вспомнил, как тяжело переносил акклиматизацию. А ведь он успел попутешествовать порядочно. Но тут, на Северо-Западе, климат был самый сырой, холод переносился тяжело, а раны гноились и долго заживали.

Когда он пришел сюда, был ноябрь. Месяц ноктябрь, как в шутку называли его интеллигентные старики. Потому что мрачный. А еще они говорили: «поживешь тут лет десять – захочешь кого-нибудь убить».

На самом деле ему уже этого иногда хотелось.

Такие здесь были старики. Настоящие прежние. Белая кость. Тонкая ирония. Искусствовед на музыковеде верхом едет и литературным кинокритиком погоняет. Они усвоили все это с молоком матери, из детства с книгами, картинами и пианинами. Унаследовали. Впрочем, дед был точно не глупее их и не менее начитан, только гонору и спеси у него совсем не было.

Погода портилась. Накрапывало. Дождь мог зарядить и на неделю, здесь это – в порядке вещей.

Руины Питера – самые огромные из всего, что он видел. Куда там Новосибу, Челябе или Уфе! Много километров в любую сторону. Миллионы машин. Десятки тысяч зданий. Сотни тысяч человеческих останков. В Московской агломерации всего этого, конечно, было не меньше, но там оно основательно выжжено, будто извергнулся Везувий, поэтому выглядело не так жутко, будто античные руины Помпеи. Только провода, тарелки антенн и остовы машин нарушали сходство. А здесь – хорошо сохранившиеся развалины начала XXI века. В этих местах Младший бывал, делал фотографии и продавал их одному психу с Острова. Тому самому Чучельнику. Этот господин-коллекционер платил за странные товары, которые никому бы больше не понадобились. Например, ретро-костюмы: шляпы, треуголки, ботфорты, шпаги, сабли.

Но главной его страстью было изобразительное искусство. И Саша делал документальные фотографии, от которых требовалась «креативность».

Даже названия придумывал далекие от нынешних реалий. «Конвой мертвецов». «Мост в никуда». «Поезд смерти». «Деревня призраков». «Летучий голландец». «Небоскреб проклятых», «Бункер одержимых», «Железная птица» (трудно поверить, что такие большие самолеты вообще могли подниматься в небо). Для Молчуна это было баловством. Он не понимал: за что странный человек платил городской монетой?

И неплохо платил, эстет. Да еще, в отличие от Баратынского, хвалил. Называл на «вы», хотя мог и покритиковать по-отечески: «Горизонт у вас всегда завален, молодой человек, и ракурс не умеете выбирать, солнце у вас постоянно не с той стороны. Но! У вас удивительное эстетическое чутье. Ваши сюжеты… аутентичны. И бесчеловечны. Только абсолютный нелюдь или компьютер мог их придумать. У вас сниженная эмпатия. Вы не воспринимаете людские страдания сердцем, только разумом, поэтому доносите всё с бесстрастностью камеры. И с полной искренностью. Чего живой человек сделать не может. Картины разрушенной цивилизации выглядят в вашем исполнении как первозданный пейзаж, как натюрморт. А эти атомные тени на мосту… ах! Мон ами, они похожи на те, которые остались на мосту Айой в Хиросиме…».

С моральной оценкой Младший мог бы поспорить, но смолчал. С работодателем не пререкаются.

В последнее время старик сильно болел, ему было не до новых покупок. Хотя Саша и сам не очень хотел к нему идти, с тех пор, как увидел в гостиной у Чучельника новое кресло. На прежнем подлокотниками служили головы волков, смотрели стеклянными глазами, скаля отбеленные зубы. А новое было обтянуто бледно-розовой, слишком гладкой кожей.

Однажды, находясь в гостях у Денисова и разделывая говядину для шашлыка, Чучельник отпустил двусмысленную шутку. Саша тогда ощутил странную тревогу, будто заглянул в темную бездну колодца.

Вдруг вспомнилось, что в каналах иногда вылавливали распотрошенные трупы. Говорили, что орудует собственный Джек Потрошитель. Маньяка так и не нашли, да и не особенно искали. Жертвами были только те, чья жизнь никому не важна и кого не будут искать. Падшие женщины, бродяги, наркоманы. Находили и отдельные части. Из этого «конструктора» можно было собрать человек семь… Конечно, скорее всего, никакой связи между коллекционером и «запчастями» не существовало. Мало ли уродов. Могли и налетчики оборвышей бесчинствовать.

Но это Питер, детка. Тут все возможно. Любые пороки. Он вспомнил, как Богодул глумливо выводил куплеты: «Мужички столичные, к странностям привычные…», а наемники понимающе ржали. Столица теперь всего одна, северная.

Были вещи, которые Александр не стал бы доставать даже за хорошие деньги. И это не только про сбор зубов или костей. Он не собирал в машинах и квартирах «приветы из прошлого», которые несколько извращенных эстетов покупали – фотографии, крестики, медальоны, памятные вещи людей, по которым можно понять их истории. Такие реликты Младший оставлял вечности.

Хотя не был суеверным, и если надо было потревожить прах для чего-то, связанного со своим выживанием – тревожил. Такое поведение по этике уцелевших признавалось полностью оправданным.

Иногда фотографировал граффити и надписи на стенах. Те очень плохо сохранились – штукатурка кое-где осыпалась, краски потускнели и облезли. Особо ценились редкие послевоенные, наполненные даже не пессимизмом ожидания, а безумием сбывшегося ада. Люди рисовали, возможно, уже умирая и понимая, что их творения никто не увидит. Большинство были выполнены очень просто, вроде: «Мы все сдохли. 26.08.2019». Но попадались и довольно сложные, на которые явно потрачено немало часов.

Отличить такие надписи от довоенной шутки можно по целому ряду признаков. Но проще, конечно, если автор оставил дату.

И они ошибались. Все-таки остались те, кто мог это оценить.

Отряд уже больше получаса двигался по Выборгскому шоссе на север. До Песочного когда-то можно было добраться разными путями. Был так называемый Западный скоростной диаметр или ЗСД. Вот именно что «был». Множество опор, поддерживающих его надземную часть, не выдержали удара. Там теперь даже пеший не пройдет – встречались провалы больше десяти метров длиной. А те секции, что еще держались, тоже могли рухнуть в любой момент.

Было еще Горское шоссе, но почему-то командиры решили ехать по Выборгскому, которое находилось восточнее. Видимо, потому что с южной стороны их могли ожидать прежде всего.

Младший знал маршрут.

В Петроградском районе можно было наглядно увидеть, как выглядел бы сам Остров без людей, как обветшали бы его здания и улицы. Дворы, тротуары и проезжая часть заросли высокими деревьями, деревца поменьше пустили корни на карнизах и балконах домов, на фасадах и крышах. Вьющиеся растения, которые все звали лианами, хотя это был какой-то сорняк-вьюн, укрывали стены и высовывались из окон. Кустарники занимали и бывшие детские площадки, и каждый пятачок голой земли, постепенно дробя асфальт на бывших парковках. Но сами прочные дома, построенные на совесть, еще стояли.

В Приморском районе прямых разрушений было больше. Здесь их вызвала не только вода, но и взрывная волна. Однако главную роль сыграло время. Некоторые здания стали руинами, но обвалились не целиком, а частями. Просто подъезды оседали внутрь себя, будто утомились стоять. Это случалось уже после Войны. В ясные дни порой можно увидеть на горизонте облако пыли: еще один дом «устал» и приказал долго жить. Иногда это происходило довольно тихо, без особого грохота. Культурная столица…

Выборгский район сохранился чуть лучше. Цунами когда-то добралось и сюда, прогулялось туда-обратно. Там и сям, вросшие за полвека в почву, попадались неожиданные предметы. Вроде лодки с веслами, большого цветочного горшка, унитаза, кресла, ларька. Это все сделала Волна. Отдельные странные препятствия лежали и на самом шоссе. Была среди них даже парковая скульптура в виде крокодила. Но вот город остался позади, потянулись заброшенные поля. Все те небольшие постройки, которые стояли тут до войны, давно обветшали, а многие разрушились от времени. До самой КАД поселений оборвышей не будет. В пределах Кольцевой Автодороги магнаты жить никому, кроме островитян, не разрешали. Дома безжалостно сжигались, а люди выдворялись по ту сторону шоссе.

И все же здесь, в километрах от моря, вода уже растеряла свою ударную силу и не смогла повторить то, что сделала с тем же Приморским шоссе. Там новый грунт с примесью ила прикрывал едва ли не целиком железнодорожные рельсы, идущие вдоль шоссе почти на всем протяжении. А саму автодорогу иногда можно было опознать только по отдельным столбам и рекламным щитам. Тысячи их повалились, но единицы каким-то чудом продолжали торчать над землей. Можно было ориентироваться.

Здесь на дороге тоже хватало грязи, по которой после дождя могли передвигаться только очень проходимые машины. Хотя за полвека местные дикари прокатали себе колею, по которой они ездили на телегах. След этот стирался полностью только после самых жестоких ливней.

В низинах вокруг шоссе невысокие пригородные коттеджи и дома, называвшиеся «таунхаусы» занесло землей, и они напоминали маленькие холмы, а бугорки поменьше были погребенными машинами. Но чуть дальше все выглядело более прилично и привычно.

Хотя, говорят, волн было несколько. Еще одна пришла с Ладоги, с востока. Но была гораздо меньше, ниже. В любом случае, от Ладожского озера до Выборгского шоссе сил донести тонны грязи у нее не хватило, поэтому шоссе сохранилось. Вряд ли кто-то стал бы чистить его грейдерами, хотя на Острове имелось несколько единиц дорожной техники. Здесь тоже через крыши полуразрушенных строений прорастали деревца. Некоторые имели стволы с человеческую руку. А некоторые были на руки похожи. Поднятые, растопырившие пальцы-ветки, покрытые листьями. Ими они вздыбили асфальт, прорастая даже сквозь бетон. Деревья росли через корпуса машин, будто природа, как ландшафтный дизайнер, поблагодарила человека за материалы, а дальше начала творить на свой вкус.

Эпицентр одного из взрывов находился недалеко, но тот не был силен. И бомба была очень чистой. Уровень радиации тут не отличался от среднего по округе. Денисов как-то подсчитывал эти параметры и даже делился с Сашей, но тот забыл записать.

Большинство людей, которые жили в поселках к северу, пришли сюда уже после Войны, когда всё перемешивалось, как в гигантском водовороте, и каждый искал место для спасения, а не для хорошей жизни.

Сплошного леса на этих болотистых почвах не выросло, но в высокой траве и камышах смогли бы укрыться несколько стрелков, поэтому ехали бойцы напряженно, с оружием наизготовку.

Хотя у оборвышей обычно плохо с патронами, да и не самоубийцы же они, нападать на большую силу. Так считалось до недавнего времени. Ведь подкараулил кто-то целый взвод.

Но сейчас на север в составе колонны двигалось втрое больше техники. И куда более тяжелой.

Впереди пёр «Кактус», готовый снести своим ковшом любую хлипкую преграду, пока стрелки внутри него уничтожали бы её защитников. Попадись даже на пути мина или фугас, он, скорее всего, уцелел бы. Вряд ли оборвыши могли подготовить по-настоящему мощный самодельный заряд. А мины заводского производства теперь редко срабатывали как положено. Время и климат влияло на всё, что было сделано до Войны. За «Кактусом» шли под завязку наполненные «котами» три армейских «Тайфуна», как назывались бронированные КамАЗы, на которых броня стояла штатно, а не была приварена рукастыми умельцами. В город успели натаскать немало техники Минобороны.

В «Тайфунах» имелись удобные амбразуры для стрельбы. Или как там называют эти отверстия грамотные технари?..

На крышах установлены дистанционно управляемые пулеметы на турелях. Хотя и люки для стрельбы тоже присутствовали. Мастера из технической службы Михайлова «допилили» гантраки на его вкус.

Следующим шел «Форд». Именно в нем, по идее, должен был ехать командир карательной «анзайцкоманды» (так они в шутку себя называли, имея в виду: охотники на диких зайцев). И броня у этого микроавтобуса тоже имелась, правда, самодельная, но от калибра 7.62 без каких-то специальных патронов она могла защитить. Окна в штабном «Форде» были поляризованными, и снаружи никто не мог видеть сидящих в нем.

Замыкал колонну УАЗ-«Патриот». Забавное название для машины, будто жестянка может испытывать высокие человеческие чувства. Саша ехал в ней на месте, которое полушутя-полусерьезно называют «кресло для первого кандидата в покойники» − справа от водителя. У «Патриота» брони не было никакой – даже самой плохонькой. Но именно сюда сел Режиссер, видимо посчитавший, что так сможет лучше контролировать колонну.

Итого у него сейчас в подчинении почти сто человек, и, возможно, он скоро получит «капитана». Может, прямо после этой операции.

Еще в группе имелся разведывательный дрон, которым заправлял компьютерщик Конопатый.

Наличие «летающего глаза» давало надежду, что обнаружить врагов удастся первыми. Хотя штука эта капризная и хрупкая, и особо рассчитывать на нее нельзя. При обороне Острова гораздо больше пользы было от живых наблюдателей.

Проезжая по развязке с Кольцевой автодорогой, колонна словно прошла по мосту над рекой, только поток внизу был застывший. Это была гигантская автомобильная пробка.– Песочный! – произнес Черный, указывая куда-то вперед. Шофер он был от бога, и, несмотря на свой легкий нрав, за «баранкой» всю дорогу был внимателен, как никогда.

Они подъезжали к месту встречи.

Приближался большой поселок Песочный, расположенный возле крупной железнодорожной станции.

Здесь стоял поезд, почти целый и выглядевший неплохо. Такие пригородные поезда Молчун видел по всей стране, поэтому удивляться тут нечему. Бывают и покруче. На магистрали между Москвой и Питером ему попадались «Сапсаны», действительно похожие на хищную птицу или на пулю. Эти монстры когда-то двигались чуть ли не со скоростью звука. Однажды он даже переночевал в таком.

