Так получилось, что из Орловки Саша выехал только в конце июня.

Два месяца истекли, и его вроде бы должны были отпустить с миром. Но пришлось ждать, когда соберется «караван». Именно в кавычках, потому что Саша подозревал, что тот будет очень небольшой.

Его уговаривали остаться до уборочной – но он стоял на своём.

Отъезд откладывался – то из-за погоды, то из-за похорон или свадеб дальних родичей, то из-за болезни скотины, то из-за плохих предзнаменований. Но, наконец, причины закончились. А может, просто время пришло. Был уже почти июль – жаркие дни то и дело сменяли грозы и ливни.

Иногда после выпадения осадков листья и трава желтели – не везде, а пятнами. Это считалось дурным знаком, и в дождь они старались быть под крышей.

– Слушай, – в один из таких дождливых вечеров незадолго до расставания сказала Лена. – На хрен тебе эта Уфа? Отец говорит, там опасно. Головы кому-то отрезали недавно. Разбойники шалят. Оставайся.

Саша молчал. Хотя про головы слышал. Но он не хотел с ней спорить.

– Опять язык проглотил? И то, что я прошу, тебе не важно? Ну, как знаешь, – по лицу женщины нельзя было понять, обижается она или нет, – Тогда лучше возвращайся домой. К себе. Рано или поздно пойдет и на восток караванчик. Отец говорит, есть люди, которым интересно через Пояс тронуться. Не в этом году, так в следующем рискнут. Может, даже не из телег, а из нормальных крытых грузовиков. И забросят тебя в твой долбаный Курган. А пока живи тут. Только ко мне не прикасайся больше.

Он пытался прочитать выражение ее лица, но так и не смог. Она сердилась на него? Но почему? Ведь не любила, сама же всегда говорила, что чувства – только в сказках бывают. И вряд ли нуждалась в нем, как в единственном мужчине, с которым собирается прожить всю жизнь.

Да, молодой бродяга мог казаться ей милым, хоть и странным. Да, она понимала, что дочку «предателя» взамуж могут не взять, местные обижены на старшего Ермолаева-бузотера. Причем обижены, даже несмотря на то, что Орда их вроде еще не приняла. Он пошел против «обчества», а не против СЧП. А чужакам отец её не доверит.

Но она явно переживала за Сашу. Это слегка грело. Как компресс, приложенный к больному месту. С другой стороны… переживала она не так сильно, чтобы долго расстраиваться, если с ним что-то случится. И это тоже хорошо.

Парень ощущал себя немного скотиной, но решение принял давно. Нет, домой он не хотел. Исключено. Понимал, что, если каким-то чудом доберется до Сибири, то мало кого там встретит. Ну, допустим, несколько человек из отряда «Йети» выжили и добрались. Может, даже Пустырник будет среди уцелевших, хоть это и маловероятно. И что?

Увидит он дядю Гошу и свою мачеху… и всё! Больше родственников у него там нет. Да и друзей, в общем-то, тоже, если честным быть. Дело он провалил. И то, что оно было невыполнимое, ничего не меняет.

А, узнав, какую дозу облучения младший Данилов получил, в поход за горы его больше никогда не возьмут. Так и проживет он всю жизнь в Заринске, каким-нибудь служащим у правителя Богданова. Или на завод пойдет работать. Или может, в школу преподавать. К старости станет солидным человеком, почти как отец или дед. Все это почетно, но всё – не то.

Поэтому лучше идти дальше. И тут он увидел слезы у Лены на лице.

(Где, блин, еще могут быть слезы, если не на лице?).

Ни разу он не видел ее плачущей.

«Думает, сгину?» – рассудил он.

И тут же вспомнил реплику Пустырника: «У женщин такое часто бывает. Так они устроены. Эмоций в них больше, чем логики. И это хорошо. Иначе бы они нас давно всех к черту выгнали…».

А может, расстраивается, что картошку копать придется без него? И за скотиной ухаживать, и за спиногрызами следить? Хотя не останется она совсем одна.

– Я, может, еще вернусь. Сделаю свое дело и вернусь, – произнес он и попытался ее приобнять, но выглядело это так, будто просто положил руку на плечо. Не оттолкнула, но и не расслабилась, осталась напряженной, плечи чуть вздрагивали.

Естественно, соврал. Неумело, коряво. И бессмысленно. «Ага, вернешься ты, как же! Да через неделю забудешь, как меня зовут», – всхлипнула Елена.

А он подумал, что, скорее, получится наоборот.

Ничего. Она молодая, симпатичная. У нее жизнь впереди. Обычная, как у всех людей. А у него… он это всегда чувствовал… не будет такой жизни. Детство оборвалось, юности, считай, не было, взрослость приходит непонятная, а про старость и заикаться не стоит.

Поэтому и не надо впутывать никого в то, что ему предстоит.

Вечером приготовили праздничный ужин. Были вареники с картошкой и мясом, были разные салаты. Почти как дома. Младший пытался вспомнить маму, но не смог. Все смутно, будто занесено песком.

Поели, чуть выпили браги.

Утром прощание было коротким.

– Удачи, Санька, – сказал старый Ермолаев. – Бог в помощь. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

А сам посмотрел на козий череп.

– Бог даст, тебя не убьют, пацан, – хлопнул Сашу по плечу Денис.

И другие братья руки пожали.

А Лена, стоявшая чуть в сторонке, смотрела печально, и это была печаль за себя остающуюся, а не за него, уходящего. Спасибо и на том, что не стала больше реветь или как-то еще давить на психику.

Хотя нет. Немножко попыталась. Но не у всех на глазах. Однако всё было решено.

*****

У Виктора, старшего над их маленьким караваном, была кожаная кепка, приплюснутая, как блин. Из-под нее виднелись красные оттопыренные уши, чуть поросшие, как травой, седеющими волосами. В жару кепка менялась на потрепанную панаму.

Еще тезка тирана постоянно или курил махорку или лузгал обжаренные семечки, сплевывая шелуху сквозь щербатые зубы. И примерно раз в час прикладывался к фляжке. А еще доставал Младшего подколками на тему отношений с женщинами и плоскими шуточками.

Женщин возчик любил. На привалах мог до бесконечности рассказывать, в какой деревне у него какая, показывая руками объемы и цокая многозначительно. А над Сашей подтрунивал, так как явно слышал про его скоротечные отношения с дочкой Ермолаева.

Младший уже встречал таких мерзких людей. Их тянет язвить, когда человеку хреново и он хочет побыть один. А ему сейчас как раз не очень хорошо, Саша опять начал всерьез задумываться, не гонится ли он за иллюзиями и не борется ли с ветряными мельницами?

Второй повозкой, которую сам «рулевой» иногда называл «каретой», управлял немолодой мужик в ватной фуфайке (видимо, мерзли старые кости) с диковинным именем Никодим. Чаще его величали Дим-Димыч, он тоже дымил, как паровоз и на привалах понемногу вливал в себя полупрозрачное пойло из большой пластиковой бутылки с мерными делениями. Кстати, видимо выражение – «знать меру» − происходит от такой тары. Дим-Димыч сам не лез к Саше с разговорами. Он пел. Чаще всего − про то, как какой-то глухой ямщик замерзал в безлюдной степи. Иногда заводил заунывно: «Ты неси меня, река, да в родные мне места… Ги-де жи-и-ивет мая кра-а-аса. Голубые у нее глаза…».

Видимо, обе песни были народные. Саша раньше их не слышал.

«Водитель» третьей телеги не шутил, не пел и не пил. Саша про себя называл его Молчун. Спокойный, основательный, уверенный в себе, Молчун сразу понравился Саше, но после одного случая он зауважал его еще больше. Однажды на привале тот осадил Виктора, надоевшего Данилову-младшему своими подколками хуже горькой редьки. «Ты, Витек, чего до парня докопался? Нашел себе по силам?». Старшой вскинулся: «Тебя забыл спросить! И не Витек, а Виктор Иванович». Молчун, не повышая голоса, припечатал: «Баб своих учи, как им тебя называть. А от пацана отстань». Саша сидел, не поднимая глаз, как будто не о нем шла речь. С одной стороны – немного неприятно, что его назвали пацаном… С другой – он был очень благодарен Молчуну, настолько ему надоел этот гаденький полупьяный Виктор, что он быстро напомнил себе, что ему еще нет семнадцати, и в глазах этих мужиков он еще действительно мальчишка.

