Перейдя по мосту небыструю реку Катав, Саша увидел еще больше признаков цивилизации.

Дорога была освобождена от машин и мусора, а подъезды к мосту расчищены от остатков снега. Само это сооружение из железобетона выглядело довольно крепким для своего возраста.

Вокруг тянулись поросшие лесом пологие холмы. Хотя была и пара обрывистых склонов, с которых упадешь – не соберешь костей.

Шоссе уходило дальше на запад, а на юг сворачивала хорошо накатанная колея. Впереди виднелась большая заправка, несколько человек на телегах остановились там, чтобы напоить лошадей. Значит, на заправке есть то ли колодец, то ли ручная колонка. Можно будет и самому попить, и фляжку наполнить. Уже давно Саше приходилось топить снег (которым жажду утолить трудно), или кипятить речную воду, чтобы напиться, а тут – «нормальная» вода!

Вскоре телеги свернули на юг. Догонять их Саша, конечно, не стал. Наоборот, решил выждать. Ошибиться и сбиться тут уже невозможно. У дороги, рядом с подножьем ближайшего холма, виднелся еще один указатель, из тех, которые называют «бильборд». И тоже со словом «ОРЛОВКА».

Как всегда, он долго изучал поселение в бинокль. Благо, точек для обзора хватало. Несколько улиц было с брошенными домами, но в основном, жилье в деревне использовалось. Саша увидел красивую деревянную церковь, ухоженную и явно действующую. Колокольного звона не слышно, но почему-то сразу представилось, как звонят к заутреней… или когда там положено?

Пастораль. Прикинул, что домов с дымящимися трубами сотни две-три. Значит, людей может быть и пятьсот, и тысяча. Да это мегаполис просто по нынешним временам. И, похоже, живут тут не плохо – и лошади у них, и порядок вон какой поддерживают… А то, что у людей есть время, желание и возможность облагораживать местность, о многом говорит.

Полюбовался справными подворьями за крепкими заборами, большими огородами с теплицами из какого-то толстого полупрозрачного материала (полукарбоната?) и длинными пухлыми грядками, еще черными и пустыми, но уже явно обихоженными и готовыми вскоре принять в себя семена. На дальнем от него краю увидел кирпичное строение, похожее на водонапорную башню. Вдалеке, в поле, слабо поблескивало что-то длинное, металлическое. Трудно было разобрать из-за деревьев, что это – машина? Нет, покрупнее машины. Неужели трактор? Нет, гораздо больше. Но это он потом рассмотрит, если время будет.

Данилов решил, что не пойдет к шурину доктора, хотя его приметный дом сразу опознал. Родственник Андреича тоже врач, и на его жилище тоже имелась табличка с красным крестом.

Сашка переночевал в фургоне грузовичка с выцветшей надписью «Мороженое Пингвин», дождался, когда часы на руке показали девять утра, и пошел на ярмарку, которая находилась в здании, похожем на самолетный ангар, у самого края деревни.

Не таясь, открыто зашел в поселение… и никто не обратил на него внимания – не больше, чем на других, прибывших сюда, пешком или на повозках. Это было приятно. Он уже привык, что на любого чужака глазели. Но тут чужие не в редкость.

В ангаре было холодно, крыша защищала только от осадков, большие окна давали достаточно света. Может, летом столы выносили наружу и торговали под открытым небом.

Позже он узнал, что ему повезло – пришел сюда как раз в воскресенье, хотя и не сверялся с календарем (календарик на 2069 год был напечатан в Заринске, и Саша прятал его за подкладку куртки). Именно по воскресеньям торжище работало на полную катушку – приезжали покупатели и торговцы из соседних сёл, и через прилавки с раннего утра до позднего вечера проходило несколько сотен человек. В будние дни тут обычно сидели две-три бабки, на случай, если кого-то принесет нелегкая. Торговали семечками, табаком-самосадом, можно было купить и самогон. Но настоящей торговли не было. Если кому-то из своих приспичит – тот домой к торговцу зайдет. А чужаков не ждали, хотя и не гнали.