Рации у диких оборвышей были, но пользовались они ими очень редко и осторожно, перехватить не получалось до сих пор ни разу. Зато, прямо как индейцы, местные варварские племена (которые себя варварами не считали, да и племенами тоже) использовали огонь, дым костров, и солнечные зайчики от зеркал. У них даже своя сигнальная система существовала, шифр на Острове недавно разгадали, но подделать пока не выпало случая. Да и вряд ли это возможно: оборвышей еще не подводило их чутье на «подставу», без него они бы не выжили, «век воли не видать». С помощью таких штучек у них получалось общаться не хуже, чем с помощью телефона или радиосвязи.

В этом поселке одна радиостанция, как говорили, стояла. Слабая, с небольшим радиусом. А еще зависимая от батарей, которые только на Острове можно раздобыть.

– Не будем звонить им, – произнес странную фразу лейтенант.

«Бойцовые коты» оповестили о своем прибытии только звуком работающих моторов, когда почти подъехали. Но их уже ждали, вывесили белую тряпку на палке на высокой эстакаде. Знак того, что сопротивления не будет и гостям тут рады.

Как-то контрастировала с этим надпись, которую Саша заметил на частично развалившемся кирпичном заборе.

«Кирпичь наш бригадир. ЛЖ – ПС».

«Людям жизнь – питерам смерть». Такую аббревиатуру Саша уже не раз видел. Даже на Острове. Людьми оборвыши называли только тех, кто, по их мнению, «не отравлен» городом. Кто живет честными Понятиями.

Саша вспомнил рожу Кирпича. Фотография-ориентировка ходила среди наемников и висела на стендах в опорных пунктах. Татуировок вожак оборвышей не носил, что его отличало от соратников. Грубое, будто вырубленное топором красное лицо, синева щетины на щеках, мощный подбородок, выступающая вперед нижняя челюсть. Он был похож на персонажа с картин художника, который котиков рисовал и страшных бабок.

Темные прямые волосы стрижены под горшок и разделены узким пробором. Под пиджачком виднеется тельняшка.

Вокруг него ходило много легенд и баек. Что первого человека он убил лет в семь, причем взрослого. И что банда его раньше обитала рядом с соляной шахтой. Тела убитых там хранили. Поэтому и звали их тогда Солеными. Но с тех пор численность банды очень увеличилась, подмяв под себя много других.

Говорили, что они − каннибалы. По другим данным то самое мясо едят не все из пацанов, а только «Вахтовики».

Эти с Кольского полуострова («Скользкого», как иногда говорили), предки их жили на платформе со скважиной на шельфе, и у них был хронический дефицит микроэлементов. Поэтому мясо им, мол, необходимо.

«Чепуха. Сказки друг про друга сочиняют. Ты много скитался, но людоедов почти не видел, даже в более дремучих краях. Выкинь из головы. Если тебя пристрелят, какая тебе разница, съедят ли потом твою тушку?».

Тут Молчун вспомнил кое-что еще. Портативные рации, которые наемники забрали из мастерской, по-прежнему лежали в больших спортивных сумках в багажнике «Патриота».

Саша начал подозревать, что они предназначены для передачи оборвышам.

Что там внутри в каждом устройстве? Маячок? Видеокамера? Бомба? Возможно, задача экспедиции интереснее, чем просто карательный рейд против деревни. Возможно, экспедиция – лишь прикрытие.

У него было нехорошее предчувствие. «Акулье чутье». Так называла это состояние его бабушка. И чуйка эта – не на свежепролитую кровь, нет. Она – на ту кровь, которая только должна пролиться. Ощущение опасности. А иногда присутствия рядом живого – как добычи, так и угрозы.

Это чутье не раз его хранило.

Сейчас оно, похоже, сработало у всех. Дикие земли за Поребриком – опасные места – и не удивительно, что тут запускается вшитая в человека древняя сигнальная система, предупреждающая о рисках потерять голову.

Саша думал, что они сразу поедут осматривать место, где колонна попала в засаду. Но остановились в Песочном. Надо опросить население, тут могли найтись ключи к разгадке случившегося. А на место атаки, мол, поедут позже, взяв с собой местных в качестве носильщиков.

Трупы попавших в засаду наемников, их собратьев, до сих пор висели там на высоченной опоре ЛЭП – голые, обескровленные, выпотрошенные. Издалека это, наверное, напоминало адскую новогоднюю елку, украшенную игрушками. На земле рядом с опорой лежала куча внутренностей. И на ней сутки пировала собачья стая. Псов потом отстреляли местные – вот и круговорот мяса в природе. А в небе кружили вороны – молчаливо и даже величаво.

«Всех уродов найдем и в землю зароем. Паяльной лампой будем жечь, как свиней» – вспомнил он брошенную кем-то еще в городе угрозу-обещание. И это были не шутки.

Младший слышал, как рота «енотов» расстреляла года два назад всех мужчин – человек пятьдесят – в одной деревне к югу от Питера за то, что рядом зарезали четверых их бойцов, а местные не выдали убийц.

Говорят, не менее жестоко «еноты» покарали и тех, кто отравил их радиоактивной водкой. Просто спалили целую деревню, загнав людей, тоже не меньше полусотни, но уже всех, включая детей, в сарай. И, облив бензином, поднесли горящий факел. Почтив жуткую древнюю традицию предавать огню.

«Во! Молодцы. Этот язык вшивни понимают», – одобрил поступок конкурентов Богодул.

А Младший пытался успокоить свою совесть мыслями, что он служит не в том отряде. Что там − «еноты», про которых давно известно, кто они такие.

Совесть? Что-то ещё от нее осталось?

Некоторым из убитых «котов» разгромленного отряда повезло. Они погибли сразу, убитые пулями или осколками, как только захлопнулась засада. Над ними издевались уже после смерти, когда им было все равно. А вот тем, кто попал к оборвышам живыми, пришлось долго мучиться. Прежде чем повесить, пытали их долго и вдохновенно. Бойцов оскопили, с каждого частично сняли кожу, им выпустили кишки, переломали руки-ноги…

Все машины оборвыши забрали, кроме «Урала», который, похоже, повредила их мина. Оно и понятно – ценные трофеи. «Урал» потом постараются взять на буксир.

Странное дело: мало кто в батальоне считал сослуживцев братьями, мало кто готов был за них умереть. Но, даже не видя места расправы, многие бойцы еще в казармах для себя твердо решили – те, кто это сделал, жить не должны.

«И не только те, кто это сделал, – добавил тогда Богодул. – Они там, в болотах, и так не живут. Вот и избавим от жизни-херизни…».

В дороге Дядька был странно молчалив, только насвистывал. Глаза веселые-веселые. Очень плохие знаки для тех, кто попадется ему в руки. Ему даже наркотики не нужны, чтобы дойти до кондиции. И сейчас он был к ней, к кондиции, близок.

Младший видел, как горят у товарищей глаза, видел мрачную решимость, с которой они ехали, чтобы карать… хорошо помнил такое чувство у себя в прошлом. Но сейчас не ощущал ничего похожего. Ему просто хотелось вырваться, слезть с этой чудовищной, как в древнем Парке Ужасов, карусели. Стать свободным. Хотя он не очень представлял, что будет с этой свободой делать.

«И чем Уполномоченный хуже, чем эти… люди? Хоть по одну, хоть по другую сторону Поребрика. Тем, что твой кровник?».

«Хуже, – отвечал Младший сам себе. – Рабовладельцы и бандиты не обещают никому счастья до небес и вертолет с эскимо. И не говорят, что творимое им зло – плата за вход в лучший мир, где всех будут до отвала пряниками кормить. Они совершают зло как животные. И не заставляют молиться на них».

Хотя для тех, кого убивают, грабят, пытают и насилуют… разница невелика.

Когда-то он думал, что только Орда ужасна, а оказалось – весь мир. Но это ничего не меняло. Тот, кто разрушил его жизнь – все равно должен ответить. Просто конкретно для себя Александр понял, что это так же возможно, как пушинке на рельсах остановить локомотив. Уполномоченный ответит, но не перед ним, а перед мирозданием… раз уж никаких богов нет. Теперь Саше смешно было вспоминать, что когда-то он пришел сюда, в Питер, думая, что найдет последнюю управу на Уполномоченного. Но ворон ворону глаз не выковырнет. А он слишком много в детстве читал историй и смотрел фильмов про Избранных.

Тем временем колонна остановилась, начали происходить интересные события. Навстречу вышла целая делегация, и Режиссер в сопровождении четверых автоматчиков из передового «Тайфуна» пошел к ним, в сторону станции.

Возле большого крытого виадука над рельсами… от крыши которого ничего уже не осталось, все стекла выпали, кое-где сохранились только железные фермы… его ждали четверо местных. Трое были в кожаных долгополых куртках на молниях, и кепках, которые почему-то назывались «жириновки». И то, и другое было из хорошо выделанной черной кожи, и являлось знаком их статуса. Такие вещи мог носить только богатый, уважаемый человек.

Четвертый был в неплохо сохранившейся форме какого-то ведомства. Брюки военного покроя, куртка, фуражка. Похоже, железнодорожная. Начищенные пуговицы блестели, бросались в глаза буквы РЖД.

Это были местные старейшины, и с ними отправился разговаривать Режиссер. Оружие у делегации если и было, то его не афишировали.

– Кто такие? Что за почтальоны? – пробормотал Саша, глядя через стекло автомобиля на троих почтенных «кожаных» и седого старика в кителе. Его позабавил их вид, хотя он и не такое видел. Для торжественных встреч всегда надевают лучшее, как для похорон. В обычные дни, собираясь на охоту или погорбатиться на клочке земли – никто в местных болотах так не ходит.

– Люди Машиниста, – пояснил Черный. Похоже, только Саша был не в курсе.

– Это кто? Наш дружбан?

– Не совсем дружбан, но с ним договор. Сейчас он хозяин земель от Сестрорецка до Песочного. Хотя тут многие кочуют, на месте не сидят. Он не совсем беспредельщик. С Кирпичом не воюет, но и не служит ему, помогает нам, но тайком. Наверное, сейчас с местными проводниками пойдем на запад. Наши ехали отсюда в сторону Сестрорецка, когда это случилось. Между кладбищем и Рублевкой на них напали.

Он имел в виду вырезанный взвод.

«Рублевкой» прозвали сгоревший дотла поселок очень крутых трехэтажных коттеджей, прежнего названия которого никто не помнил. Хотя тут было много мест, где до Войны, говорят, земля была очень дорогая. И «деревни» эти выглядели совсем не так, как обычные. Многие из богатых поселений были сожжены уже после ядерных ударов, а те, что уцелели, носили следы жестокого разграбления и вандализма, будто не просто мародерствовали там, а специально крушили.

Молчун размышлял: выдвинутся ли они к месту бойни немедленно, или сначала есть какие-то дела в поселке.

Месть местью, но бойцы точно были не против задержаться тут.

Черный еще в начале дороги безобидно пошутил, что в первой же деревне найдет бабу, а лучше двух. Обычно это сходило ему с рук, но сейчас Режиссер шутку не оценил и наорал на него. Мол, едем на серьезное дело, наших убили, а ты, балбес, подставить всех хочешь?!

Потом командир чуть успокоился и сказал, что это вполне возможно. Но только после выполнения задачи, то есть − поимки и уничтожения тех, кто первую группу помножил на ноль.

Похоже, «Загорелый» надеялся, что впереди легкая прогулка, а потом можно заплатить сговорчивой девке, вдове или просто одинокой бабенке. Жизнь деревенская тяжела, от подарков редко какая откажется. Тем более, он не злой и не грубый. По сравнению с… другими.

А может, этот треп – его личная психологическая защита от стресса.

Вскоре вернулся лейтенант.

Оказывается, «кожаные» вручили Режиссеру, видимо, чтобы задобрить «котов», тюк с целым продуктовым набором. Там позвякивала бутылка самогона, виднелась ощипанная тушка курицы, пласт сала и даже что-то похожее на круг домашней колбасы.

Тот принял, «чтобы не обижать». Но бойцам ничего не отдал, все убрал в багажник. И не потому, что был жадным. Хоть Машинист и союзник, но все понимали причину недоверия.

«Вы что, дебилы? – говорил Туз в таких случаях. – Не брать ничего, если добровольно дают! Забыли, как «енотов» потравили?» Тогда конкуренты действительно серьезно облажались. Какой-то идиот новобранец в одной из деревень получил в подарок от мужика, на чью дочку он положил глаз, большую бутыль самогона. И от щедрой души угостил свой взвод.

Сначала вроде всё ничего было. Но на второй день началось страшное. Причем яд был не простой, вроде мышьяка, а радиоактивный. Может, что-то военное, но скорее, просто разбодяжили дрянь из отходов. Где дикари только ее нашли?

Двое «енотиков» померли вскоре, еще трое − спустя неделю. Человек двадцать долго болели, да так полностью и не восстановились, пришлось их комиссовать. Но прожила большая часть их потом недолго. Штаб-квартиру же пришлось дезактивировать. «Коты» злорадствовали, конечно, но сами тогда тоже испугались.

С тех пор в обоих отрядах записано в Устав жесткое правило, касающееся трофеев. В рейде – отбирать можно (потому что свое не отравят), а покупать, брать оставленное, принимать подарки – запрещено. Если ты не самоубийца и не хочешь мучительно сдохнуть.

На практике к этой части Устава был индивидуальный подход. Например – почему не взять забитую только что козу, или собранные при тебе с куста помидоры, или курицу, которая только что бегала по двору? Продукты, которые все-таки принимали в подарок, по дешевке сбывали знакомым купцам-обозникам, которые вели торговлю с соседними территориями. А там − хоть трава не расти.