К слову сказать, Виктор решил спор не продолжать, проворчал что-то себе под нос, да и успокоился. И на Сашу до конца рейса старался не обращать внимания. А Саша иногда мысленно возвращался к этому эпизоду и думал: «Эх, никогда я не научусь давать отпор всякой сволочи, вот так – с достоинством, не мямля…». Такие мысли и раньше время от времени посещали его, хотя в родной Прокопе умение давать отпор было для сына вождя совсем неактуально. Кто осмелился бы задирать его в открытую? Так и рос он – на особом положении. А ведь ему было с кого брать пример, но, к сожалению, отец всегда был слишком занят. Рядом с Сашей постоянно находился дедушка, а он был из другой породы. Умный, смелый, но слишком мягкий, бесконфликтный. Такой − немного как кот Леопольд.

Еще были в их маленьком отряде два брата, выполнявшие роль «охраны». Саша называл их (опять же про себя) «двое из ларца одинаковы с лица». Близнецы, или погодки, они сидели на головной телеге спина к спине, зорко посматривали по сторонам и никогда не расставались с ружьями. Впрочем, все остальные тоже были хорошо вооружены.

Караван двигался со скоростью пешехода. Люди иногда слезали с телег и прогулочным шагом топали рядом, скорее всего, не для того, чтобы облегчить повозку, а чтобы ноги размять. В основном, ход у рессорных телег был плавный, только на колдобинах чуть потрясывало. Наверное, если б разогнались до рыси, то могли бы поотбивать себе все, что можно. Но никто и не думал торопиться.

У них, похоже, не было никаких списков груза. Но Витёк знал его досконально. Везли в Уфу разное. В основном − изделия мастеров и находки старателей. Но были и дары леса, и то, что родила земля.

В Орловке выращивали свеклу и делали сахар. Этот процесс назывался рафинированием. Кроме свекольного сахара, сладости были представлены сотами с медом и твердыми пряниками, которые долго хранились и не портились.

«Медок у них там и свой есть, но им все мало, и наш хорошо берут, – снизошел до объяснения Дим-Димыч, – А пряники купит один владелец гостиницы. Это наша секретная технология, они так не умеют. А у них свои секреты… В каждом краю есть что-то такое, чего нет у других».

Еще везли соль, которая вообще ценилась на вес золота и могла служить валютой.

Везли несколько металлических бочек спирта и пластиковые бутыли какого-то другого алкоголя, пару ящиков козьего сыра и даже табак в мешочках.

Рыбу соленую везли в банках, но ее, как и пьяное пойло, собирались сбыть по дороге: «в Уфе этого добра хватает без нас, город стоит на реке. А алкоголь не приветствуется там».

Везли ажурные пуховые платки, вязаные варежки, носки… Очень заинтересовали Сашу мешки с «пушниной». Никодим рассказал, что была в Орловке до войны большая звероферма, на всю страну известная. Шкурки даже в Европу продавали. Норки и песцы, конечно, первую Зиму не пережили. Им же корм нужен особый… Сами на корм пошли. А несколько кроликов породистых, очень ценных, как-то удалось сберечь, не всех съели. Вот теперь половина Орловки кроликов держит. Шапки, рукавички, шубейки большим спросом пользуются. Тушки коптить научились. Тоже нарасхват идут.

Понятно, что такое богатство могло привлечь злых людей, поэтому и соблюдали осторожность.

Первая остановка случилась не так уж далеко от Орловки. Они свернули с трассы и тряслись полчаса по проселку, пока не оказались возле деревянного мостика, за которым виднелась небольшая деревня. Человек десять в холщовых рубахах – у женщин свободных до земли, у мужчин покороче, подпоясанных веревками и дополнявшихся штанами из такой же ткани − работали в поле. Поле, похоже, не делилось на огороды или земельные наделы. Какая культура там зрела, Саша не понял. Ручей выглядел прокопанным искусственно. Внизу по металлическому желобу текла вода.

Саша засомневался, свободные это люди или нет. Выглядели они заморенными, но вкалывали со странным фанатизмом, монотонно напевая, быстро обрабатывая каждый свой ряд.

Прекратили они работу, только когда караван проехал мостик из бревен. Но страха не показали.

Караван остановился. Из ближней избы вышел дородный мужик в черном балахоне, похожем на рясу. Борода с проседью, длинные волосы стянуты ремешком. Большого креста, который Саша считал непременным атрибутом священников, на нем не было. Между псевдобатюшкой и Витьком состоялся короткий деловой разговор.

Потом уже, из рассказов караванщиков, Саша понял, что люди на поле, конечно, не рабы. Это − одна большая семья, населяющая целую деревню. У всех тут одинаковая фамилия − Строговы, мужик в рясе, с суковатым посохом − их патриарх, то есть самый главный самец и отец почти всех детей. И деревня называется Строгово.

А вид у всех необычный – потому что духоверы, объяснил Сашке старый возница. Что-то типа секты, но не злые, хоть и странные. Кажись, потомки тех, кто готовился к Армагедецу и в леса ушел, чтоб душу от Зверя спасти, который на чело всем свой номер хотел положить.

«И ведь не ошиблись. Пришел Зверь».

Кроме старца у Строговых другого хозяина не было. Разве что голод тоже над ними властен, но это − всеобщий повелитель, и никакие духи от него не защитят. Этот помещик − самый страшный. И никогда не забывает выгнать на барщину или собрать оброк. Хотя, как оказалось, крестьяне совсем не бедствовали. А худые такие… так ведь пост у них даже жестче, чем у православных, у которых Христос. И пост не освобождает от трудовых повинностей. При этом старец худым совсем не выглядел и руки, сложенные на груди, были без мозолей.

А сейчас Саша краем уха слышал: «Прошлый год был неурожайный. И, этот, кажись, такой же будет. Мало снега зимой, плохо. И лето никудышное. Картофель будет плохой. То засуха, то град, то жуки, гром их порази. Колорадские? Да нет, наши, чернобоговы дети. Местные!».

Если с осадками сделать ничего нельзя, то от паразитов, как оказалось, средство было. Витёк перебросился с коллегами парой слов, после чего состоялся короткий бартерный, то есть меновой, торг.

К поселянам перекочевали несколько мешков без этикеток, которые везли на возу старого Никодима. Внутри были белые гранулы − удобрение мочевина, ее раствор еще помогает от полосатых тварей. Саша не понял, откуда в Орловке такие вещества. Но потом увидел на мешке полустершиеся буквы: «Томский…». Это тоже были трофеи ордынцев, которые через несколько рук попали к орловцам.

Из этого он сделал вывод: Томск – достаточно большой город, раз там имеется химическая промышленность. Ведь не с довоенных же времен хранятся эти мешки.

Почему же Сибирская Держава с томичами не объединилась в свое время? Это вопрос к товарищу Богданову. Видимо, что-то не срослось. Наверное, каждый на себя одеяло тянул, и не смогли договориться. Может, хоть теперь смогут. Может, после разгрома Захар поймет, что в одиночку Заринскому государству не выстоять.

За мочевину, воск и пряные травки, которые называли благовониями, сектанты нагрузили телеги мешками с картошкой. Так что лошадям стало труднее. Еще взяли на борт живых кур и одного петуха, которые были настолько напуганы, что даже не квохтали. Вроде бы они породистые и стоили дорого. Пытались «секстанты» (так назвал их между своими Витёк) всучить караванщикам плетеные корзины и другие поделки, но те лишь помотали головами.

Вскоре вернулись на трассу. Путь их снова лежал на запад.