Зато сегодня люди шли хоть и не потоком, но широким ручейком. Младший уже отвык от такого количества народа. Приезжали с разных сторон, оставляя телеги под навесом. Приходили и пешие. Многие выглядели примерно как он, в таком же камуфляжно-фуфаечном наряде. Одеты были, в основном, еще по-зимнему, не доверяли оттепели, разве что валенки сменили на сапоги или боты. Почти все покупатели − мордатые бородатые мужики. Зато среди торговцев больше женщин – видимо, занятие это считалось «бабским».

Прежде чем оставить свой Робинзонов удел, Саша устроил банный день и постирал всю одежду. Но за последующие недели снова зарос грязью, хотя и умывался, и огрызком полотенца смоченным обтирался, а иногда ему даже удавалось состирнуть белье.

Камуфляж его, когда-то новехонький, за время странствий сильно полинял и пообтрепался. В общем, Саша сейчас мало походил на молодого крестьянина из зажиточной семьи, приехавшего на ярмарку. И на него все же изредка искоса поглядывали. Хотя вопросов никто не задавал. Никто не удивлялся появлению еще одного путника в грязной поношенной одежде с полупустым рюкзаком. Это тут не было редкостью.

И его винтовка не вызывала вопросов. Похоже, без оружия за пределами населенных пунктов редко ходили. Да и здесь за несколько минут он насчитал штук пять ружей, а в домах явно было еще больше. Такой вот «Дикий Запад». Но никакой ауры насилия и угрозы он не почувствовал. Всё выглядело мирно и буднично.

Даже в воскресенье базар был невелик по меркам того же Заринска, где главный рынок, находящийся на стадионе, раз в десять больше. А тут – если быть честным, одно название. Но это была первая ярмарка, которую Саша встретил во внешнем мире.

Тут продавали всё, что можно найти в мертвых городах, что вырастало на полях и огородах или добывалось в лесах и, наконец, то немногое, что новые люди могли изготовить своими руками… обычно из довоенных вещей. На одном столе лежали достаточно сложные приборы типа радиометров, очень потрепанные респираторы, и тут же рядом лошадиная сбруя, кузнечный инвентарь, амулеты от порчи и сглаза. Еще − бурое и серое мыло, похоже, сваренное из самых простых ингредиентов. Пахло оно противно.

Его интересовали продукты. Здесь многое можно было приобрести, только плати. Саша купил каравай ржаного хлеба у высоченного мужика с дубленым красным лицом и окладистой бородой. И сухарей купил. Торговля была чистым бартером, а ему предложить, кроме инструментов и крепежа, было нечего. В любом случае, он хотел разгрузить рюкзак.

Сашин сломанный счетчик и одну оставшуюся дыхательную маску хлебопек не взял. Разменной «монетой» служили еще, как оказалось, соль, спички и горючее, но этого у парня было мало. Патроны он тоже не готов был отдавать. Купец выбрал гвоздодер (у Саши на родине это называлось выдерга) и пассатижи (или плоскогубцы?) с удобными ручками. Золотые монеты вызвали только хмыканье.

Вдруг от соседнего прилавка Данилова окликнула толстая женщина лет пятидесяти (а может, и тридцати – кто их нынче разберет – замотана в пуховую шаль, только глаза хитрые и нос пуговкой видно). Перед ней были разложены скобяные товары – замки, дверные петли, шпингалеты − много всякого нужного в любом хозяйстве железа. Всё блестит, ни пятна ржавчины. Тетка сказала, что если Сашка привезет из соседнего города металлический лом, хоть цветной, хоть черный, килограммов сто, она даст ему ведро картошки. Даже неискушенный Саша понял, что такой курс – грабительский. И на чем он потащит этот металлолом – на своем горбу? Санки он давно бросил, какие санки по такой распутице? Тут, скорее, тележка нужна. Тележки у него пока не было, а рабочей лошадью быть не хотелось, катить воз, проваливаясь в рыхлый грязный снег.