Говорили, что в некоторых диких местах на северных болотах считалось нормальным для главы семьи предложить богатому гостю свою жену, сестру или дочь. То ли для улучшения генофонда, то ли просто «пять банок тушенки не лишние».

«Вот туда я б жить переехал, – говорил на это Богодул. – Хорошие традиции. Только надо побольше поднять бабла и перевести всё в патроны. Королем буду. Шучу, конечно. Одно дело раз попользоваться, но жить с замарашкой… насекомых замучаешься выводить».

Такого мнения на Острове были о деревенских. Хотя Саше люди, с которыми говорил лейтенант, чумазыми не показались. Да и оборванными. Не хуже средних жителей островного анклава выглядели.

Понятное дело, это были старшие, он не видел остальных жителей деревни. Те прятались по домам.

Под штаб им отвели двухэтажное административное здание недалеко от станции. В вестибюле еще висели какие-то плакаты, стояло несколько обшарпанных офисных кресел и − для красоты − терминал-банкомат. С верхнего этажа открывался хороший обзор.

Отряд разделился. Командир оставил Богодула тут за старшего, а сам с двумя отделениями выдвинулся осмотреть место атаки в сопровождении одного из старейшин. Поехали на «Кактусе», дабы иметь броню и огневую поддержку. Старосты божились: «это чужаки сотворили, мы не при делах, начальник!». И охотно помогали Режиссеру, стараясь обелить себя и заслужить прощение.

Остальные «коты» остались в поселке и заняли двухэтажный офис, почту и несколько жилых домов. Расставили «Тайфуны» так, чтобы пулеметчиками хорошо просматривалась и простреливалась окрестность.

Для трупов было выделено место в одном из гантраков и приготовлены пластиковые мешки. Хоронить своих здесь никто не собирался. Нет уж, дудки – сегодня ты их похоронил, а завтра они уже − корм для свиней. Хоть Туз и был жадным и даже к живым бойцам относился, как к расходному материалу, но игнорировать ропот ветеранов отряда не мог. Если бы погибла пара каких-нибудь новичков, их закопали бы на месте. Но тут жизни лишились авторитетные бойцы.

Младший с отделением расположились в доме на краю поселка, недалеко от временного штаба.

Надо было сохранять бдительность, но он видел, что все расслабились. Кто-то уже перекусывал, сам Саша просто выпил кипяченой воды из фляги, смочил горло.

Странный звук привлек их внимание. То ли плач, то ли писк.

– Вроде кошка, – услышал Данилов голос Петра, одного из молодых. – Вон как надрывается. Как будто не жрала два дня. Сейчас я...

– Не тронь! – заорал Черный. Но, видя, что тот не слушает, а остановить его никто не успевает, крикнул уже всем, – Ложись!!!

Все упали на пол, потому что такими вещами не шутят.

И правильно. Грохнуло. Запахло едким дымом. Защипало ноздри.

Вслед за хлопком взрыва раздался страшный вой. Петруха катался по полу.

Дым быстро рассеялся – вытянуло через разбитое окно.

Заряд был мал. Криворукие ставили, непонятно из каких веществ.

Раненого обступили, а он все выл, зажимая лицо. Наконец, его усадили на пол и убрали руки от изуродованной морды.

Ему бога надо благодарить – еще немного – и полголовы бы снесло. А так… даже мозг не задет… окривел только и лицо избороздило, будто медведь подрал. А мог и совсем слепым остаться. Даже на Острове, не говоря уже про пустоши, много одноглазых, почти как на пиратском корабле. Младший вспомнил бармена Абрамыча и дворника Кутузова. Такой уж уровень медицины и частота травм.

Больше никого осколками не задело, только слегка оглушило. У Пузыря кровь текла из уха, остальные пошатывались.

И ведь повезло Петьке, как специально бронежилет надел, который и собрал на себя начинку из гвоздей и прочей металлической ржавой мелочи. А остальных бойцов он собой закрыл, хоть и не специально. Если бы шкаф открыл кто-то без защиты, был бы труп.

Обычно они лишнюю тяжесть не носили, у многих броники лежали в грузовиках с молчаливого согласия лейтенанта.

– Кото-мина, – произнес Черный. – Не первый случай. А ты дебил, Петя. Душа у тебя добрая? Ну, смотри, как бывает с такими.

– Да я их, сук… – шипел покалеченный Петруха. – Давить буду.

Все понимали, чего бедолага лишился. Он был бабник и красавчик. А теперь будет кривой и со шрамами по всему лицу. Шрамы, конечно, украшают мужчину, но не такие уродливые. Косметическая хирургия в городе была, но в зачаточном состоянии. И к отсутствию глаза тяжело привыкать.

Ничего, переживет.

Наемник с костлявым лицом по прозвищу Живорез, исполнявший обязанности полевого фельдшера, наклонился и осмотрел рану.

– Повезло, что в глазу осколок остановился. Щас вытащим. Нельзя его там оставлять, он похож на иглу. Я его щипчиками... Да не ори ты.

Петруха не просто орал, он снова выл, и его держали втроем, чтобы позволить Живорезу извлечь посторонний предмет из глазного яблока. В грязную пепельницу на столе упал обрезок гвоздя без шляпки – весь в слизи и крови.

– Дошел бы до мозга… там сантиметры оставались, пиндец был бы тебе, – объявил фельдшер. – Хотя у тебя мог пройти насквозь, а ты бы не заметил.

Петр только еще больше скривился.

Врач-недоучка обработал раны и замотал глаз. Кровь мигом проступила через серый застиранный бинт.

– Свечку в церкви поставь, что не насмерть, – похлопал пострадавшего по плечу Черный. – И впредь осторожнее будь. А мы теперь будем звать тебя – Циклоп.

– Да пошел ты, – раненый оттолкнул его руку. – Пошли вы все на хер!

– Глаз уже не спасти, – заговорил прокуренным голосом Живорез, не обращая внимания на ругань. – Может, вытащат и стекляшку поставят. А может, зарастет. Хотя бы свет различать будешь. Или не будешь.

– Ты не первый, Петр, – заговорил Черный, усевшись рядом с раненым камрадом. – Тарас-хохол тоже так попался. Осипенко. Ты его не застал, но он у истоков отряда стоял. Уже на пенсию собирался выходить. Суровый был мужик, до Войны сбежал из своей страны в нашу, успел в полиции послужить, «космонавтом». Это те, которые в броне лупили всякую шушеру на площадях. В сороковых был уже пожилым, власть магнатов тогда как раз окрепла. Людей не жалел, а кошке однажды посочувствовал на Петроградке. Снайпера вшивней ловили. Хотя надо бы ему задуматься. Откуда в зоне анархии, на пятом этаже котэ, закрытый в шкафу? Тарасу не так повезло, как тебе. Превратился в фарш. Суки оборвыши. Такого человека убили. Еще в прошлом мире медали имел. Короче, к оружию! Накажем их.

– Зверье долбанное. Я теперь каждому недобитку буду кишки выпускать, – пообещал Петр, поднимаясь на ноги.

Ему предложили прилечь, но он отказался, хотя кровь капала из-под повязки, Петр хотел мстить. И все остальные тоже.

– А помните, пацаны, как нас пытались на мелюзгу подловить? «Помогите-помогите!», пищал этот выкидыш, – Бык изобразил писклявый голос ребенка.

Это был прошлогодний случай. Во время рядового патрулирования Петроградской стороны по ту сторону моста, где никто не жил, к патрулю из шести «котов» подбежал совсем мелкий пацаненок в обносках. Мол, дяденьки, мамка не шевелится, ей плохо, помогите, и так далее... На словах они, конечно, согласились: «Ну, пошли, поглядим, где твоя мамка...». Мальчишка показал на мрачное здание неподалеку. Старший патрульный цепко взял его за руку и кивком отправил туда четверку товарищей. Те обошли дом по большой дуге и, зайдя с тыла, увидели в грязи свежие следы, явно не детские, ведущие в один из подъездов. По этим следам они и пришли к засаде. На третьем этаже двое громил с охотничьими винтовками приткнулись возле широкого окна лоджии. Все внимание горе-вояк было приковано к улице, поэтому удалось взять их быстро и без потерь со стороны «котов». Мальчишка же, сообразив, что раскрыт, вырвался и побежал, но был застрелен выстрелом в спину. «Вот поганец мелкий, − беззлобно проворчал стрелявший старшой. – Дурак, кто это придумал. Все шито белыми нитками. И вообще, лучше бы девку симпатичную подослали, а то что-то скучно живем».

Двоих пленных привели в город и после долгих допросов и пыток в подземелье Электрика – повесили. Вот и сказочке конец.

А Черный, когда вспоминали эту историю, рассказал, что в добрые античные времена у спартанских воинов была забава: подбрасывали вражеских детей и на копья ловили. Так родилась игра в колечки.

– А еще есть игра – холокост. Знаете такую фашистскую забаву? Я давно говорю… этим интимным партнерам мартышек надо устроить холокост, – услышали все голос Богодула. Он держал в руках какую-то мешанину из мяса и шкуры с хвостом. Руки были перемазаны кровью, глаза – дикие. Дядюшка Богодул любил котов. Уличных подкармливал, держал двух своих. Только для них в его жесткой, как копыто, душе находилось место. Своим менявшимся бабам не позволял слова сказать пушистым засранцам, а тем более − гонять их с насиженных мест.

Сейчас он собирался закопать останки.

Кот был еще и тотемным зверем отряда. В опорном пункте всегда жила пара-тройка здоровых, мордатых самцов. Душили крыс и покрывали всех окрестных подвальных и подъездных (парадных?) кошек.

– За кота ответят, – сплюнул Богодул. И то, что он это сказал без своих обычных смехуечков, прозвучало жутко. – Пойдемте подарочки вручать.

– По традиции? – переспросил Пузырь, тревожно озираясь.

– Нет, – ответил старшина. – Вы не поняли, что это объявление войны?

– Никаких колядок-херадок. Только бойня, только хардкор. И скажите этому хмырю, пусть поднимает свой дельтаплан. Надо всех вычислить.

Оператор дрона находился в одном из соседних домов.

Дядька Богодул порожняк не гнал, слово его было как чугунная гиря. Понятно, дело не в коте. Оборвыши оборзели настолько, что подняли руку на служителей магнатов.

Никто уже не помнил, откуда и когда взялась эта традиция.

Процедура визита в подшефные деревни, которые чем-то провинились, носила в Питере название «немецкий Хеллоуин». Но на самих болотах селяне говорили: «фашистские колядки». Все просто: наемники идут по деревне, заходят в понравившиеся дома, вынося дверь «с ноги», конфискуют попавшиеся на глаза ценности (умеренно), а еще безобразничают и дурачатся.

Бойцы на эти вылазки надевали старинные каски, похожие на котелки, или полицейские шлемы с забралом, закатывали рукава по фашистскому обычаю. Был и специальный трехколесный мотоцикл. Иногда арендовали у антиквара бутофорский немецкий «шмайсер». Захватывали с собой из арсенала резиновые дубинки, шокеры или даже плетку. Иногда врубали музыку типа «Rammstein». Ранние их песни почему-то ассоциировались у носителей русского языка с маршами Вермахта и дивизиями «электриков» – с двумя молниями на каске – даже сильнее, чем реальные марши.

Это было не спонтанное мародерство и грабеж, а дозированное коллективное наказание тогда, когда установить настоящего нарушителя невозможно, но кто-то должен был ответить. Ещё − средством запугивания. Но применялось оно при небольших проступках.

Саша в таком еще не участвовал, хотя за «Хеллоуин» полагалась надбавка как за боевой рейд, а все, что изымалось, делилось по-братски. И это считалось гуманизмом. Ведь могли бы и жестче покарать.

Обычно каратели забирали кур, яйца, овощи и какие-нибудь приглянувшиеся мелочи. Иногда угоняли козочку. Или теленка, поросенка брали с собой «покататься».Коров и свиней у оборвышей было мало, а еще они умели их прятать. Взрослых животных не убивали и не забирали, чтобы не подрывать в конец экономику данников.

Иногда колядники с криком «Елочка, гори!» поджигали дома, но тушить не мешали. Стреляли в воздух и по заборам, а иногда в людей, но холостыми. Или резиновыми пулями. Устраивали публичные порки тем, кто вел себя дерзко. Мол, ничего, заживет, зато дойдет через задницу, если не дошло через голову. Ну а женщин… тех, которых не успели спрятать… ждало «право победителя». Наемники шутили, что способствуют праву на свободные связи. И что от тех не убудет. В общем, это был скорее ритуал, чем настоящий погром. Но ритуал жестокий.

А теперь они шли карать всерьез, без мишуры и ограничений. Потому что повод был веский – неповиновение и нападение.

Собирались пройти по деревне как смерч, но их ждали пустые дома. То, что никого не оказалось на улицах – не удивило наемников: в деревнях редко слоняются просто так. Но были пусты и дворы. Хотя полагалось, что все должны отпереть двери и ждать вооруженных автоматами гостей у дверей хат.

Дозорный сообщил, что возвращается группа на «Кактусе». Пришлось задержаться с колядками. Дождались злого, страшно матерящегося Режиссера. Они не успели далеко отъехать, когда лейтенант что-то заподозрил. Ему не понравились бегающие глаза проводника и невнятные ответы на уточняющие вопросы.

Кончилось тем, что он застрелил старейшину, потому что тот попытался выхватить у лейтенанта пистолет. Стало ясно, что они едут в ловушку, но успели развернуться до того, как та захлопнулась. Группу не преследовали, хотя несколько пуль по броне они получили.

Известие о взрыве, безлюдье и тишина в деревне, отсутствие на месте старейшин Режиссеру очень не понравилась.

Командир объявил боевую тревогу. И вовремя.