Алкоголь требовалось продать по пути. Все остальное, включая картошку и кур − для рынка в Уфе. А закупят они там вяленое мясо, конские колбасы, кожи, шкуры и еще много чего.

Но Сашу это уже не касалось. Главное, он понял, что в каждом поселении, даже в небольшом, своя экономика. И вот такие ушлые люди, как караванщики, поддерживая нитки торговых путей, имели с этого прибыль. Впрочем, и другим польза от товарообмена была. Хотя говорили, что «сахалинцы» скоро возьмут всю торговлю под свой контроль. Но пока у них до этого руки не дошли, обходились взиманием пошлин. Кстати, как показалось Саше, купцы, в отличие от остальных жителей, СЧПшников не особенно любили. Скорее, делали вид. Нет, они не были «бутузерами». Но явно себе на уме. И их паровозами через сто лет не обманешь.

В таком составе они проехали километров десять. Возле поселка Шарлаш к ним присоединились еще три телеги, которыми правили невысокие смуглолицые люди. Это были башкиры. Теперь их в караване стало девятеро на шести возах. Все три новых возницы, похожие друг на друга как три капли воды, возможно, были братьями – безбородые, черноволосые, остроносые. В памяти всплыло слово «апачи».Видимо, башкиры чем-то напомнили Саше индейцев из фильма-вестерна. Их имен парень не узнал, да и общался в основном их старший с Витьком. Держались они чуть поодаль. Но все равно, случись что, обороняться будут все вместе. У башкир были винтовки, а на одной телеге Данилов разглядел демонстративно лежащий калаш, хоть и не ясно, имелись ли к нему патроны. Может, это декорация… Видно было, что орловцы степнякам доверяли и это далеко не первая их совместная поездка.

Через Большую степь идти в малых силах опасно. Хоть ордынцы якобы обеспечивают порядок, но мало ли… Пошаливали тут всякие. Не царское это дело − за каждой мелочью приглядывать. Вполголоса Витёк рассказал Саше, что в прошлом году караван из трех возов просто исчез, и концов не нашли. Понятное дело, трудно ли спрятать в степи несколько трупов?

Было и еще несколько происшествий. Без крови, но страху натерпелись.

Вечером этого же дня на горизонте показалось нескольких всадников. Саша толкнул Виктора, но тот только отмахнулся от него, как от мухи.

– Это кто? Разбойники?

– Не боись. Это наши разбойники. Родственнички степных друзей. Обознались, думали, чужие едут. Хотели пощипать. Теперь они нас немного сопроводят, чтоб их коллеги нас не пощипали. Тут самый опасный участок, а дальше уже будет спокойнее.

И действительно, какое-то время конные сопровождали караван на расстоянии. А потом растворились в горячем воздухе, словно призраки.

Между тем, пора было устраиваться на ночлег.

Двигались только при свете дня, чтобы не повредить телеги и ноги лошадям. Младшему стало ясно, что поездка предстоит небыстрая. С поездкой на автомобилях не сравнить. Он прикинул, что путешествие займет минимум дня четыре.

На второй день кругом по-прежнему попадались и холмы, и перелески, но чаще деревья встречались отдельными группами, поднимающимися над морем зеленой травы.

Маленький «поезд» из телег ехал по степным краям. Причем, как парень понял из скупых объяснений попутчиков, после войны степь расширила свои границы. Раньше лесов тут больше было.

Может, дело в воображении, но даже трава стала казаться ему совсем другой. Более сухой, колючей, будто экономила, сберегала воду в земле на потом.

По ночам было прохладно, днем жара выматывала и людей, и лошадей. На вторую ночь прошел дождь, здесь его не боялись и прятали от него только груз, который мог намокнуть. Для этого имелся брезент.

Уже к полудню лужи высохли, и о дожде ничего не напоминало.

Насекомых было много, но в основном они доставали животных. Крупные мухи, а может, слепни или оводы, время от времени атаковали вспотевших лошадей, и те прогоняли их, дергаясь всем телом и фыркая, а иногда – хлесткими ударами хвоста.

Саша подумал: щелкнет такой по лицу − мало не покажется.

В телегу, которой правил Витёк, было запряжено две лошади, остальные тянули по одной. Все лошаденки были невысокие, меньше, чем те, которых держали в Прокопе и Заринске, и шли не очень ходко. Но выносливость их поражала. Данилову казалось, что они могут тащить тяжелые прицепы хоть сутки, а привалы устраиваются только чтобы наполнить этих мифических существ водой и травой. Ну и чтобы люди могли немного поспать. На самом деле, конечно, животным давали отдых время от времени.

За «руль» Сашу не пускали. Но и спать в дороге не разрешали («А то еще свалишься. Смотри лучше за горизонтом»). Поспать целую ночь подряд тоже не получалось, ведь Саша был не просто пассажиром, но и дополнительным охранником. Дежурили по очереди. И время Младшему доставалось самое неудобное. Хотя это было не трудно. Он пока легко переносил недосып.

Во время вахты Саша не отвлекался, смотрел за стреноженными конями и за окрестностями, прислушивался.

Он знал, что в десяти метрах на башкирских возах не спит один из братьев, неподвижный, как изваяние. Лишь слабый огонек самокрутки изредка выдавал его.. Ночами было очень тихо, стрекотали степные насекомые, один раз где-то на пределе слышимости прозвучал тоскливый волчий вой, но Сашка не стал никого будить, только удвоил бдительность. Знал, что на смех поднимут и будут долго ворчать потом. Башкир на этот звук не отреагировал, продолжая курить.

Летним днем волки не рискнули бы приблизиться к такому количеству вооруженных людей на повозках. Не настолько они голодны. Но ночью… вдруг попытаются отбить лошаденку. Хотя кони вели себя спокойно, их чутью парень доверял.

Но глаз не смыкал, всматриваясь в темноту. Хотелось подкинуть побольше веток в костер, но это было запрещено – костерок горел чисто символический, чтобы не демаскировать их на всю степь. У башкир был свой отдельный костер, такой же маленький, едва заметный. Но все же так было поспокойнее.

Утром не свет ни заря трогались в путь.

На участках дороги, где от асфальта ничего не осталось, трясло сильнее, и пару раз приходилось высаживаться и помогать вытаскивать застрявшую колесом в колдобине телегу. Даже снимали кое-что из груза. И это сейчас, в такую сушь. Легко представить, насколько труднопроходимыми были эти дороги в распутицу. Впрочем, всаднику проехать проще, чем тяжелой телеге.

Один раз у них чуть не сломалась ось. Младший представил, что если бы телега была старинной деревянной, поломки случались бы еще чаще. И все равно, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Парень теперь с содроганием думал, что когда-нибудь снова придется чапать ногами. Прошлый переход совершил в аффекте, наполовину в забытьи. Сейчас он уже такой энергии в себе не чувствовал, будто жизнь в Орловке ее забрала.

Потянулась равнина, похожая…. на саму себя. Урал заканчивался. Счетчик Саша так и не смог починить, но ему казалось, что тут гораздо «чище», иначе не было бы такого буйства растительности. Живность тоже встречалась. Башкиры подстрелили незнакомую Саше серую птицу и на первом же привале съели, а Витёк завалил зайца, которого потом закоптил. Часто видели сусликов, столбиками стоявших около нор. Но отвлекаться на ловлю грызунов возможности не было.

Видимо, горы сдерживали распространение заразы на запад и восток. А вот Еловый Мост, Сатка да и Орловка… не удивительно, что там встречалось много аномалий. До Озерска-то − рукой подать. И все равно люди продолжали там жить.

Иногда в степь врезался клин леса, порой даже сужая дорогу. В этих местах проще было найти воду. Караванщики останавливались, поили лошадей, набирали себе воды из колодцев, расположение которых им было известно. Видимо, раньше тут было жилье, теперь же от него не осталось ни следа. Но колодцы, видимо, иногда чистят. Немного отдохнув в тени деревьев, снова трогались в путь.