Он и так еле ноги таскает с голодухи. Но вслух сказал, что подумает. «Вот-вот, подумай, тебе полезно будет», ехидно заметила тетка. «Полезно подумать?» – машинально переспросил Саша. «Поесть полезно, дурачок. На тебя же без слез не взглянешь. И откуда ты взялся такой – тонкий и звонкий?».

Саша понял, что вопрос не требует ответа, и двинулся дальше. Но поесть действительно необходимо. Он отломил от своего каравая кусок и начал жевать на ходу, стараясь делать это не слишком быстро, растягивая удовольствие. Вкус хлеба показался божественным. Потом запил из фляжки и понял, что жить − можно. Теперь, когда он немного утолил свой волчий голод, ему удалось сосредоточиться на том, что происходит вокруг. Младший не торопясь шел вдоль прилавков, присматривался, прислушивался, примечал. Он увидел, что почти у каждого продавца есть тетрадка, куда записывалось – кому, что и сколько отдано. Торговля на доверии… Ну, конечно! Тут все друг друга знают, даже жителей соседних сёл. Обмануть и не рассчитаться за взятое в долг − себе дороже. Но ему на это рассчитывать не приходится. А соблазнов было много. Он бы не отказался сейчас от квашеной капусты, яиц, творога… Но, сколько ни пытался, больше ничего купить-обменять не получалось. Ни его оставшиеся железяки, ни желтые монеты интереса не вызывали.

Вдруг Сашка почуял запах, заставивший его остановиться и зажмуриться. Пирожки!!! В памяти сразу всплыла картинка – он просыпается в своей постели от этого волшебного запаха. Сестра жарит пирожки, кричит: «Вставай, соня! А то дядя Гоша сейчас придет, тебе ничего не останется». И он натягивает спортивные штаны и бредет на кухню. Женька пошутила, что ему не хватит – пирожков много, их целая гора, с разными начинками. Он, обжигаясь, берет с капустой… Женька… Где она? Жива ли?

Челюсти непроизвольно сжались так, что захрустели зубы. Сашка запретил себе думать об этом, но понял, что должен купить этот проклятый пирожок, даже если придется продать почку. Хотя кому она теперь нужна, кроме каннибалов?..

Незадолго до их рокового отъезда из Прокопы он читал в книге, название которой теперь и не вспомнить, что-то про продажу органов. Там ему встретилось это выражение. Сашка хотел спросить у деда: в чем смысл? Кто и зачем мог покупать человеческие почки, да еще задорого? Но на следующей странице наткнулся на слово «трансплантация». Оказалось, что предки всегда в случае необходимости могли продать лишний орган. Богато жили, ничего не скажешь. Но за делами не успел расспросить деда подробнее. А теперь не знал, увидит ли его еще когда-нибудь.

Сам он когда-то пробовал и свиные, и говяжьи почки. А теперь мог рассчитывать разве что на заячьи. Ну, или на волчьи… Которые не сказать чтобы вкусные – пирожки, понятное дело, вкуснее.

Парень решительно шагнул к прилавку.

– Что просите за пирожок?

Торговка внимательно осмотрела его с головы до ног.

– А что у тебя есть?

Путник достал мешочек с инструментами, но та, мельком взглянув, отрицательно мотнула головой. Сашка показал монету – та же реакция: «На что она мне?». Видимо, такое отчаяние отразилось на лице молодого бродяги, что женщина, вздохнув, сказала – «Эх, доброта моя меня погубит. Давай свою денежку. Не знаю только, зачем она мне», и протянула Саше пирожок. У него хватило выдержки поблагодарить добрую торговку и немного отойти, а не слопать на месте. Пирожок оказался теплый и вкусный, с его любимой начинкой – капустой.