Словно в подтверждение его правоты загрохотало, затрещали винтовочные выстрелы, застучал пулемет. Откуда-то появившиеся внезапно оборвыши начали первые, «коты» отбивались при поддержке «крупняка» с турельных установок на гантраках.

– Ах вы, питоны штопанные, – цедил сквозь зубы Богодул, косясь на выщербленную отметину на стене.

Этой пулей, прилетевшей в окно и срикошетившей от стены, ему чуть не прострелило голову, но, видимо, какая-то сила хранила дядюшку-матерщинника, кусок свинца прошил его фуражку.

– Ах вы курвиметры неоткалиброванные…

Бой был выигран. Пулеметы «Тайфунов» − против горстки мужиков с двустволками и берданками, и только несколько из них были с автоматами. Жители Песочного бежали. Их и на момент приезда гостей в деревню было меньше, чем обычно, а теперь оставшиеся улетучились через подземный ход, который вел за околицу. Начинался он в сарае, стоявшем на подворье старосты. «Коты» при зачистке случайно обнаружили там открытый люк, сунулись было с погоней, но быстро вернулись. Темная сырая нора со множеством боковых ответвлений, из каждого в любую минуту может прилететь пуля. «Благодарю покорно – ворчал Богодул, вылезая на свет – мы коты, а не кроты». Но проблемы, как оказалось, были впереди.

Выглядели убитые «партизаны» совсем не как пригласившие наемников вожди – все худые, кожа да кости, в выцветшем камуфляже. И хотя стреляли они, бойцы первого эшелона, не очень метко, злобы у них было, как у бешеных. Вот тебе и «бараны»! Они бросились в самоубийственную атаку, а когда та захлебнулась, двое из укрытия прикрывали отход остальных и стреляли до конца. На некоторых трупах оказались самодельные «бронежилеты» из толстой плотной ткани, куда были вшиты стальные пластины, но помочь они могли разве только против пистолетных пуль и осколков, а более мощные патроны, не говоря о крупных калибрах, прошивали их насквозь. Даже самый ходовой патрон из калашей − 5.45 такая защита не останавливала. Скорее, для идущих на смерть, эта защита была психологической. Ни одного «пастуха» подстрелить не удалось. Похоже, их и не было в этой непонятной, нелогичной группе деревенских камикадзе. Отряд потерял одного – рядовой по фамилии Кривошеин, а по кличке Кривой, был убит засевшим в засаде «колхозником», неудачно высунув башку из укрытия. Оборвышей полегло полтора десятка – и это только по найденным телам, остальные смогли отойти, Понятно, что Туз не будет рад. Хотя еще меньше полковник был бы рад, если бы они погибли… они же, солдаты – материальный актив, в них вложены, инвестированы, средства. Но гораздо сильнее он трясся за материальную часть. За «Тайфуны» и «Кактус». Наемников можно набрать новых, особенно если погибли необученные. А вот техника… за это придется отвечать перед олигархом. И где взять новую? Патроны все же делали, в городе было несколько мастерских. Но Александр слышал, что боеприпасы к тяжелым пулеметам на Острове не производят – а привозят, причем стоят они баснословно дорого в товарном эквиваленте. Использовать их разрешалось только в крайних случаях.

Не послать наемников в карательный рейд магнат Михайлов не мог. Он бы потерял лицо, а это тоже его актив. Если бы он такое простил «помоечным крысам», над ним весь город бы посмеивался. Теперь же годилась только месть. Причем, максимально жестокая. Просто сжечь тут все постройки и уйти… было уже недостаточно.

Еще какое-то время длилась зачистка. Мирных жителей в деревне теперь официально больше не было. Все, кого поймают, могли рассчитывать в лучшем случае на легкую смерть.

Сначала никого не нашли. Конечно, надо было выставить оцепление, но где найдешь столько бойцов? Да и выцеливать растянувшихся цепью наемников неподалеку от болот дикарям будет куда легче.

Зато деревня и окрестности, как оказались, кишели ловушками оборвышей. Все они были расставлены по-дилетантски. Было и несколько нормальных мин, противопехотных. Но их разминировал отрядный сапер, собаку съевший на таких штуках. Он раньше обезвреживал даже МОНки, поставленные так умело, что, сработав, могли бы направленным взрывом выкосить взвод. Но здесь мин направленного поражения не было.

Минная война не только брала с них дань кровью, но еще и сильно мотала нервы, и сковывала движения. Но они были к этому привычные. Правда, в «договорных» деревнях немного расслаблялись. Но эта деревня уже такой статус потеряла, теперь тут − поле боя.

Поэтому трудно понять, как опытный капрал по фамилии Соловей (и с таким же позывным), попался в простейшую «вьетнамскую» ловушку. Это был лаз в подпол, прикрытый хлипкой фанеркой. Сверху лежал коврик, который словно говорил: «Проходите, только ноги вытирайте». В такую ловушку мог бы попасть только совсем зеленый новобранец.

И ведь он, идущий впереди, проверил этот коврик ногой. Ему показалось, что под ним прочные доски. Пожав плечами, наемник пошел дальше… и тут же улетел в подпол, откуда до оставшихся наверху товарищей донеслись жуткие крики. Внизу упавшего ждал жуткий сюрприз.

Младший офицер напоролся пахом на острую арматуру. Когда его вытащили, он был еще в сознании, хотя уже не мог говорить. Ему пытались остановить кровь, хотя медик и смотрел скептически: мол, этому соловью больше не петь. Через пять минут капрал скончался.

Такие пруты и колья нередко еще и смазывали калом или другой кишащей микробами гадостью. Даже небольшая поверхностная рана от них жутко гноилась, что уж говорить про протыкание брюшной полости, разорванные кишки, уничтоженные половые органы. Все были даже рады, что бедняга умер. И не потому, что не хотели возиться с раненым. Суровые «коты» понимали, что, даже если врачи в городе сделают чудо, человек после такого будет инвалидом,– бесполезным, испытывающим вечные мучения. Кто его будет кормить, кому он будет нужен? Каждый понимал, что был бы рад, если б при схожих травмах товарищи пустили ему пулю в голову. Даже если имелись шансы дожить до оказания полноценной помощи.

Но здесь это не понадобилось. Организм не вынес повреждений.

В соседнем доме обезвредили ловушку-самострел, работающую по принципу арбалета. Еще штук пять таких приспособлений нашлось в самых неожиданных местах. Самострелы, растяжки и тяжелые грузы, падающие на голову при открывании двери – этим наемников было не удивить.

Да и сами оборвыши любили прятаться в тайниках, как какие-нибудь вьетнамцы в Афганистане. Только расслабишься – а он тебя проткнет ножом из-за стенки или обольет из водяного пистолета кислотой или щелочью. Получить такое в глаза так же болезненно, как ожог раскаленной кочергой.

Все-таки удалось изловить старика лет пятидесяти (по меркам внешних земель это уже развалина!), его приволокли во временный штаб. Была надежда, что удастся добыть хоть какую-то ценную информацию. Ведь тот, кто дожил до старости, не мог быть совсем бесполезным дураком.

«Аэроплан» в бою мало помог, хотя и нарезал круги над поселком. Конопатый жаловался, что погода плохая, на мониторе ничего не видать. И оптика была «днищенская». Но догнать пленника помог именно он.

– Эй, Живорез! Как там этот сраный говнюк? – проорал Богодул, забарабанив в пыточную комнату, на часах рядом с которой стоял Александр. На Молчуна он не обратил внимания.

Из-за двери доносилось болезненное оханье и приглушенные стоны.

Дверь приоткрылась.

– Молчит, как рыба об асфальт, – сказал Живорез, снимая резиновые перчатки. Он был потный и уставший. Пытать людей он умел, но удовольствия в этом не находил. – Кроме того, что оборвышей вокруг много, ниче не сказал. Задолбался я. Не хочешь меня сменить, Дядька?

Он был, как и любой врач, немножко пыточных дел мастером, часто работал подручным у Электрика на допросах. Только сегодня до Саши дошло, что, возможно, Электрика называют так не потому, что он пытает током. А потому, что две молнии было на эмблеме одной преступной организации из прошлого. От таких ассоциаций становилось мерзко. Это называется − угодить в плохую компанию.

– Эх ты. Салага-херага. У меня заговорит, – кивнул старшина, выпроваживая медика локтем и прикрывая за собой дверь. – Тут нужен не скальпель, а тонкий подход.

Из комнаты стали доноситься вопросы, задаваемые почти ласковым голосом, один за другим.

– Это вы уничтожили отряд? Где Машинист? Вас послал Кирпич? Где он?

Слышался смех деда, глухие звуки ударов, хруст суставов и оханье. Какие-то хлюпающие звуки, сопровождаемые вскриками.

Молчун старался не рефлексировать. Мир вокруг такой, какой есть. Лучший из миров. Другого не дано.

– Саня, организуй инструмент ноль-один! – донеслось из-за двери. – Быстрее, блин!

Александр послушно побежал к машине, достал из рундука пластиковый чемоданчик и электрический удлинитель на катушке, воткнул штекер в розетку на приборной панели. Боец, не отходящий от пулемета, готовый в любой момент снова открыть огонь, хмыкнул: «Кабанчика палить будете?». Саша молча кивнул и побежал назад, на ходу разматывая провод. Зашел в «пыточную», увидел привязанного к офисному креслу окровавленного пленного и Богодула в резиновом фартуке, колдовавшего над ним. Этот мясник напевал.

– «На мгновенье надо детство возвратить. Мы теперь утята, и так прекрасно на свете жить…», – увидев Сашу, он пожаловался, – Не колется! Высокий болевой порог…. Будем жечь. Он просто боли не видел.

В отряде был самодельный огнемет. Но его использовали только для понту и для устрашения. Иногда им поджигали дома. Он больше походил на огородный опрыскиватель с баллоном на спине и был довольно опасен для самого огнеметчика. А для таких задач, как сегодня, имелся в арсенале технический фен, который мог давать температуру струи воздуха до восьмисот градусов. В бою его использовать невозможно, но он хорошо годился для пыток. С человеческим телом такой жар творил жуткие вещи. Кровь закипала, жир плавился, кожа просто лопалась. Устройство требовало много энергии, необходим был генератор. Но самое главное – это ужас. Оборвыши, которые сами любили поистязать пленных, передавали рассказы об этой штуке из уст в уста. И, похоже, дед о ней слышал.

Лицо его изменилось, когда он увидел, что Богодул включает фен в удлинитель.

. Почему-то огня многие боятся больше, чем ножа. Об этом любил со смаком порассуждать Богодул, но Младшему хотелось в такие моменты хоть раз испытать фен на его лысой башке.

Его присутствие не требовалось, и Саша вышел.

Из-за двери донесся дикий вой, запахло горелым шашлыком.

«Сейчас он расколется». Саше этого очень хотелось. Тогда все прекратится.

Но ни сразу, ни через десять минут пленный не заговорил. Минуты тянулись мучительно.

С лестницы донесся топот, смех и веселая ругань.

– Санек, принимай пополнение!

Впереди шел Бык, а Пузырь и его дружок Генка с позывным «Пистон» волокли следом какого-то мальчишку… нет, девчонку, девушку лет четырнадцати, с синяком под глазом. Она висела у них на руках, едва касаясь худыми ногами пола.

Разорванная футболка задралась, видно было белый живот и едва заметную грудь.

– Поймали сучку в подвале дома, где стрелки сидели. Я сначала и не понял, что баба, – объяснил Саше Бык, – Не сопротивлялась. Оружия не было, говорит, что из другой деревни, в рабстве держали…

– Да врет она как дышит! Жопой чую, – еле выговорил Пузырь, страдавший от одышки, тащить почти бессознательную девку ему было тяжело. – Она следила. А могла и подлянку какую сделать. Растяжку поставить, жратву отравить. Хорошо, что не стали есть их подношение.

– Саня, посмотри, есть у нее отметины? Может, она снайпер, – приказал Режиссер, который шел следом за процессией. – А то эти троглодиты сразу начинают ее лапать и не видят ничего.

Форма его была в грязи, будто он ползал по-пластунски в каком-нибудь огороде. Дикарей, у которых находили синяк на плече или мозоль на указательном пальце, вешали сразу. Случалось, что снайпером была баба. Бык сорвал с жертвы футболку под гогот распявших ее на своих руках наемников.

Саша подошел, присмотрелся. Почувствовал, как это создание с коротко остриженными русыми волосами мелко вздрагивает. Вроде бы ничего такого у нее не было. Бледная кожа, несколько синяков и ссадин на ногах, царапина на лбу, фингал под глазом, но вот именно там, где мог отпечататься приклад винтовки – ничего. И на пальце ничего. Но это еще ни о чем не говорило. Можно быть стрелком и не иметь таких отметин.

Зато он рассмотрел ее вблизи. Пожалуй, она никогда не была красавицей, даже без синяков. Да это и невозможно, наверное, – в таких-то условиях… Может, если бы у нее была возможность ухаживать за собой, питаться получше, отдыхать иногда…Лет ей точно не больше четырнадцати, а то и чуть меньше. Но взрослеть уже начала.

То, что девчонка не стреляла, не означало, что она не помогала «террористам» (как иногда звали непокорных оборвышей). Подвал, где ее нашли, был снаружи не заперт. С чего ей оставаться, когда остальные все сбежали? Дед – понятно, еле ходит. А она с виду резвая. И не видно, чтобы ее приковывали или истязали.

Пока не истязали.

Бойцы усадили девушку на пол и прислонили к стенке, рядом с бывшим пожарным краном. Воды в трубах не было полвека с лишним, носили ведром из колодца.

– Деда убирайте, телку сажайте в кресло, – приказал Режиссер.

Бойцы еще больше оживились.

– Разрешите Дядьке помочь? – загомонили наемники, как дети, выпрашивающие конфету. После боя им нужен был выход для эмоций. Разрядка.