Несколько раз разминулись с небольшими группами пеших, да встретились двое конных. Но все эти люди перемещались на небольшие расстояния, к соседям. Других телег на шоссе не встречали. Миновали, не останавливаясь, четыре жилых поселения. Выглядели деревушки очень бедными и безлюдными. Изредка попадется баба с ведрами (к добру ли?), да тощие дети – которые не играли, а пасли коз или выполняли другую не очень непонятную работу. При приближении телег они настороженно вглядывались, но не убегали.

*****

На четвертый день на большом кладбище автомобильной и всякой другой техники к ним вышла целая делегация чумазых детей. Лица у них были изможденные, серьезные. Недетские у них были лица.

Самый старший, с виду Сашин ровесник, судя по всему, был тут заправилой – бритый наголо и мускулистый, как культурист. Остальные слушались его беспрекословно, причем понимали почти без слов.

Двое подростков держали стволами вниз ружья. Еще у нескольких в руках были удобные металлические трубы или цепи, но они явно не собирались их использовать. Похоже, караванщики были с ними хорошо знакомы.

Приветствие было очень коротким. А потом, без всяких предварительных разговоров, начался бизнес.

За полчаса торга орловцы и башкиры выменяли у детишек целую гору «хай-тека»: провода, с виду медные, лампочки, какие-то детали, разнообразный крепеж, почти новые инструменты. Короче, все, чем была богата эта щедрая земля. Взамен взрослые отдали картошку, соленую и вяленую рыбу, которая называлась чебак, немного меда и большую бутыль мутного пойла.

Потом Витёк указал вождю обитателей свалки на девчонку, стоявшую рядом с тем. Она была абсолютно лысая и без бровей, одета по мальчишески – драные джинсы, спортивная олимпийка (расстегнутая до пупа), бейсболка, завернутая козырьком назад, но спутать ее с пацаном было невозможно из-за начавшей приобретать женственность фигуры. На немытой шее поблескивала цепочка со знаком доллара.

Сейчас мало кто носил такие шмотки, но Саша знал, что так одевалась молодежь до Войны, видел в фильмах и клипах. Всё, хоть и жутко застиранное и потертое, смотрелось на ней очень даже неплохо. Особенно для тех, кто трясся перед этим три дня по пыльной степи.

Девчонка плаксиво скривилась, увидев обращенные на нее взгляды мужиков с телег. Сашу она даже не заметила, хотя он тоже смотрел.

Башкиры в это время куда-то подевались. Саша заметил, как они уходили за высоким тощим пацаном-мусорщиком на другой конец свалки, перед этим успев сбагрить детям какие-то мешочки с травами (неужели приправы?) и наполнить телеги автомобильными деталями.

– Ну, так че? – не выдержал Витёк, произнеся чуть ли не первые слова в этом диалоге, если не считать коротких наименований товаров (да и то на непонятном жаргоне).

Бритый посмотрел сначала на свою подружку, потом на старшого каравана и решительно помотал головой. Но потом, немного подумав, кивнул. И показал шесть пальцев. Что это значило? Шесть ружейных патронов, шесть винтовочных или шесть мешков картошки? Некую универсальную меру?

Саша так и не узнал. Витёк, видимо, посчитавший цену чрезмерной, покрутил пальцем у виска. Бритый расхохотался и ухватил свою подругу за грудь, будто показывая товар лицом. Но ямщик был непреклонен. Главарь мусорщиков прижал девушку к себе. Мол, «такая корова нужна самому». Та даже не пикнула, что сделаешь против такой гориллы?

И тут до Саши дошло, что рука у парня не совсем обычная. Шесть пальцев тот показал без помощи другой руки, их у него на каждой больше, чем надо. И все функциональны.

– Моя сёлочка, – малолетний мутант не имел передних зубов. Но вряд ли кто-то осмелился бы дразнить его за дикцию. «Телочка» смотрела на него действительно коровьим взглядом.

Витёк покачал головой и плюнул на землю. Шестипалый ответил тем же.

На этом торг закончился, и они расстались.

Не сразу Саша понял, что девчонка нужна была не в рабство, а во временное пользование. Но «не срослось». Он этому даже был рад. Некрасиво и безнравственно всё это. Хотя джинсы ей шли… Сильно рваненькие. Черт побери, вот бы потрогать…

Виктор пробормотал, что «найдут дешевше».

– Иссите, – протянул культурист, и на этом они расстались.

Думая о простой и вольготной жизни малолетних изгоев, Саша чувствовал странную и стыдную зависть. «Видимо, я окончательно стал взрослым. Насколько раньше было проще… пока не распробовал еще одну сторону жизни. А теперь… Думай, как отвлечься… Книжку, что ли, почитать. Хотя, скорее, поможет только ковш холодной воды на голову».

В рюкзаке у него был сборник рассказов Стивена Кинга. Надо почитать, отдохнуть от ужасов.

О Лене и об оставленной позади альтернативе Саша старался не думать.

Караванщики вряд ли сильно огорчились, что финальная сделка сорвалась, но остаток дня меньше было слышно песен и приколов.

Наверное, они частенько сюда заглядывают.

Саша подозревал, что малолетние обитатели кладбища техники поселились тут не просто так. Видимо, «порченных» изгнали из деревень за дефекты внешности, но они сумели сбиться в стаю и теперь промышляли… хорошо, что не грабежами, а сортировкой мусора. Хотя при случае, наверное, могли под командованием шестипалого и деревню от лишнего урожая избавить.

Вскоре обоз догнали башкиры, и Саше показалось, что вид у них довольный. Ехали и оживленно общались на своём языке. Видимо, какую-то выгодную сделку провернули.

И снова всё так же медленно потащился маленький конвой. Жадный Витёк польстился на дешевизну и набрал много всего. Даже по асфальту шли не очень хорошо. Но какой бы тот ни был разбитый – по грунтовке ехать было бы еще труднее, а по бездорожью не прошли бы вовсе. Поэтому шоссе было дорогой жизни, вот только чинить его никто не собирался. На участках, где от асфальта не осталось ничего (а может, его сняли для ремонта как раз перед самой Войной, да положить новый не успели), движение гужевого транспорта было не настолько интенсивным, чтобы хорошо укатать грунт. Эти места были самым настоящим мучением – Сашка набил о борта синяки, раз сильно ударился головой об ящик с инструментами. И по напряженным лицам «водителей» он понимал, что реальный риск – это не волки и не разбойники, а поврежденная ось или сломанная нога лошади. Колеса тоже надо было беречь. Хотя, когда на одном из них лопнула покрышка, ее быстро поменяли на запасную, как раз на свалке купленную. Впрочем, и поврежденную забрали с собой.

Жаль, что нельзя проделать этот путь на автомобиле, мысленно вздыхал Саша. Точнее, на вездеходе. Он иногда видел в деревнях трактора, и некоторые были даже на ходу. Наверняка имелись и машины, типа УАЗа, хотя бы одна-две на несколько деревень, только вряд ли на них далеко ездили. Бензин настолько ценен, что не мог быть даже всеобщей валютой. Большинству он так же не нужен, как роскошный прикид на свалке.

Сашу утомляло однообразие степных пейзажей. Иногда только по меняющемуся полотну дороги можно было понять, что они не стоят на месте под неподвижными белыми облаками. Вилась пыль, изредка пролетали вороны, посвистывали суслики.

Под одинокой кривой березой, которая клонилась к земле, будто ее сломала тяжелая жизнь, был старый колодец. Вода в нем оказалась затхлой, Младший умылся и полил себе, как обещал, на голову. А попил из канистры. Остальные пили колодезную воду без проблем.

Зато интересно было смотреть по сторонам, когда проезжали через заброшенные поселения. Саша уже не огорчался, что ему не суждено побывать в Белорецке и Ямантау. Живописные руины, железнодорожный переезд с раскуроченным, сошедшим с рельс составом из цистерн и платформ, карьер с мёртвыми самосвалами и экскаватором, похожим на скелет доисторического исполинского животного, стоянка ржавых грузовиков… были по-своему красивы. И всё складывалось в его память, как куски мозаики.