– Черт с вами, – махнул рукой устало Режиссер. –Освободитесь – пойдете охранять периметр. Завтра заберем тела и уедем. Шефу доложу, что нужно чистить тут все.

– А мы пока пойдем деда повесим. На виадуке. Что, старче, голос не прорезался? – лейтенант встряхнул искалеченного пленного, которого уже сняли с кресла. Идти тот не мог, он даже голову не мог держать, свесил ее на грудь и стоял, покачиваясь. Голова, скальпированная огнем, -была черной, как наконечник факела. От бедняги разило жженым волосом, горелыми тряпками и – самое жуткое – жареным мясом. Кисти рук напоминали клешни фантастического ракообразного – скрюченные, покрытые волдырями. – Последний раз спрашиваю, – Режиссер приподнял голову старика за подбородок, чтобы видеть его глаза. – Вы порешили наших людей?– Это не люди, – сказал дед, вдруг распрямившись, хриплым голосом, но твердо, без дрожи. – И не мочили мы их. Вас вот решили вальнуть… И дело не в Кирпиче. А в том, што вы долбанные питеры! Гореть вам, суки…

Он согнулся в три погибели от удара тяжелым берцем Пистона, тут же ему накинули мешок на голову, и Бык повел его к лестнице. Лейтенант пошел следом, по пути прихватив с собой к месту казни еще несколько бойцов с первого этажа под их разочарованные вздохи. Дед продолжал костерить всех: «котов», «енотов», Остров Питер, его магнатов, его жителей. И обещал всем страшные кары.

– Собака лает, ветер носит, – пробормотал Пистон, – Недолго ему осталось.

Саша знал, как это будет. Палач привяжет прочную веревку к металлическим конструкциям, скрутит тугую петлю, накинет деду на шею и по сигналу лейтенанта столкнет его с виадука. Веревка остановит полет, словно антигравитация. И человек умрет либо мгновенно, либо очень быстро. Крайне редко кто-то невезучий задыхался и корчился на веревке минут десять, а то и дольше. А Режиссер не меньше Богодула любил глумливо прокомментировать: «Когда людей вешают, они порывают с земной суетой и теряют чувство стыда, мон ами. Поэтому обоссываются».

Саша радовался, что не услышит, как опять кто-то хрипит, не увидит, как повиснет труп, словно запрещающий знак над железной дорогой.

Иногда веревка обрывалась, висельники падали и расшибались. Если не насмерть, то приходилось вешать еще раз. Гораздо лучше годились для таких дел специальные альпинистские тросики, они не лопались. Иногда пленных вешали на фонарных столбах. Часто по ним после этого стреляли, как по мишеням.

Саша много раз присутствовал на казни, но до сих пор не мог привыкнуть. Живорез и Пистон тем временем затащили девку в «комнату развлечений». Начали фиксировать ее в кресле. Остальные стояли пока в коридоре.

– Откройте окно, пусть проветрится. Навоняли, блин.

В распахнутое окно ворвался свежий воздух. Саша отвернулся. Ему хотелось выпить чистой прохладной воды, а еще умыть ей лицо и руки. Еще хотелось поесть, а потом поспать хотя бы часок. И ничего больше. Никаких других желаний.

Хотя… Зачем врать самому себе? Где-то в глубине был еще один позыв, от которого становилось жутко. Как оборотню, у которого есть вторая ипостась, о который хочется забыть.

– Скучно, – сказал Богодул и зевнул. – Вешать баб веселее. Прикольнее дрыгаются. Когда закончим с ней, тоже вздернем.

– Жалко, что одну только поймали, – поддержал старшего товарища Пузырь, – Разбежались остальные… Прикольно, когда вешаешь трех-четырех разом. Но женщин вот еще не доводилось.

– Обожди, Дядька, – в комнату зашел вернувшийся командир. – Пусть Саня с ней поговорит.

– Зачем это? – удивился Дядька, глядя на Режиссера с надутым видом.

– Саня, выйди. Саша вышел за Режиссером в коридор, и тот объяснил свою задумку. − Вдруг ты с нее добрым словом вытянешь больше, чем Дядька пытками? Эта зассыха наврет с два прицепа, понавыдумывает, если переборщить. Успокой ее и развяжи ей язычок. Скажи, что пощадим. Пусть расскажет всё. Силы, средства их, планы, главаря… Девка не дура, по глазам вижу. Она готовила им пищу, поставляла сведения, может, в их штабе была, хотя бы подай-принеси. Значит, соучастница. По-любому и койку делила. Разговоришь – она твой трофей. Делай с ней что хочешь. Остальные пока подождут.

– Почему я?

– Ты − не то, что эти оглоеды озабоченные. Ты добрый, интеллигентный.

Звучало это в его устах, как оскорбление.

–Короче, Склифосовский! Приказы не обсуждаются. Считай это не наградой, а боевым заданием.

И подмигнул.

Саша оторопело молчал. Ему совсем не хотелось играть роль «доброго полицейского», и трофея такого ему не надо… Но приказы не обсуждаются. Как быть?

Неожиданно его выручил, сам того не осознавая, Богодул. Он прислушивался к словам лейтенанта и понял, что сейчас может лишиться развлечения.

– Отвали от него, шеф, – внезапно вступился старшина, хлопнув Сашу по плечу, – Я телочку разговорю по-своему. Заодно научу… плотским утехам. Надо кому-то выполнять эту работу тяжелую, неблагодарную, хе-хе. Выручу мальца. У него наверное проблемы с готовностью, ха-ха-ха.

Наемники засмеялись. Саша пропустил подколку мимо ушей, как укол хвойной иголкой.

– Этот мир не заслужил такой милоты, как наш Дядька. Ладно, у тебя двадцать минут, старшина. Точнее, у всех вас, включая помощников. А ты, Молчун… – лейтенант повернулся к Сашке, видно было, что он им недоволен. – Не захотел по-хорошему… будет как всегда. Дядька! Этому чистоплюю в последнюю очередь ее отдать. Но в обязательном порядке. Не отвертится. А сначала пусть смотрит, учится.

– Тридцать, – потребовал старшина. – Полчаса.

– Хрен с тобой. Ладно. Вроде стихло все внизу. Время пошло.

Режиссер ушел. Саша не удивился бы, если бы он в соответствии со своим позывным оставил где-нибудь записывающую камеру. Но нет. Был у лейтенанта раньше телефон, но умер от старости. Да и не извращенец он. Просто эстет.

– Смотри, Санек, – заржал Богодул, тыча пальцем девчушке в зубы. – Смотри, какая злющая! Аф-аф! Откусит! Говорить будем, когда сделаем ее помягче. Признание – царица доказательств-фуятельств.

– Пыточная камера, камера-фуямера, – напевал Дядюшка. – Будем кушать сникерсы, сникерсы-фуикерсы.

Несмотря на проветривание, в комнате еще пахло горелым, а также кровью и мочой. Похоже, предыдущий пленный все-таки в какой-то момент сломался. И еще воняло кислым потом. Страхом смердело.

Когда девушку затащили в комнату, она напряглась еще сильнее, но не закричала, взгляд сделался безумным. Похоже, воля была парализована.

Пленную посадили на кресло, но пока не привязывали. Она выглядела так, будто вот-вот потеряет сознание. Как зомби.

Старшина подошел к девушке, пощупал тут и там.

– Иди сюды, деточка-конфеточка, сейчас дядька Богодул будет тебя жизни учить... Жизнь, она знаешь, какая? Жесткая.

– Пожалуйся в Ми-Ту. Напиши в Ин-сто-грамм и ПейсБук, ха-ха. А мы позабавимся. Будем кушать баунти, баунти-фуяунти.

Звук расстегиваемой молнии.

– Пацаны… я тоже не ангел, – вдруг заговорил долго молчавший Черный. – Но это не по-людски.

– Чего?! – пробасил Пузырь. – Ты с пальмы упал и хвост сломал?

Он такое говорил людям любого цвета кожи, и никто не обижался.

– Серьезно, чуваки, – Черный не обратил внимания на подначку, – Пытать… еще куда ни шло. Но драть ее... Это дно. Вы, блин, кресты носите. Вас батюшка благословил на воинский труд.

– Ему за это платят, чего не благословить-то?

– Да что на тебя нашло, дружбан? – удивился Пистон.

– Мелкая она совсем, – объяснил потомок венесуэльцев. И пленница.

Общий смех. Не смеялся только Саша.

– Не мелкая, а тощая. И тем лучше для нее. Опыт приобретет.

– Только он ей не понадобится, – произнес фельдшер.

– Да они у себя в болотах в эти годы уже рожают, – вставил свое слово Пузырь.

– Где она в болоте таких мужиков найдет? – поддакнул Пистон. – Кавалеров, мля.

– Кабальеро, – хохотнул Богодул. – А ведь мы мученики. Все мужчины. Подумаешь, роды!.. Мы больше устаем... когда над ними трудимся. Ха-ха. Ради баб стараемся... вкладываем в них душу, ха. Надрываем сердечную мышцУ. Живем на десять лет меньше от этого. Умираем молодыми. А они, сучки, не ценят.

– Она оценит. Хотя не думаю, что сможет кому-то рассказать, – мрачно добавил Живорез.

И все снова загоготали.

– Я пойду, – пробормотал Черный. – Дела есть. Надо оружие почистить. А вы тут сами.

– Ну иди, чисть, – он ушел, провожаемый смешками.

Черный по бабам был первый ходок. Поэтому все и удивились, с чего вдруг он стал моралистом, этот потомок латиноамериканцев, про которых все слышали, что они любили карнавалы, ламбаду и прочее такое. Напоследок Черный бросил взгляд в сторону Саши, но тот не смог бы уйти и ослушаться командира, поэтому сделал вид, что намека не понял.

– Главное, вы остались, свинтусы, – на лице Богодула цвела лыба до ушей. – Мужики! Херои! Уважаю, мля. Ну, приступим к труду ударному. В ратуше нам должны молоко давать за вредность-фуедность. И сметану.

Пузырь раскраснелся как в бане, его дружок Пистон потирал руки, и даже фельдшер пританцовывал на месте.

Старшина сказал, что на кресло посадить они ее успеют и приказал положить на стол лицом вниз.

– А поворотись-ка ты, дочка, – промурлыкал Богодул почти ласково. – Сейчас дядюшка проверит, не прячешь ли чего… И имеется ли печать. О неприкосновенности, ха-ха.

Сам сорвал с нее остатки одежды – простенькие штаны и трусики. Немного ее помял, пощупал, как мясную вырезку.

– Сиськэ отросли – значит, в дело пойдет. Природа велит.

В пустошах был в ходу именно такой принцип оценки. А документы мало у кого имелись. И никого не интересовали.

– Высота самая подходящая, – гыкнул Пистон.

Девчонка не пыталась сопротивляться. Перед этим обманчиво веселым «Дядюшкой» даже более стойкие и взрослые люди ломались сразу. Открывали секреты, каялись и унижались, лишь бы он их не трогал. Говорили, что он «настолько добрый, что любит все, что есть на свете».

Богодул, насвистывая, снял форменную куртку и тельняшку. Брюки тоже стянул и выглядел теперь то ли как козлоногий сатир, то ли как кабан, вставший на ноги. На шее висел крестик.

Младший думал когда-то в детстве, что и сам обрастет таким волосом, когда станет взрослым. Но фиг – почти весь остался голый, кроме причинных мест. Только на запястьях и щиколотках немного выросло. Да еще бородка жидкая. И никакой меховой рубашки. Видать, мужественности мало.

Но при взгляде на распростертую… добычу… Младший поймал себя на том, что ничем не лучше остальных. В городе ходил слух, что «коты» − озабоченные, потому что их хозяин экспериментирует с боевыми стимуляторами. Якобы им что-то подмешивают в еду без спроса и согласия. Чтобы, значит, в рейдах без сна и отдыха могли обходиться. А у этих веществ «побочка», мол, есть. Но Саша не верил в такое. Больше похоже на городскую легенду. Нет. Тут только природа. И озверение.

Дядька залез на нее первый.

Молчун услышал слабый вскрик, а после − ни звука, только ритмичное поскрипывание стола. И сальные шуточки рядовых, которым старшина поручил держать девчонку за щиколотки. И они подчинились, встав по сторонам от него во время этого дикого ритуала. «Держите так, чтоб мне было удобнее, салаги».

Богодул трудился молча, сосредоточено. Но не поленился повернуться к Сашке и подмигнуть ему.

– Будешь, Молчун? Нет? Ну, тогда на шухере стой.

Младший смотрел невидящим взглядом. Чувствовал, как в кровь поступало что-то, что заставляет меняться. Как в дурацких комиксах. Оборотень выходил из своего логова.

Минуты шли. Столик жалобно скрипел. Богодул, наконец, разрешил бойцам отпустить ее ноги.

По его красной роже катился пот, но он умел растягивать удовольствие.

«Хоть бы тебя инсульт хватил», – подумал Младший.

Но нет, не хватит. Он еще не старый. Такие твари обычно долго живут.

Саша с виду безучастно наблюдал за происходящим. Но в голове у него шумело. Там шла работа мысли, цеплялись один за другой нейроны. Выстраивался узор. И этот узор не обещал ничего хорошего тем, кто запустил этот процесс. Вспоминалось то, что он не хотел вспоминать, но и не забывал полностью никогда. Что носилось по кругу в голове. Что было свидетельством его беспомощности и неспособности защитить то, что ему дорого.

Пока все «болели» за старшину, Пузырь неожиданно прицепился к Саше.

– Да не менжуйся ты, Саня. Ей самой нравится. Я ж разбираюсь. У меня знаешь, их сколько было? Ты столько и не видел. Я к ним подход знаю. Всегда работает. Надо быть самим собой, ближе к природе, животным. Бабы это любят. И вообще… сучка не захочет, кобель не вскочит.

Он что-то еще говорил… но тот зверь, который в Саше действительно таился, на то и зверь, что речи не понимал. И человек понял, что должен дать ему волю. Почувствовал забытое ощущение. То, которое овладело им во время битвы за Заринск и несколько раз во время похода. Не просто злость. Ярость такая же бурная, каким бывает желание. Только это было желание убивать. В голове щелкнуло. Будто встала в пазы та деталь, которая давно должна была занять свое место.

Пузырь махнул рукой брезгливо и отвернулся. Пошел выпить воды из фляжки. Или что у него там было?

Не важно. Главное, не смотрел в его сторону.

Саша аккуратно подтянул к себе за ремень автомат Пузыря, который тот оставил в углу на тумбочке.

К счастью, все были заняты. Пузырь начал спорить с Пистоном, кто будет следующий.

Живорез деловито нагревал феном питерскую монету, держа щипцами. Докрасна уже накалил.

– Во, правильно. Приложи к сискэ, это ее растормошит. А то вялая…

Богодул, на время прекратил дрыгаться и сделал передышку, глубоко дыша. Судя по всему, заканчивать он не торопился.

А фельдшер, похоже, не против быть предпоследним. В том, чтобы пометить жертву, он видел особое удовольствие. Выжечь клеймо на теле проще, чем вырезать. Это будет знак позора – все оборвыши узнают, что девка обесчещена, ведь ей попользовались мерзкие питеры. Тут, как и во многих других краях, верили в телегонию. Считали, что все дети будут рождаться такими, каков первый мужчина. Понятное дело, не пожалеют и к психологу не отведут, потому что «сама-дура-виновата». Впрочем, может со временем простят и найдут какого-нибудь вдовца постарше и пострашнее.

Придвинув к себе автомат, Данилов ждал только одного: когда хрыч отвалится от нее, как жирный клоп. Не было другого способа убрать ее с линии огня.

Все были настолько увлечены, что, когда загрохотали выстрелы, сначала ничего и не поняли.

Всё было кончено за десять секунд. Данилов разжал пальцы, и АК74 с пустым магазином… и запачканным кровью прикладом с клацаньем упал на пол. В комнате лежало четыре трупа, последнего он просто забил, опуская ему на голову автомат, пока не услышал хруст черепа.

А существо, забившееся под стол, тряслось и смотрело на него огромными глазами. Она боялась его больше, чем своих мучителей.

И правильно боялась. Младший чувствовал себя так, будто всё это происходит не с ним, будто он наблюдает за собой со стороны. Он не чувствовал раскаяния. Не сожалел о содеянном. Не думал, что совершил предательство. Предать можно своих. Он за свою жизнь убил людей больше, чем находилось в этой комнате. Но никогда при этом не был настолько... не в себе.

Он вспомнил, как Живорез повернулся в последний момент, глаза его стали размером с крупную монету-питерку. Пришлось действовать быстро.

Именно с него Александр и начал, отсекая по три патрона. Пистон не успев ничего понять, получил пули в спину, в шею и в голову. Пузырь все понял, но был слишком неповоротлив. Еще три достались Богодулу.

Но тот не умер сразу и не испугался, а успел прыгнуть к убийце-ренегату, как был, без штанов. Добивать его пришлось почти в упор, потом стрелять уже в ползущего. После этого Дядька не мог больше ползти, но и не умирал. Пришлось приложить прикладом по лысому черепу, не для того, чтобы избавить от мучений, а чтобы не видеть, как он бьется в агонии. Сашу передернуло от противного хруста, и все затихло. Даже девчонка заткнулась. Только сейчас до Саши дошло, что все это время она пронзительно верещала. И в этот момент он услышал голоса. Еще на улице, но они быстро приближались. Все должны были слышать выстрелы. Он весь поселок на уши поставил.

Снаружи у главного входа стоял на часах боец. Но в здание тот не спешил врываться.

− Быстро вали отсюда!

Нет, она не похожа на Киру…

По фигу. На всё. На всех.

«Что со мной сделали? То же, что с ней, только морально».

– Через заднюю дверь уходи, там никого нет, – сказал он, хотя не был в этом уверен. Просто надо же на что-то надеяться. Поста там точно не ставили.

Она медленно поднималась. Даже не пыталась прикрыть наготу. Как зверюшка.

Выходит, любой человек в состоянии сильного стресса – возвращается назад, к истокам.

– Вали, вали быстро! Прячься в какой-нибудь ваш схрон, получше прячься, чтоб тебя… − он кинул в девчонку что-то из ее тряпок. Она машинально поймала, прижала всё к груди и тут же побежала, как заяц.

Младший выдохнул. Натянутые нервы расслабились, и он почувствовал что-то похожее на апатию. Наверное, отходняк после выброса адреналина. Как пьяный. Ощущение нереальности стало таким, что все напоминало мультик. Но уже не трясло, и то хорошо.

Времени подумать, что делать дальше, не было. Выйти и заорать, что напали оборвыши? А пока все ищут врагов, прочесывают дом и готовятся к бою – тикать?

Поджечь тут все? Не успеть. Да и что это даст? Пока они действительно думают, что напали оборвыши. Но быстро разберутся.

Он стоял один посреди комнаты, залитой кровью, с еще горячим автоматом, из которого убил четверых сослуживцев, один из которых унтер-офицер, и думал, как жить дальше.

Это не было помутнением рассудка. И если говорить о Богодуле, он давно фантазировал, как его уничтожить. Остальным досталось за компанию, хотя они… кроме, пожалуй, фельдшера, были засранцами. Тот был гадом только по должности. Нейтральным. Нейтральные − гнусная порода.

Не жаль ни грамма никого. Не сорвало клапан. Сорвал его себе сам.

Запах гари – теперь не только от плоти, но и от сгоревшего пороха, стал гораздо сильнее. И мешался с запахом крови, содержимого внутренностей.

Выбежал в коридор, начал спускаться… и еще на лестнице между этажами услышал топот на бетонной площадке перед крыльцом. Похоже, часовой один не решился зайти, ждал подкрепление.

Хотя инстинкт говорил бежать обратно, Младший преодолел себя и метнулся вниз, вроде бы туда, откуда шла опасность. Вот и первый этаж. Толкнул ближайшую дверь, слабый проржавевший замок просто вылетел, и спрятался в каморке, где стояли какие-то ржавые лопаты и грабли.

Трое или четверо «котов» пронеслись мимо прикрытой им за собой двери. Вот их ботинки прогрохотали вверх по лестнице. Они не переговаривались, сохраняя угрожающее молчание. Но вскоре со второго этажа послышался отборный мат, полный не то злости, не то страха.

А Младший в это время, уже слыша приближение к зданию новой группы, вылез через окно каморки, где вместо стекла была фанерка.

Он успел увидеть, что задняя дверь приоткрыта. Значит, свалила. И планировку здания знала. Ну и с богом. И плевать на всё.

Сам он тем путем не пошел, но вылез на той же стороне. Там раскинулся заросший палисадник, где когда-то были клумбы, а теперь высились колючие заросли. А уже оттуда ему удалось, сдерживая первое побуждение – бежать! – незамеченным доползти до ближайшего сарая.

Какое-то время спустя Саша лежал в траве возле железнодорожной насыпи. Мокро, холодно, противно. Мошкара наконец-то его заметила. Старался не отсвечивать, слиться с колючими зарослями. Иногда осторожно выглядывал. Видел беготню в поселке, слышал громкие крики.

Искали. Понятно, кого.

В здание, где произошла бойня, вбегали бойцы, потом выбегали. Чуть позже начали выносить тела. Несколько человек стояли на часах, но большинство перемещались по деревне и действовали вроде бы осмысленно: обыскивали по второму разу дома, кружили по зарослям. Но все это выглядело бестолково.

«Они не понимают, что произошло. Скорее всего, решили, что пленную кто-то освободил. Хотя за бригадирами такой гуманизм не водится, те и куда более ценными кадрами жертвуют…. А так как твоего тела нет, напрашивается вывод, что тебя захватили. Им в голову не может прийти, что это сделал ты. Один. Без причины».

Молчун лежал, думая о превратностях судьбы.

Если бы он убежал вместе с девчонкой, можно было попросить отвести его к Кирпичу. Он слышал о перебежчиках с Острова, которые уходили на болота. Такие встречались не только из гражданских, из холопов и слуг, но даже из «котов» и «енотов» человек десять за все время убежали. Большинство из них, скорее всего, повесили после пыток, но кое-кто устроился. Некоторых потом видели в рейдах – на той стороне.

Но Сашу такой вариант не прельщал. И вообще, это противостояние – женитьба жабы с гадюкой. Девчонка уже далеко. Возьмут ее «коты», случайно пристрелят свои… или прибьют, посчитав завербованной… от него совершенно не зависело. И мало его интересовало. Запал прошел, жалости даже на себя не хватало. Хотелось, чтобы все отстали.

Хорошо хоть успел подобрать автомат, кажется, Пистона. С полным магазином и прикрученным изолентой вторым «рожком». Хотя понюхавшие пороха ветераны отряда, услышав это слово, ворчали, что рожок бывает с мороженым или для обуви. Что ж, покойному Пистону теперь автомат не нужен, а Саше он очень даже пригодится. И лишний магазин лишним не будет.

А то был бы сейчас еще и безоружный. Снова, в который раз, он остался ни с чем.И что теперь делать? Как вернуться в город, забрать свое и закончить все дела? Совсем не хочется туда возвращаться…

Выйти сейчас, как ни в чем не бывало? Мол, чудом в живых остался, был захвачен, сбежал? Можно описать тех, кто якобы убивал бравых карателей. Нет, лейтенант не дурак. Будут допросы со спецсредствами. Его расколют.

Добраться до Питера самому, перекантоваться недельку в руинах, а потом выйти к пропускному пункту на мосту? Сказать, что был в плену? Нет, Электрика тем более не обдурить.

В этот момент его размышления были прерваны стрельбой со стороны поселка.

Саша подумал было, что несколько оборвышей схоронились в тайнике, а теперь их оттуда выкуривают. Но выстрелов было слишком много. Огонь вели сначала одиночными, а потом очередями. Стреляли, скорее всего, наемники. У оборвышей с патронами всегда туго, они не привыкли так палить. Хотя и «коты», будь всё в порядке, не стали бы стрелять без разбору, боеприпасы не бесплатные. Похоже, их загнали в угол. А пулеметы гантраков так и не заговорили.

Через двадцать минут все стихло.

Кто-то пробежал совсем рядом, неслышно ступая по влажному грунту. Потом еще, и еще. Человек десять, бегущих почти след в след. И отделенных от него только полоской зарослей метра в два. Ему и раньше казалось, что рядом с насыпью есть протоптанная тропинка. А теперь понял – не показалось.

Оборвыши действительно напали. Они только ждали удобного часа.

Это не было похоже на обычную вылазку.

Денисов как-то раз под коньяк тоном натуралиста рассказывал ему, что кроме обычных оседлых оборвышей, которые живут по деревням и занимаются сельским хозяйством, есть у них нечто вроде кланов. «Масти» называются. Хотя, может, сами внешние эти роды по-другому зовут. Есть масть Дальнобойщиков, есть Вахтовики. Все «пастухи» и бригадиры в основном из них. А деревенские – просто «бараны», родовитые их не уважают, только используют. Еще, говорят, есть масть Сидячих, но их никто не видал. Неясно, племена это, профессиональные группы или нечто типа кружков по интересам. Ни один шпион магнатов у оборвышей больше недели не прожил.

Религии у них настоящей нет, читать почти не умеют, но «в бога верущие, мля буду». Гораздо больше, чем бог, для них значат их своеобразные традиции. Например, инструменты передаются как реликвия. Монтировки, отвертки, разводные ключи. Их используют для драк, имеющих ритуальный характер. Есть обряды, напоминающие инициацию, после которых мальчик считается мужиком, а девочка, понятное дело – бабой. Будущему мужику, например, надо ритуально собрать в гараже карданный вал, даже если тот на хрен в хозяйстве не нужен. А бабе проще – взамуж выйти.

В мирной обстановке представители «мастей» копируют в меру сил довоенную одежду: носят растянутые майки, спортивные штаны и олимпийки, мятые кепки. Варят бурду, разливают в старые бутылки и сидят с этим на лавочках, прихлебывая, общаясь и пожирая сухарики – особенные, культовые. Опьянение носит тоже ритуальный характер. Возможно, пьют не только алкоголь, а еще какую-нибудь дрянь на мухоморах. Но в походах − сухой закон.

Хотя, быть может, весельчак Денисов эти подробности сочинил для смеха. Но масти действительно существовали.

Еще, говорят, были Силовики, их даже сами оборвыши не любили. Наверное, они произошли от бывших служивых. Хотя до фига вождей в разных русских краях, а не только тут, на севере, именно из них вышли. Даже вроде бы сами магнаты.

По мастям Саша дикарей не распознал бы, но вот «баранов» от «пастухов» отличал сразу. Первые – тощие и рахитичные, будто туберкулёз у них. Из вторых много пузатых, а есть и накачанные. Видать, еще одной традицией является «тягать железо».

Вдоль железной дороги, которую огораживал почти целый металлический заборчик, он полз ужом на брюхе. Удалившись метров на двести, перебрался через платформы и рельсы. По лесенке спустился с другой стороны, южной. Теперь от деревни его не увидать.

Здесь Саша решил передохнуть. Неважно, кто там победил в бою (хотя он догадывался, кто). Он пойдет дальше, только когда все стихнет. Отдельные выстрелы то и дело еще раздавались.

Только он расслабился, как понял, что совсем рядом проходит шоссе, то самое, по которому отряд не поехал, предпочтя Выборгское. Вело оно к мегаполису и выглядело довольно заросшим Саша понадеялся, что здесь давно никто не ездит, Почему-то подумал, что оборвышей не может быть на юге.