Но степь поглощала цивилизацию так же, как лес, затягивая травой и превращая в себя.

Вечером стало прохладно, налетел ветер. Легко одетый (зимнюю одежду он оставил в Орловке, чтобы не тащить лишний груз), Саша сильно замерз. У него была только штормовка, даже теплый свитер он не взял, решив, что пока не понадобится. О том, что еще будет и осень, и зима (а может, и несколько), он даже не подумал. Так далеко он теперь не загадывал. Ночью можно будет забраться в спальник, а пока придется терпеть. Чтобы хоть немного согреться, Саша соскочил с телеги и пошел, размахивая руками. Но вот, наконец, Витек мягко потянул на себя поводья и его пара остановилась. Обрадованный Никодим сказал своей кляче:

– Тпру, Ксюня!

Начали располагаться на ночлег. Последняя ночь в дороге спустилась и окутала их внезапно.

Закрывшись в спальном мешке с головой, Саша читал при свете фонарика. Страшные истории Кинга выглядели бледно в сравнении с тем, что уже случилось в его жизни. И с тем, что еще должно было случиться. Он бросил читать мастера ужасов и переключился на «Основание» Азимова. Но сегодня оно показалось ему скучноватым. Всё это − галактические империи и республики, гигантские звездные крейсеры и роботы… было бесконечно далеко. Как звездное небо, похожее на раскрашенный полог палатки. Как огромная степная луна, на которой Саше виделись континенты и океаны.

Он никогда не жаловался. Всю дорогу старался ничем не раздражать своих временных товарищей и помогать им. Но видел, что его воспринимают как обузу. Едкий и грубый Витёк раздражал его, болела отбитая на колдобинах «пятая точка», к тому же он умудрился подхватить насморк. Поэтому Саша был очень рад, что очередное испытание подходит к концу.

Ничего экстремального в пути не случилось, но эти неполных пять суток вымотали его почти так же сильно, как самый трудный пятидневный отрезок пешего перехода зимой.

*****

С караваном он расстался даже раньше, чем рассчитывал. Его высадили в чистом поле, возле очередной заправки, на которой, впрочем, не было ни колодца, ни навеса, ни каких-то признаков людей. До Уфы оставалось километров пятнадцать.

На близость крупного города указывало только то, что стало попадаться больше мертвых машин. В остальном на шоссе и по обочинам ничего интересного не наблюдалось.

– Въезд там платный. Заранее придумай, чем будешь платить. Бывай, парень, дальше нам не по пути, еще кое-куда заглянуть надо. Тут недалеко, ты молодой, добежишь, – сказал Витёк.

Молчун и Никодим кивнули, один брат «из ларца» нехотя изобразил прощальный жест, второй даже не повернулся. Саша покорно слез с телеги. Возмущаться и возражать – бесполезно. Жаловаться некому. Чертов Ермолаев, свел его с этими жуками.

– До свидания, – приученный к вежливости, сказал он.

Караван продолжил свой путь. Лошадки пошли бойко, как заведенные, будто чувствуя, что путь близится к концу.

Опять один. Но тут уже рядом цивилизация. Сначала Младший шел мимо заброшенных пригородных поселков. Свороты к ним заросли травой и почти сливались со степью. Ветром ли постепенно нанесло достаточно земли, чтобы зелени было на чем разгуляться, или трава и низкорослые кустарники пробились прямо сквозь асфальт.

На самой трассе растительности поменьше. Тут, всё же, какое-никакое движение происходит. Хотя…. пройдет еще лет пятьдесят, и от шоссе останутся только воспоминания. И будет вместо трассы грунтовка с тележной колеей.

Сразу захотелось подкрепиться. В дороге его, разумеется, никто не кормил, питание не входило в стоимость проезда. У Саши была с собой целая сумка со всякой снедью, которую собрала Лена. С пирожками, половинкой курицы, вареными крутыми яйцами, картошкой в мундире он постарался расправиться в первые два дня. Дальше в ход пойдут сухари, сало, рыба вяленая, пёрышки зеленого лука.

Как-то на привале, изучая содержимое сумки, он нашел в боковом кармашке бумажный сверток с халвой. Лена делала ее не часто и, в основном, для детей, хотя Саше тоже иногда этого лакомства перепадало. Он вообще был сладкоежка, а халва казалась ему пищей богов. Никогда до этого он её не пробовал, слово только в книгах встречал. То ли подсолнухи в Прокопе росли не подходящего сорта, то ли рецепта тамошние хозяйки не сохранили.

Тогда, развернув сверток, Саша замер, глядя в одну точку, пережидая, когда успокоится бешено заколотившееся сердце. В памяти всплывали картинки – вот Лена мажет чем-то его ладони с кровавыми мозолями от лопаты, тихонько дует на них и приговаривает: «У сороки заболи, у Саши заживи»… Вот она гладит его, измученного и полуживого, распаренным банным веником… Вот она ставит перед ним блюдечко с халвой и смеется: «Ешь, Малыш».

Что-то бубнил Витек, Никодим помешивал кашу в котелке, устраивал себе постель Молчун… Саша видел и слышал их, своих временных попутчиков, но был он сейчас не здесь. В мыслях он уже возвращался в Орловку и входил в ворота с большим пятном свежей краски. Лена развешивает белье. Увидев Сашу, она не бросается ему на шею, не спрашивает ни о чем. Просто молча смотрит. «Я вернулся» − говорит он. Из сарая-мыловарни выглядывает довольный Ермолаев… Кажется, это называется « хэппи энд», вспомнил Саша. Он уже обдумывал, как лучше поступить – доехать до Уфы с караваном и с ним же вернуться, или повернуть назад прямо отсюда, это будет быстрее, хоть и опасней. В любом случае, надо было дождаться утра, ведь утро вечера мудренее. Саша думал, что не сможет спать в эту ночь, но, отстояв вахту, неожиданно заснул. А утром наваждение прошло. Сидя в телеге, он жевал халву и пытался читать Кинга.

А теперь он стоит возле очередной дорожной «восьмерки» и смотрит в бинокль. Немного к северу виднеются невысокие строения. Ничего необычного не видно. Может, это были дачи. На деревню не похоже.

Есть несколько кирпичных домов, но в основном домики маленькие и хлипкие. Надворных построек почти нет, люди не жили тут постоянно.

До темноты еще далеко, но Саша знал, что после восьми вечера в город не пускают. Он все равно не успеет. Любой дом предоставит ему крышу… даже если крыши у того нет. Сейчас не зима. Не надо париться насчет утепления. Даже дождя не ожидается.

Саша решил здесь заночевать.

Цвели какие-то растения, незнакомые ему и, судя по колючкам, некультурные. Пахло кругом не так, как весной. Запах был не тонким и нежным, таящим в себе невысказанные обещания, а густым, сильным и одуряющим, как уже сбывшиеся мечты. На этот медовый запах слетались не только пчелы и шмели, но и бабочки, и жуки, и осы, которых он побаивался.

Под крышей ближайшего сарая, где Саша сначала хотел остановиться, он увидел большое гнездо из настоящей бумаги, услышал неприятное гудение и заметил, как оттуда вылетели два здоровенных шершня. Парень сразу решил поискать для ночлега другое место. Меда здесь точно не добыть.

Съедобных растений и плодовых деревьев пока не попадалось. У них в Прокопе на месте бывшего плодопитомника росли дикие яблони. Каким-то чудом их семена сумели перезимовать под снегом той Зимой и дали всходы. Плоды их были почти несъедобные, Но дети все равно собирали их и в рюкзаках приносили домой. Дикие яблочки сушили и потом варили из них компот. Еще в огородах росла черноплодная рябина, войлочная вишня и сибирская груша. От груш сводило челюсти, они были совсем невкусные, но их все равно использовали. Витамины.