Время подходило к полуночи, когда он услышал шум. С юга.

Большая толпа приближалась к Песочному.

Либо к «котам» идет подкрепление, либо это разведчики оборвышей. Так уж совпало, что и те, и другие очень хотели бы его убить.

Данилов поглубже укрылся в кювете. Когда передовые шеренги поравнялись с ним, стало ясно, что это − не разведчики. По шоссе двигалась, не маскируясь особо, целая армия.

И это были явно не наемники Острова.

Народу шла тьма-тьмущая. Женщин и детей в толпе не заметно, одни мужики с закрашенными черным лицами. Некоторые почему-то были с голыми торсами, татуированными по самое не могу.

Ружья были не у всех, но у многих − топоры или что-то похожее на копья. По сути, лезвия на длинных рукоятках. Штука страшная в умелых руках.

Саша пригнул голову совсем низко, вжался в землю. Да сколько же их? А если прибавить к ним тех, что уже в поселке?

До него дошло, что могли объединиться несколько бригад дикарей. И то, что они шли походным порядком, не особо таясь, не развернутые для боя – говорило, что поселок уже зачищен и их там ожидают союзники. А значит, песенка «Особой рейдовой анзайцкоманды» спета.

И если не боятся приближаться так близко к Питеру – значит, с юга никто им не угрожает.

В середине войска тащилась со скоростью пешехода большая машина… скорее, гибрид телеги, паровоза и мотоцикла. Газогенератор, пар? Черт знает, но чада было много. А вот работал движок довольно тихо. Высокие технологии. Явно кто-то важный едет. И эскорт есть – и даже конный.

Но все это уже не должно волновать Сашу.

Его должно беспокоить другое – остаться незамеченным.

Как и всегда в подобные моменты, Младший стал молиться неведомому и вездесущему.

«Только бы не собаки. Если ты где-то там есть…. Пусть у них не будет собак».

Войско втягивалось в деревню, еще недавно занятую «Бойцовыми котами».

За «пехотой» двигалась «техника». Саше показалось, что приближается целый автопоезд. Но это были не машины, а грубо сколоченные деревянные повозки. Вместо рева моторов – цокот копыт. В этом обозе даже была небольшая цистерна. Вряд ли с квасом. Бензин? Солярка? Саша дождался, когда войско пройдет, полежал еще несколько минут, и двинулся на юг, вдоль дороги. Сначала полз, потом побежал. Как тогда зимой, когда «Йети» принял свой последний бесславный бой и был уничтожен.

Хоть он и стал старше, но враги по-прежнему были повсюду. Всесильные. И по-прежнему целый мир против него.

Саша бежал, пока не упал без сил, чувствуя «дежавю». Отдышавшись, еще долго крался вдоль шоссе, прячась за бетонными бордюрами ограждения и за деревьями.

Издалека заметив перегородивший полдороги автомобиль, Саша подумал было, что это один из «Тайфунов», каким-то чудом вырвавшийся из западни, но, приблизившись, рассмотрел дыры в корпусе и побеги на крыше. Эта машина стояла тут с Войны. И только в темноте ее можно было спутать с бронированным КамАЗом. Когда-то на ней ездили пожарные. Краска облупилась, дверцы кто-то оторвал. Пожары до войны не ведрами тушили – для этого были специальные машины.

Устав хлюпать по бездорожью, решил дальше идти по трассе.

И только начал эту штуку обходить, как нос к носу столкнулся с невысоким мальчишкой лет десяти, не старше, в неказистой куртке с капюшоном.

– Ох, блин. Ты что тут делаешь, пацан? – Молчун старался не выдать свой испуг.

– Лягушек ловлю, – с напускным спокойствием ответил мальчик. «Врет. Ежу понятно, лазутчик у Кирпича на службе. У того должно быть много шпионов».

– Лягушек, значит. Понятно. Пробовал, вкусно… А что, твои-то живы? – непонятно к чему спросил Саша. Просто чтобы зубы заговорить. – Да не жабы. Родичи, родаки, шнурки или как их там.

– Родители? Были живые... вчера. Но я не скажу, где они обитают, – мальчуган осекся, поняв, что сболтнул лишнее.

– Не боись. Не обижу. Оборвышей видел?

– Кого?

Тьфу, зараза! От стресса всё в голове попуталось. В паре километров стоит целая армия, на ремни порежут, если попадется. Конечно, местные так друг друга не называют, для себя они – просто «люди».

– Ну… конкретных пацанов бригадира Кирпича.

– Да их тут тьма, – с гордостью произнес мальчик. – Но они с понятиями. Нас не тронут, мы же не питеры… А ты откудова, дядя?

Голос стал жестче. Маленький волчонок, ни дать ни взять. И что-то уже подозревает.

– А я из Сибири.

Глаза у пацана стали круглыми, как старые пятирублевки. Похоже, для него что «из Сибири», что «из Сирии» − всё едино.

Саша хотел донести, что не имеет отношения к местным разборкам. Хотя трудно сказать, представлял ли себе парнишка другие края, кроме болот и ненавистного Острова. Но идентифицировать непонятного встречного, как питера, сможет. Ведь на нем форма «котов». А уж ее они все должны знать.

«Сказать, что нашел, или снял с кого-то? Эх, другой на моем месте уже убил бы мальца и в болото сбросил. И не ломал бы голову».

– Ну ладно, я пошел. Собак остерегайся. И людей. Тут сегодня хреново. Воюют.

Пацан смотрел с усмешкой. Ничего он не боялся. И знал, что бригады будут резать питеров. Еще бы ему не знать! Ведь сам на подхвате. И даже пули от пришельца не опасался. В таком возрасте обычно не веришь в смерть. Саша это знал.

«Надо прибавить ходу, – подумал он. – Сдаст гаденыш меня».

Под внимательным взглядом мальчишки Александр пошел было дальше, но неожиданно резко развернулся и схватил мелкого за руку. Ему пришла в голову идея:

– Слышь, наглец? Раздевайся.

Ребенок, еще недавно стоявший уверенно и глядевший дерзко, даже с вызовом, вдруг сжался. Казалось, даже задрожал, как осиновый лист. Смерти, значит, они тут не боятся так, как позора и поругания.

– Да я не из этих, дурень! – сплюнул Младший. – Каждый понимает в меру своей испорченности. Видел «Терминатора»? Мне нужна твоя одежда и мотоцикл. Ах да, ты телевизор не смотришь. Или вы молитесь на неработающие «ящики»?.. Короче, снимай куртку, пока я тебя не пристрелил. Остальное себе оставь.

Штаны менять не надо, его сойдут. По ним не видно, что они от гвардейской формы. И ботинки тоже. Они вообще Сашины личные. Мало того, что это – память. К тому же в похожих ходили многие. Хотя для оборвыша они слишком хороши, особенно после ремонта. Разве что… это мог быть трофей.

Младший попытался сделать так, чтобы можно было сойти за внешнего. Да, стрижка у него слишком ровная. По Уставу нельзя носить длинные волосы, а так – хоть у цирюльника в барбершопе на Малом стригись. Некоторые модники из отряда, кстати, там и стриглись. Вот их-то с дикарями не перепутать, которые все под горшок оболванены. А Саша из экономии всегда стригся в казарме под машинку, но уже успел немного обрасти. Поэтому − сойдет.

Теперь он стал обладателем куртки странного фасона. Маленькому шпиону одежка была на вырост. А Данилову пришлась в самый раз.

В народе эта сермяга так и звалась «куртец». Шили их из того, что под руку подвернется. Остатки джинсовой ткани, куски кожи, рукава от драпового пальто, связанные из грубой шерсти детали… Нарочито грубые швы, шнуровка из жил, деревянные пуговицы… Сумасшедший пэчворк… Чем брутальнее, тем лучше. Чистой воды одежда дикарей, дичь дикарская. Тот, кто это придумал, имел воображение и чувство юмора. И ведь прижилась мода на болотах. Носят куртец ради форсу, а не из-за практичности, хотя они и очень прочные, и неубиваемые. Ну, протрется рукав на локте, или карман оторвется – любая баба может за пять минут всё исправить. Иголка с ниткой, кусок любой ткани на заплатку – и «вуаля». И чем заплаток больше, тем куртец круче.

Саша снял форменную куртку – всё еще слишком хорошую, способную привлечь внимание, с нарукавными знаками различия. Швырнул на землю. Переоделся в «гражданское». Хотя точнее сказать – дикарское. Но это лучше, чем брать одежду у мертвых.

Конечно, обувь бы поплоше, в идеале − самодельную с подошвой из покрышки. Еще можно вместо куртеца – довоенную фуфайку или старую рабочую спецовку. Но задачи выглядеть бомжом он не ставил.

Он только надеялся, что теперь его хотя бы издалека можно принять за местного.

Оставил офигевшего мальца стоять над гвардейской курткой. Пусть забирает, или сжигает, или топит в болоте – Саше она больше не понадобится.

Когда удалился метров на сто, до ушей донесся громкий резкий звук свистка. Долбаный паршивец!

Мальчишка-шпион-разведчик исчез. Возле пожарной машины пусто. Но куртку забрал, стервец, в качестве трофея. Может, скажет, что убил наемника? Тоже могут засчитать за инициацию.

*****

Одетый как дикарь, Саша понесся по трассе.

«Вот и зачем надо было это делать? Все равно не смогу убедительно выдать себя за одного из них».

Куртец был неудобен, топорщился, с непривычки казался слишком тяжелым, сковывал движения рук. Карманы никуда не годились, застежки тоже.

Наконец, Саша перешел на шаг. Было тихо, никакой стрельбы и посторонних звуков с севера до него не долетало. Уже ясно, что поселок взят, а наемники все вырезаны.

Туда им и дорога.

Идти стало труднее. Шоссе было почти сплошь покрыто наносами. Пару раз он чуть не провалился в колдобину, полную жидкой грязи. А может, это была рытвина или ухаб… Ох уж, эти древние! Сколько разных слов напридумывали, когда можно просто сказать – яма! Саша выломал палку, чтобы проверять подозрительные места.

Зазевавшись, он чуть не споткнулся обо что-то, сначала показавшееся бревном. У бревна были руки и ноги. Саша подумал, что это мертвый оборвыш или наемник, но нет, труп совсем старый. Мумифицированный. Возможно, болото решило вытолкнуть того, кто утонул давным-давно. А может, был смыт еще Волной. Но особый микроклимат сохранил его, не дав превратиться в торф.

Заболоченный участок все не заканчивался. От этого марша Молчун выдохся так, будто пробежал марафонскую дистанцию. Участки твердой земли иногда выглядели как тропинки, а иногда как островки, и приходилось прыгать по ним, как лягушка.

«Куда-то я не туда забрел».

Автомат стал казаться чугунным. Хорошо, что больше у него ничего не было. Надо сбавить темп, ясно уже, что за ним не гонятся.

Хотя несколько раз Молчуну казалось, что его вот-вот настигнут и он поворачивался, чтобы принять бой. Но каждый раз оказывалось, что ему почудилось, и никого за спиной нет.

Он потерял счет времени. Все, о чем думал, это быстрее оказаться подальше от страшных мест. Проблема одна – все места тут, к северу от Питера, одинаково страшные.

Ему оставалось надеяться, что собак оборвыши обычно съедают, а не посылают в погоню.

Внезапно впереди дорогу перерезал клин ярко-зеленой травы.

Подойдя ближе, Саша понял, что это − вода, покрытая сплошным ковром из ряски.

Вот поэтому командир и выбрал другое шоссе. И оборвыши явно это место обошли какими-то только им известными лягушачьими тропами.

Саша вспомнил карту. Впереди − иловые площадки станции очистки воды! Бывших канализационных стоков. Должно быть, для всего огромного города или хотя бы его большой части. Теперь это было обычное гигантское болото. Все, что могло перегнить, уже перегнило, но запах стоял тот еще. Теперь из-за разложения простых растительных остатков.

Он решил взять немного к западу, чтобы обойти это место. Не выпуская из рук палки и внимательно глядя под ноги, Саша начал удаляться от бывшей водоочистной станции, где осталось несколько бетонных коробок и торчащие прямо из болота насквозь ржавые трубы. А огромная лужа расползлась далеко и не думала высыхать. Даже половины века оказалось для этого мало.

Когда первые лучи солнца окрасили все вокруг в пастельные тона, он заметил впереди очертания чего-то огромного, как Великая Китайская стена. Сооружение протянулось почти параллельно побережью с севера на юг.

Эстакада! Западный Скоростной Диаметр.

Ну, теперь точно не потеряется. Под ногами все еще предательски чавкало. Парень решил, что лучше рискнуть и подобраться к эстакаде. Там почва должна быть крепче. Ведь чем-то ее укрепляли, прежде чем воздвигнуть такую махину. Но тогда здесь не было этих болот. Они появились после гибели цивилизации. Хотя до прихода сюда людей болота тут были, их потом осушали. И вот они вернулись и еще больше территории захапали.

С этими мыслями он добрался до ближайших опор, которые были похожи на колонны, и спрятался в тени эстакады. Старался идти беззвучно… и вдруг услышал слева тихий голос.

– Руки подними, падла.

Подчинился. Его толчком повалили на мокрую землю, отобрав автомат. Начали выкручивать руки.

Что-то знакомое почудилось в голосе.

– Саня, ты что ли? – Младший узнал Черного. Венесуэлец немедленно отпустил его руки. – Живой!

– Ты во что вырядился, Молчун? Мы тебя грохнуть могли, – другой голос, но тоже знакомый.

– Маскировка, – Саша поднялся и отряхнулся, разглядывая их. – И вам бы такое надеть. Тут их лазутчиков, как жаб на болотах. А в куртецах мы сошли бы за них, за дозорных или охотников.