Были у них и «настоящие», привитые яблони. Так что вкус правильных яблок Саша знал. Но те яблони требовали особых знаний, и были чувствительны не только к почве, но даже к грунтовым водам, поэтому росли далеко не в каждом огороде. Саша понимал, что сейчас еще не время для фруктов, но рассчитывал, что здесь климат более благоприятный.

Но нет. Ни яблок, ни груш, ни вишни, на которые он надеялся. В огородах все заросло бурьяном.

Глушь абсолютная, как будто полвека сюда никто не ходил.

Продукты Саша решил распределить по дням. Мало ли, вдруг в городе не сразу удастся найти кормежку. Немного сырку он позаимствовал с повозки, когда никто не видел. Совсем немного. А что такого? Его напарники так же поступали, а ведь товары там были не только их личные. Усушка, утруска и утечка, как сказал бы дедушка.

Провизию надо экономить. Поэтому он продолжил поиски бесплатных даров природы. Сейчас, в июле, они уже должны быть. Например, ягоды. Уже должна быть земляника, целые поляны лесной и полевой земляники.

Но нет. За полчаса − ни одной ягодки. Либо еще рано, либо не там ищет. Зато нашел заросли одичавшей малины.

Оставалось надеяться, что в этих краях нет медведей. Вроде бы они только в лесах водятся.

Через час Сашка наелся до отвала. В ягоде попадались мелкие жучки, поэтому вместе с углеводами он получил и животный белок.

Конечно, хотелось добыть какую-нибудь живность покрупнее этих жужелиц. Ружье… точнее, винтовку, он повесил неподалеку на забор, готовый, если что, и обороняться, и охотиться, если кто-то забредет на участок, пока он кормится. Пистолет был при нем всегда. Оружие последнего шанса, как и нож.

Впрочем, маленький ручеек, русло которого пролегло прямо через бывший огород, дал скитальцу шанс разнообразить меню без стрельбы. Влага не только питала корни растений. Она благоволила рептилиям, где-то в ней, на заболоченных участках, вызревали головастики.

Первая квакушка сама прискакала к нему в руки. Саше было не впервой, лягушек (как и ящериц) он уже ловил этой весной, но никогда зеленых не было так много. На солнечном пригорке у ручья он поймал два десятка. Или это все-таки были жабы? Неважно. Путник отделял задние лапки, остальное выбрасывал.

Среди зарослей костер будет незаметен. Вскоре забулькала вода, он бросил две щепотки соли, и через десять минут яство можно было подавать к столу.

На вкус как курица. Вроде бы немцы такое ценили. Или итальянцы.

А вот жуков, личинок или дождевых червей он пока был не готов есть.

Остановился на ночлег тут же в лачуге среди малинника. Сквозь щелястый пол проросла не только трава, но и какой-то кустарник. В Кузбассе Сашка видел, как деревья растут даже на кучах давно добытого угля. Видел наполовину мертвые деревья, которые навсегда обезобразила Война. Почерневшие, без макушек, они тоже пытались каждый год цвести. Даже изувеченные пни. Жизнь побеждает смерть… на коротком отрезке.

Утром сквозь сон он услышал щелканье кнута и далекое «му-у». По трассе гнали стадо. Значит, были тут и коровы, не только козы. Эх, сейчас бы шашлыка из буренки… Те уже, похоже, прошли мимо, только на западе клубилась пыль. Впрочем, похищать корову он не собирался.

Ему почудился запах дыма, и Сашка вспомнил, что ночью видел что-то, похожее на зарницы. Говорили, что тут бывают степные пожары. В дороге они видели дым на горизонте. Но караванщики тогда и ухом не повели. Хотя они были довольно «отбитыми», отмороженными. Трусливые люди за такую работу не берутся.

Позавтракав, Саша вернулся на шоссе. Пройдя километра три, на большом поле, где только высоковольтная линия нарушала бескрайность простора, увидел несколько лошадей.

Конь – хорошая животина. Жаль, противогазы для них больше не выпускают, но там, куда Саша направлялся, радиоактивных земель быть не должно. Еще он слышал, что в этих краях из лошадей колбасу делают. Говорят, неплохая на вкус.

На первый взгляд, коняшки паслись без присмотра. Что они стреножены, он разглядел только в бинокль. Заметил и одинокий силуэт в плаще и с ружьем.

Вот бы приманить лошадь куском сухаря, − размечтался Саша. Только ведь эта зараза может лягнуть или укусить чужого так, что будь здоров. Или хвостом ударить. Да и пастух сидеть не будет – кнутом по башке приложит, а то и стрельнет. И не солью. Впрочем, Саша понимал − даже если каким-то чудом удастся лошадь украсть, грозного всадника из него все равно не получится. Хоть и заманчиво, но нет, спасибо! Надо искать мотоцикл, если не хочется идти на своих двоих. Или машину. В Уфе его путь не кончится, впереди еще тысячи километров.

У них в Прокопе держали несколько лошадей, но ездок из Саши был никакущий. Да и пастух, в общем-то, так себе. Пару раз ему поручали присматривать за мелкой живностью, никто при этом не погиб и не потерялся, и это он считал достижением.

Александр вздохнул и пошел дальше.

*****

Город, то есть, его «живая» часть, лежал между двух рек – Белой и Уфой. Саша прошел по большому мосту, который неплохо сохранился и был расчищен от машин и мусора; хотя, как и повсюду теперь, металлические конструкции выглядели ржавыми, а перила не просто не знали краски, а кое-где вообще отсутствовали.

Вокруг толпились многоэтажные исполины. Почти как в Новосибирске. В них явно никто не жил, кроме мышей, летучих и обычных. Чтобы попасть в новый город, надо было пройти через заброшенный район, хотя тут уже появилось много признаков того, что впереди – обитаемая зона. На асфальте прибавилось навоза, в основном – конского. Сразу за мостом он выбрал более-менее сохранившийся дом, поднялся на верхний этаж в угловую квартиру и, переходя от окна к окну (был тут и балкон, но только дурак на него бы вышел), в бинокль немного поизучал окрестности. До КПП от моста, по словам караванщиков, было примерно два километра. Сашка не просто так слушал их треп, а все скрупулезно наносил на свою карту.

Взгляд его задержался на памятнике конному воину в меховой шапке, который стоял на скале возле самой воды. Громадный бронзовый всадник был потрепан временем… а может, Войной. Правая его рука поднята вверх, но выше локтя от нее ничего не осталось. Вдалеке Саша заметил несколько величественных зданий, похожих на храмы, с куполами и башнями. Но все это − еще старая Уфа.

Заброшек много. Довоенный город был не меньше Новосиба и Челябинска, но не такой порушенный; видимо, бомба тут упала не очень мощная, решил Сашка.

То, что сохранилось, выглядело красиво. Бетонные многоэтажки, как он уже понял, везде строили примерно одинаковые, но среди них попадались здания с запоминающейся архитектурой. Были ещё памятники, скверы, ставшие рощами и даже большое, заросшее лесом кладбище. Часть его, примыкающая к новому району, была расчищена и использовалась.

Буйные заросли по берегам двух рек контрастировали со степью, через которую он прошел. В самом центре города растительности, казалось, было меньше. Судя по всему, ее вырубали или выжигали. Туда он и направлялся.

Прежде чем уйти из квартиры, открыл стенной шкаф. Среди трухи, в которую превратились хранящиеся здесь вещи, стояли целехонькие женские туфли (остатки гардероба, а не самой владелицы), еще было несколько коробок CD-дисков с музыкой и фильмами. Саша сунул в рюкзак туфли и парочку дисков, взятых наугад, а коробки составил штабелем и спрятал за него винтовку, натянув поверх чехла старый мешок. Никто не будет искать ее за этими бесполезными штуками.

Записал в блокнот номер квартиры и зарисовал расположение дома, потому что таблички были не на каждом здании.

Хоть центру города и не так уж сильно досталось в Войну, но признаков того, что Уфу бомбили, он все же заметил достаточно. Линия горизонта на севере была почти свободна, только приглядевшись, парень увидел там обрубки зданий, будто скошенные косой. От некоторых остались бесформенные развалины.

Но главное отличие от предыдущих двух мегаполисов было в том, что люди на территории бывшей столицы Башкирии по-прежнему жили. Хотя новое поселение и казалось не таким уж большим. Чуть больше Прокопы в лучшие дни.

А вот и въезд!

Возле чаши высохшего фонтана – метровые буквы на высоком щите.

«Город под защитой

Сахалинского Чрезвычайного Правительства.

Орда – это порядок!»

Внизу буквы чуть меньше, но все равно хорошо заметные:

«Проходи, гражданин, но соблюдай Закон».

Оставалось понять, кого они подразумевали под гражданами.

Неподалеку кто-то написал русское слово из трех букв на фонарном столбе. Его закрасили краской, но все равно можно было разглядеть. И в этом Саша увидел знак, хороший для него, − люди здесь такие же, как и везде, а закон не так уж строг.

Интуиция, говорила, что тут можно затеряться на время. Город хоть и ордынский, и даже именуется иногда, если не врали «апачи», Восточными Воротами, но из разговоров караванщиков он уяснил, что вся стража − местная, значков и нашивок Орды не носит, а подчиняется какому-то Курултаю (человек это или совет?). Город был вассалом СЧП, если говорить языком старых летописей, сама эта форма отношений звалась протекторатом.

Но, судя по всему, без прямого ручного управления. И на это Саша тоже возлагал надежды.

Прежде чем подойти к пропускному пункту, Данилов осмотрел себя придирчиво.

Штормовка была довольно затрапезная, выцветшая, с заплаткой на локте, но еще крепкая. В таком виде много ходит разного люду по дорогам и пустошам – охотников, рыбаков, пастухов, просто бродяг. Почему-то ему захотелось проверить штормовку на предмет запрещенной символики. Смешно! Символика – это у СЧП. А в Орловке, где он раздобыл свою нынешнюю одежку, какая может быть символика?

Да, у «Йети» были свои шевроны. Отличающиеся от того, что носило заринское ополчение. Когда мстители готовились к походу, кто-то из старших предложил нашить на рукава изображение того самого снежного человека рядом с названием отряда. В целях единения и поднятия боевого духа, ага. По набросанному Пустырником рисунку в заринской мастерской по пошиву и ремонту одежды с энтузиазмом в два дня выполнили этот заказ. Сашка тогда исколол себе все пальцы, пришивая шеврон к рукаву новенького (явно со склада резерва) камуфляжа. Уж очень плотная ткань пошла на основу, похожая на тонкий войлок. Спорол эту штуку Данилов, прежде чем зайти в Еловый мост. Хотя с его забывчивостью он мог бы заявиться с таким знаком в Калачевку к штабу Уполномоченного. Ордынцы долго дивились бы его наглости, прежде чем отправить на дыбу, а после посадить на кол.

Пост местной стражи. Флаг на высоком шесте – зеленый, с всадником, отдаленно похожим на статую у реки, только в поднятой руке − сабля, будто он готовится рубить врагов. А вот у двух вооруженных автоматами стражников, которые вышли из будки и отправились в обход – на предплечьях эмблема со зверем, похожим на хорька. От караванщиков Саша слышал, что это куница, как на довоенном гербе города.

«Полвека жили без гербов, – говорил Дим-Димыч, – но ордынцы сказали, что каждый ихний город должен символику выбрать. Порядок такой. Обхохочешься! Даже «города», где сто жителей и ни хрена, кроме деревянных сортиров».

Но не поспоришь с «сахалинцами». Не бывает, мол, царств без гербов. Примерно в это время, по их словам, независимые города Урала тоже стали символы выбирать, какие-то, следуя моде, а какие-то, чтобы торговать с Ордой.

На КПП о телеги проезжали через арку, поперек которой установлен полосатый шлагбаум, а пешие проходили через специальную вертячую калитку. В обе стороны от арки шел забор из профлиста, перегораживающий всю широченную улицу. Поверх забора − колючая проволока.

Новое уфимское городище занимало от силы двадцатую часть площади довоенного города. Еще один КПП находился на севере, а вот с запада и востока в городок можно попасть свободно, никаких ограждений там не было. Только межевая полоса выкопана, и редкие столбики, врытые в землю через сто метров, обозначают границу. Изредка вдоль этого периметра и по берегам рек проходили меланхоличные конные патрули. Лошади щипали траву на ходу, всадники в окулярах бинокля выглядели смертельно скучающими.

Можно выждать и проскочить, но Саша решил быть законопослушным. Пора получать опыт общения с силовиками. Ведь говорить с власть имущими, обманывать или подкупать ему теперь придется чаще, чем видеть их в перекрестье прицела.

На крыше пропускной будки (окна зарешечены и имеются щели, похожие на бойницы) – большие круглые часы со стрелками. Саша умел определять время по часам. По дороге сюда он видел крестьян, которые вполне обходились без точного времени. Но Сибирская Держава была более развитой, а он все-таки − сын местечкового вождя.

До открытия − полчаса, но очередь уже собралась. Человек пятьдесят, десяток телег. Вереницей стоят и люди, и животные, причем последних больше. Козы, овцы и несколько тощих коров и лошадей ведут себя смирно. «А ведь многих из них зарежут в этом городе, – догадался Саша, – Но они этого не знают».

Орловцев в очереди не оказалось. Успели вчера проехать, сволочи.

Из будки вышел сонный небритый главный стражник, в синей рубашке и форменных брюках, фигурой похожий на борова, а не на куницу, пересчитал людей и спрятался в тень. Под аркой встал второй, такой же толстый, к нему присоединились двое с автоматами.

Солнце жарило все сильнее, несмотря на то, что было еще утро.

Из книг и фильмов Саша представлял себе психологию людей, облеченных хоть какой-то властью. Главное − не показать им, что боишься. Иначе или прогонят или еще хуже – «заметут» для разбирательства.

Идти так, будто право имеешь, сделав морду тяпкой. И, понятное дело, выполнять все требования. Он честно скажет, что тут впервые, заплатит всё, что полагается, даже даст себя обыскать, если надо. Людей много, особого внимания тощий подросток в штормовке не привлечет – вон стоят пастухи его возраста. Но если начать трястись и бледнеть… конец. Сразу руки заломят.

Саша решил сначала поглядеть, как проходят другие.

Досмотр начинался. Первый желающий попасть в город зашел под арку. Стражники сделали знаки дубинками, чтобы очередь подалась назад, не наседала.

– Кто такие? – спросил страж.. У него было своеобразное произношение. Не акцент, нет. Просто чуть необычное.

– Ауыл Кашкалаши. На базар, – слегка поклонился пожилой мужчина с таким же говором, в теплом кафтане. На телегах, которые подтянулись поближе к шлагбауму, сидели его односельчане. Все в шапочках (вроде они называются тюбетейки), круглолицые, скуластые, чуть узкоглазые. Но эти на индейцев не похожи. Тоже степняки, но другой фенотип. За телегами несколько подростков гнали небольшое стадо.

– Лады… базара нет, заходите, – усмехнулся своему каламбуру охранник – Проезжайте, гости дорогие.

Позади обозников толпились мужики в серых рабочих костюмах. Их рюкзаки и вещевые мешки были туго набиты.В руках они держали палки с крючками на конце, вроде багра. Такой палкой удобно и копаться в куче мусора, и отбиваться от разбойников. А еще можно опираться на нее во время долгого пути. К рюкзакам были привязаны короткие лопатки, а у одного − кирка. Трое прикатили тележки, набитые всякой всячиной. От Дим-Димыча Саша слышал про находчиков и сейчас понял, что эти люди – они и есть. В разных краях по-разному называли поисковиков, роющихся в развалинах – сталкерами, старателями, доставщиками… Даже «яндексами».