– Чушь, – покачал головой Черный. – Они никогда питеров со своими не спутают.

Второй из «котов» подошел ближе. Саша вспомнил необычное имя – Альберт. Он был новобранцем, рядовым, «зеленым» и немногословным из-за этого. Это был его первый рейд. Высокий и худой, с внешностью прибалта или немца, как их Данилов представлял.

Сослуживцы выглядели неважнецки. Как, впрочем, и сам Молчун, только они еще и ранены и избиты.

У Черного – глаз подбит, окровавленная повязка на руке, лицо в многочисленных порезах. Физиономия Альберта вся заплывшая, недокомплект зубов, на волосистой части головы несколько подпалин. Черный стал рассказывать. Он теперь действительно чернее ночи от грязи, а фингалы и запекшаяся кровь делали его похожим на африканского зомби.

– Пока вы там развлекались, его собакородие господин лейтенант послал нас в болота, что-то ему там почудилось – безо всякого почтения начал Черный. – Старшим меня, а мне дал четверых, в том числе этого салабона.

Альберт никак не отреагировал на слово, обозначавшее бестолкового новобранца.

– Идем мы тихо-тихо, крадучись, автоматы наготове, каждый куст осматриваем… но, видать, местные тут любую норку знают. Прошло минут десять, слышим свист. И двое наших падают, утыканные, как ежики. Нам тоже досталось, хоть и поменьше, но много не навоюешь. Он показал рану на своем предплечье, замотанную обрывком тряпки. А прямо из болота поднимаются этакие «коммандос». Грязь с них течет. Рожи мерзкие, зубы гнилые скалят. По любому − каннибалы, да и инцестом не брезговали. Луки у них и дротики. Нас повалили, скрутили, рты заткнули. Так что мы бой и не видели, Говорят, они всех часовых стрелами сняли. Чингачгуки, блин! Так что время выиграли, да еще напали огромной кучей. Вроде по тоннелям подобрались. Пулеметы на «Тайфунах» много их покосили, как и наши стрелки из окон, но другие уже в слепой зоне находились. Столько их из тоннелей лезло, что они наших просто растерзали. Потом еще несколько фугасов рвануло.

Вот такая ловушка… Остатки «котов» с лейтенантом в здании почты окопались, но их нашими же пулеметами отработали. Что с ними стало, не знаю, но в подвале, куда всех пленных согнали, Режиссера не было. Вроде он пытался гранатой себя взорвать, да не успел – зарубил его вшивень саблей, прямо пополам развалил. Ну, хоть живым не достался врагам. Карма. А сама история похожа на отголосок чего-то, что с Сашей уже происходило. Там тоже была засада и фугас. Закон парных случаев, правило его жизни.

– Ну, а вы как?

– Как-как… Жопой об косяк. Бой закончился, завели нас в подвал. Туда же в дом, где вы девку пытали. Кстати, что с ней?

– Не знаю.

– Да не важно. Так вот, теперь они нас пытать стали. Уводили наверх по одному. Били, резали, паяльной лампой жгли. А еще дрелью ручной… мозг сверлили… Садюги… Некоторых назад в подвал притаскивали, чуть живых, а некоторые не вернулись.– Так как вы сбежали?

– Как-как… Одному шею свернули, другого зарезали, у третьего автомат отобрали и та-та-та…

– Да не гони ты! – ругнулся Альберт.

– Ладно. Часовые накурились или напились какого-то отвара из мухоморов. Глаза квадратные, неадекватные. Они нас уже списали. А мы сумели веревки перетереть и тупо побежали, когда нас конвоировали в другой подвал. Мы в одну сторону, Лёха и Гриха – в другую. В нас стреляли, но не попали, видно, бог с нами был…. Долго бежали, все ноги стерли. Когда поняли, что погони нет, пошли на юг, через болота. Вшивней тысячи, а нас всего двое. Мы не Рэмбы, кого-то спасать. Шли почти без остановок, и вот мы здесь.

Саша подумал, что это − единственно разумное решение.

– Ну, а ты как? Ты же со старшиной был на допросе?

Он ждал этого вопроса и заранее придумал ответ.

– Не было меня там. Старшина послал принести из его рюкзака кое-какие игрушки для пыток.

– Вот извращенец старый. Узнаю Дядюшку. Ну, а дальше что? – во взгляде Черного не было ни грамма подозрения.

– Когда побежал поручение исполнять, запнулся, упал, ударился головой, вырубился. Очнулся – кругом оборвыши. Понял – всё, хана «котам», апокалипсец пришел. Немного полежал еще, потом полз, потом крался, потом − бежал. Черный доброжелательно смотрел на Сашу, слушая его сказку.

− Повезло тебе, в рубашке родился…

А Альберт похлопал по плечу.

– Да ладно. Даже если ты зассал, а не отключился… это не позор. Тут реально можно всё забыть. – Не терзай себя.

Саша и не собирался, только хмыкнул.

– Так что там с Дядькой-то? – Младший постарался изобразить вежливый интерес.

– Убили Богодула и компанию, – кратко ответил Черный. – Еще до атаки. Тебе повезло конкретно. Диверсанты, поди.

– Пиндец, – только и ответил Саша, сделав вид, что опечален.

– Да уж… А кого не грохнули – тех сейчас пытают. Но нам их не спасти. Свои шкуры бы сохранить… Внешних − целая армия. Идем. К утру, если повезет, доберемся. Пойдем вдоль ЗСД. Скоро болота кончатся.

Долгое время шли молча. Потом Черный заговорил, словно вдруг вспомнил что-то важное:

– С нами в подвале сидел через перегородку какой-то питерец. Важный, толстый. С гривой волос. Я сначала подумал, что это – женщина. Видно, над ним уже поработали. Он все время причитал, а оборвыши заходили ему добавить, чтоб заткнулся. Потом увели с концами. Я его где-то видел.

– А это не мажордом Кауфмана?

– Точняк, он. А ты его откуда знаешь?

– Да так, видел на каком-то банкете, – сквозь зубы произнес Саша.

Мажордома Баратынского он узнал даже по этому короткому описанию. Но как тот здесь оказался? Зная оборвышей, можно быть уверенным, что потомок герцогов или баронов принял мучительную смерть. А уж фальшивая его родословная или нет, теперь не важно.

– Это большая шишка. Правая рука Кауфмана, – объяснил непонятно зачем Сашка.

– Капец тогда Кауфману. Все его тайны узнают дикие. Да и пес с ним.

«Капец не восточному магнату, а всему городу», – хотел сказать Сашка.

Но удержался. Понял главное. Внешние идут на город. Вот зачем они собрали такую ораву. В общем-то, это давно ожидалось. И неважно, похитили правую руку Кауфмана из его особняка или прямо из Дворца. Или он сам пришел в болота, чтобы выболтать секреты, но не сговорился о цене. Они идут! По спине должны бы сейчас побежать пресловутые мурашки… но Саша понял, что ему и это безразлично.

«Еноты» с оборвышами заодно. Или используют, но надеются предать. А оборвыши их опередили, раз не стесняются пытать кауфмановского эмиссара. Но и на это Саше сейчас плевать. Чума побери их всех.

Какое-то время шли молча. Сделали краткую передышку, выбрались из болота на сухое место. Эстакада по-прежнему прикрывала их от взглядов и от дождя, который капал сначала еле-еле, но сейчас решил превратиться в ливень. Тем лучше. Никто не станет их преследовать.

– Да уж, подловили нас, – выговорил с трудом Черный и закурил, прикрывая огонек. – Кажись, только мы ушли. Везунчики, блин. Сюда надо целым полком ехать. Я еще до отправки слышал, что мы − только авангард, что все «коты» пойдут сюда, даже тыловиков вооружили. Не знаю, правда ли это, вышли они, или нет. Но здешняя сила перемелет всех, и «енотов» в придачу. Съест и не подавится. Особенно теперь, с нашими «Тайфунами». Думаю, оборвыши собирались напасть ночью, но кто-то не сдержался и начали раньше.

– Ну, пошли город спасать, – бросил Саша, не подумав.

Но, видя, что на него смотрят, как на идиота, поправился.

– Шучу. Идем спасать свои шкуры. Там все равно безопаснее.

Эстакада, как гигантская расческа с зубьями-опорами, протянувшаяся, насколько хватало глаз, делила болота на две части. До побережья отсюда не так уже далеко. В ясную погоду они смогли бы увидеть на западе блеск воды. Но даже здесь, в двух шагах от залива, вместо морской свежести дышать приходилось испарениями гниющей растительности.

Озеро Сестрорецкий Разлив справа от них плавно перешло в большое болото, которое до войны было куда меньше, если вообще было.

Теперь оно было даже глубже, чем то, которое образовалось на месте городских отстойников. В грязи, как поплавки, торчали машины, мотоцикл и даже парковая скамейка. Но много было мест, где скрыло бы с головой даже слона.

Сильно устав, ненадолго остановились передохнуть и вылить воду из ботинок под упавшей секцией дороги, где их было не видно со стороны. Костра не разводили.

– Где-то тут Ленин скрывался, – услышал Саша голос Черного. – Лейтенант рассказывал.

– В болоте? – переспросил Альберт. – Или под этим шоссе?

– Нет, в шалаше. Балда. Ох ты и деревня… А ведь это тот чувак, в честь которого Петербург в древности назывался, – произнес венесуэлец и изобразил голос почившего командира роты. – «Не знать истории… Что будет, когда уйдут последние старики? Сами в дикарей превратитесь. Вы не лучше оборвышей. Манкурты, мля».

– Да, такой был лейтенант. Не знаю, кто такие манкурты, но помянем. Когда дойдем. Тут пока только болотная вода.

«Садист, сноб и пустышка он был. Вот и всё».

Саша поморщился. В отличие от Богодула, лейтенант был почти человеком, ничего плохого от него Александр не видел до этого самого случая с пленницей. Но все равно. Зазнайка, жмот и эгоист. А еще их упрекал, обвинял в безнравственности. Впрочем, такие обычно и учат. Злорадства не было. Смерть всех уравнивала, и надо еще убедиться, что сам от нее ушел.

Дальше пошли молча.

Саша помнил эти места. Он как-то пытался пройти тут пешком, со стороны города. Поверху, по надземной дороге. Если затащить туда машину, можно даже проехать… пару километров. Асфальт или бетон, уложенный на шоссе почти шестьдесят лет назад, был до сих пор гладким. На этом городе древние власти страны не экономили, как и на Москве, и многоуровневая развязка даже сейчас выглядела футуристично и грандиозно. Тут уже были не просто восьмерки, а сложные петли. Значит, до Питера уже недалеко.

Фонари, похожие на шеи диплодоков, когда-то освещали эти сухопутные мосты даже ночью.

Вся обращенная к побережью сторона во многих местах обвалилась в момент Удара, вместе с машинами, которые находились на этом «мосту». Но еще хуже пришлось тем, кто были внизу, когда сверху падали тяжелые конструкции – балки, плиты, опоры, погребая под собой автомобили и людей. Кого-то из водителей и пассажиров расплющило сразу, а кто-то долго и мучительно умирал под завалами.

Среди этих топей ориентиром оставалась только сама эстакада, в тени которой они старались держаться. Без нее они бы, конечно, не заблудились, но могли потерять время. Саша уже немного очухался, поэтому вел себя, как ни в чем не бывало. Он не имел ничего против людей, которые сейчас шли рядом. Эти более нормальные, чем те, кого он… покарал. Да и идти до Острова все равно лучше не одному. А о том, что он сделал, не узнает ни одна живая душа. Спасибо оборвышам.

– Так нас отправили на убой? – задал он давно вертевшийся на языке вопрос. – Да?

Венесуэлец, хоть и не старше по званию, был куда более коммуникабельным. А значит, и осведомленным. Секреты в отряде хранились плохо.

– Нет же, – помотал головой Черный.

– Говори по чесноку, тут все свои. Чего уже сейчас скрывать?

– Окей. Это была специальная операция. Цель данного балета заключалась в том, чтобы оборвыши получили рации. Те в нужный момент должны были взорваться и ликвидировать их лидеров. Карательный рейд – просто прикрытие. Понятно, мы собирались пошуметь, договорное племя должно было на нас понарошку напасть. А мы – драпать без потерь, оставив на месте трофеи.

– Ничего себе многоходовочка.

Но что-то во время этих «ходов очка» пошло не так.

– Да уж. Никто не думал, что там будет не договорное племя, а целая дивизия и такая злая. Я столько вооруженных оборвышей сразу никогда не видел.

Погони вроде не было, но бойцы все равно спешили. Шли быстро, почти бегом, выдирая ноги из болотной грязи. Время от времени то один, то другой проваливался по колено, освобождался обычно без посторонней помощи. И только один раз Альберт неудачно наступил в жижу так, что провалился по пояс, и сам бы не выбрался. А ведь рядом с эстакадой почва была наиболее твердой.

Но вот болота кончились, появились признаки того, что близко большой город. На дороге стало больше машин.– Такая удача бывает раз в жизни, – сказал Альберт.

Младший только хмыкнул.

Он думал про чудесные совпадения и про то, что по законам жанра в отряде должна иметься «крыса» – тот, на кого бы никогда не подумали. Уж слишком хорошо оборвыши осведомлены. Рубаха-парень и весельчак, добряк, который всегда делился с товарищами и советом, и куском хлеба, подходил идеально.

Ну ведь не сволочь-Богодул же? И не сам он, Молчун. Хотя кто-то вполне мог именно на него подумать.

Именно предатель имел самые большие шансы выйти сухим из воды и дойти благополучно до Питера. Чтобы и там продолжить работу.

Чертова паранойя. Что же сделал Остров с его мозгами за эти годы? Хотя началось это скольжение еще шесть лет назад. Далеко отсюда. В Сибири. И Саша хорошо помнил, кто в этом виноват.