Саша пристроился в очередь. Внешне он легко влился в это сборище. Находчики выглядели беднее, чем сидящие на возах. Самым колоритным был одноглазый желтолицый мужик, который стоял последним. В одежде, похожей на банный халат, и чалме, смахивающей на намотанное вокруг головы полотенце. Он зыркнул белесым глазом, но тут же потерял к новенькому интерес. Вторая глазница прикрыта грязной повязкой, лицо − в глубоких морщинах, кожа будто выдублена солнцем и ветром. При нем был осел, навьюченный тюками так, что еле держался на ногах. Саша с удивлением разглядывал ушастую тварь, о которых до этого только читал. Похоже, ослики действительно выносливее лошадей.

«Чем дальше, тем больше будет представителей разных народов. Если понадобится скрываться, можно будет поменять внешность примерно вот так, и ни одна ищейка меня не узнает».

Обозников пропустили быстро. Секрет был в том, что двух овечек стражи загнали в свою будку дубинками. Те даже не мемекнули, покорные судьбе. А люди, возы и скот уже тянулись через арку.

После кашкалашцев шлагбаум закрыли. И пешие, которые оказались местными, шли уже через турникет. В основном находчики проходили быстро и без осмотра. В окошке сидел дородный начальник стражи, тот самый, в синей рубашке, и считал людей по головам. С двух сторон прохода стояли автоматчики в тельняшках, контролируя процесс. У каждого, кроме калаша, была дубинка на боку, они иногда подгоняли ими очередь.

Люди проходили через рамку, которая вроде должна была определять металл, но Саша подумал, что она стоит для проформы и не работает.

Он сначала обрадовался, подумал, что осмотр – формальность. А потом понял причину «доброты» стражников. Толстого начальника не интересовало, кто перед ним, потому что все платили бакшиш. Каждый клал на расстеленный брезент одну ценную вещь и мог проходить.

Если «пропуск» не устраивал вахтеров, на пути у бедняги оказывалась рука с резиновым «жезлом». Приходилось развязывать мешки да рюкзаки и предлагать что-то еще. Очередь стопорилась, идущие позади злились. Лучше было не жадничать. Нескольких находчиков, у которых не оказалось ничего ценного, стражники выгнали с концами. Получив дубинкой по хребту, те понуро пошли к Старому городу.

Саше пришлось расстаться с последними респираторами. («распираторы» – называли их в Орловке). Товар это был ходовой, главный стражник довольно хрюкнул и кивнул, а один из его подручных сложил маски в мешок.

Вскоре Младший был внутри периметра.

Прямо перед ним, заставив его напрячься, по покрытой пылью и выбоинами дороге прошел патруль в каракулевых шапках, нашивки с куницей на рукавах. Не ордынцы, а местная милиция. Но хрен моржовый морковки не слаще. Странно, что в такую жару они шапки не снимают. Вот она, сила привычки.

«Сахалинцы» тут тоже были. На севере, всего в километре от въездных ворот он заметил на территории бывшего завода что-то вроде военной базы. И заправлять ей могла только одна сила. Даже отсюда были видны сторожевые вышки и мощный блокпост на въезде. На флагштоке реял знакомый флаг с орлом. А рядом – второй, с изображением человеческого черепа с горящими глазницами на черном фоне.

А вот это уже не просто ордынцы, а отряд «Череп». Разве его не уничтожили в Сибири? Или новый набран?

Похоже, знание геральдики (слово всплыло из книжной памяти) в более цивилизованных краях постепенно переходило из разряда экзотики в насущную потребность. У Прокопы вообще никакого флага не было, и Саша не мог точно вспомнить даже флаг Заринска. Вроде что-то с солнцем связано. Тот редко использовали. Хотя, может, сейчас что-то и там изменилось. Наверное, рейд СЧП избавил Сибирскую Державу от иллюзий об окружающем мире.

Недалеко, отделенный проспектом от базы, на берегу небольшого озера расположился компактный укрепрайон из многоэтажек. Там тоже имелись разнообразные оборонительные штуки. Он видел прожекторы, сейчас отключенные и что-то вроде бетонного дота. Но ему туда и не надо. Там, похоже, расположилась местная власть.

Прогуливаясь, Александр попутно изучал людей на улицах. Если брать только тип лица, то никакой особой разницы с Сибирью нет. Татар и башкиров от русских отличить трудно. Типичных «степняков», как троица апачей-караванщиков, почти не встречалось. Но вот он заметил, как несколько погонщиков, похожих на братьев-башкир, гонят отару овец по главной улице.

Попадались люди в экзотических нарядах или головных уборах. Все это были мужики, женщин Саша пока еще здесь не видел.

Вот всадник проскакал – здоровенный, на хорошем коне, с карабином и ножнами, в которых мог быть ножик размером с тесак, явно очень знатный. На кого он поехал охотиться?

Из палатки у дороги доносился запах жарящегося мяса. Может, шашлыков, а может, беляшей или чебургенов. Восхитительный запах. Сашка еле удержался, чтобы не подойти. Нет, сначала ночлег.

Палатка была всего одна, а ведь Ермолаев, да и Витёк, говорили, что где-то тут есть большой базар.

Звучала музыка, почему-то напомнившая Саше о сказках «Тысяча и одной ночи». И вот, медленной походкой пропыли две женщины в длинных черных закрытых платьях с длинными рукавами. Волосы закрыты платками. Лица вроде бы славянские, из их щебетания он ничего не успел разобрать.

Младший пошел дальше, ориентируясь на движение прохожих. База и правительственный район остались позади, наконец, он увидел крытый рынок. Частично крытый. Тот располагался на бывшей ледовой арене, похожей на чашу или Колизей. Половины крыши не было, видимо, обрушилась или ее разобрали. Оставшаяся часть хоть и имела проломы, но защищала как козырек от дождя и снега.

На его глазах по пандусу, по которому раньше, наверное, поднимались инвалиды на колясках, к воротам арены подогнали тех самых овец, которых он видел раньше. Створки распахнулись со скрипом, и отара скрылась в гигантском чреве. Этот вход был служебный, не для посетителей.

Ну и громадина! На такой огромной площадке можно скачки проводить.

По рынку он обязательно походит, но сначала надо найти приют. Почему-то Сашка решил, что останавливаться в заброшках – дурной тон. В этом городе обязана быть гостиница.

Пошел дальше.

Прошел мимо мечети. Она находилась в новом краснокирпичном здании, явно перестроенном после Войны из чего-то другого. Почти без окон, похожее на маленькую восточную крепость. Именно отсюда муэдзин звал на молитву с высокой башенки. Кричал он очень громко, и голос его Саша услышал еще за воротами. Но только сейчас до него дошло, что звучал тот из усилителя. А может, вообще в записи. Башня была очень узкой и человек бы там не поместился.

Напротив мечети примостилась маленькая русская церковь. Невысокое бревенчатое здание с покрытым желтым металлом куполом, тоже выглядело недавно построенным.

А возле развалин здания вокзала на постаменте, где раньше стоял какой-то памятник, он увидел посаженного на кол человека. Вроде бы, в древности так карали. Значит, хранят традиции… Только вместо деревянного обструганного кола палачи использовали железный толстый прут. Саша считал, что его уже ничем не возьмешь, но тут с трудом сдержал рвоту. Уж очень отталкивающе выглядело надетое на арматуру тело. Сразу прикинул его последние ощущения на себя. Подумал, что надо всегда иметь одну пулю для себя. Вспомнил, как в Орловке говорили, что сажают еще живыми и фиксируют так, чтобы прут не проткнул насквозь, а медленно входил во внутренности. Пару дней некоторые умирают, им даже воды дают. К груди худого синюшного бывшего человека была прибита гвоздями фанерная табличка, уже после смерти, потому что ни капли крови не выступило – «Конокрад, людоед. Нарушил Железный Закон».

После вокзала Саша стал замечать на стенах домов стрелки, указывающие в одну сторону.

«Ночлег – там!». Чуть дальше была еще одна, уточняющая, надпись: «Вы почти пришли!».