В дальнем конце ангара пожилой мужик в кроличьей ушанке продавал овощи, мыло, вязаные носки и варежки. Саша подумал, что свою удачу на сегодня уже израсходовал, и замешкался, решая – уходить, или еще поглазеть. Хотя мыло у него кончалось, и неплохо было бы прикупить кусок. «Ага, и веревку не забыть»… Он не был бы собой, если бы эта шутка не пришла на ум. Решив все-таки пойти к выходу, Данилов повернулся, но мужик вдруг позвал:

− Эй, парень, подходи, выбирай. Мыло хорошее у меня, не вонючее. Или тебе носки нужны? Смотри, какие теплые, тут нитка пуховая добавлена.

Пришлось подойти к прилавку и признаться, что хотел бы купить мыла и картошки, но у него почти ничего ценного нет на обмен. Неожиданно торговец благосклонно отнесся к предложению поменять товар на золотую монету.

Как и тетке за пирожок, Младший отдал ему монету, которая была парной. На этой был изображен спортсмен-лыжник. А вот все оставшиеся теперь были разные. Александр еще надеялся, что кому-то нужна эта «коллекция».

Рассмотрев золотую безделушку, торговец взвесил ее на ладони, а после выдал ошалевшему от такого везения Сашке кусок мыла, кулек картошки, пару морковок, немного лука и чеснока и баночку хреновины. Слово это больше подходит к описанию жизни, но это всего лишь острая приправа.

Больше того. Немного помешкав, мужик сказал, что даст еще мыла, потому что монета дорогая, и он, как честный купец, не может обманывать покупателя. Но хорошего мыла у него с собой больше нет, все распродал, поэтому они с Сашкой должны сейчас пойти к нему домой (тут недалеко) и там он окончательно рассчитается. Все это выглядело подозрительно. Да как ловушка это выглядело! Мужик стал быстро складывать оставшийся товар в мешок, даже не дожидаясь Сашкиного согласия. Парень колебался. Страшновато, конечно, но, с другой стороны – что с ним может сделать этот добродушный дядька? Ограбить? Я вас умоляю! Что с него можно взять? Убить и съесть? Смешно. И Сашка решил пойти. Несмотря ни на что, ему еще хотелось верить людям. Не всем подряд, конечно, но вот этому бородатому купцу решил поверить. Да и провернуть выгодную сделку хотелось. Мыло потом можно поменять на что-то иное. К тому же он вооружен.

Вскоре они уже шли по главной улице. Мужик, назвавшийся Иваном Ивановичем Ермолаевым, очень ненавязчиво стал расспрашивать Сашу, куда и откуда тот держит путь. Младший без подробностей рассказал, что жил под Курганом, но пришлось вот уйти. Идет в Белорецк. Видя, что парень не расположен много говорить, торговец отстал с вопросами.

Остановились возле немаленького дома. Два этажа. Кирпичный. До Войны построенный, явно знавший регулярный ремонт. Никаких пафосных украшений. Добротно и просто.

Крыша металлическая, забор, деревянный и крепкий, с «колючкой». Похоже, строился на большую семью. Во дворе − железные качели и какая-то скульптура из автомобильных шин. На веревке сохнет белье, причем много детского. Хозяин немолод. Дети – если живы – по идее давно выросли, разбрелись-разъехались и живут своей жизнью. Хотя… куда отсюда уедешь? Могли и по соседству жить. Неужели молодая жена у него? Но и сам он, скорее всего, моложе, чем кажется. Так что могут быть и мелкие… Или все-таки внуки? Не важно.

Надворных построек много. Саша даже не понял назначение некоторых сараев и сарайчиков. И поле рядом большое, уже почти свободное от снега.

Они подходили к крыльцу, когда услышали призывное мемеканье. В ближайшем строении была распахнута дверь, оттуда высунулась рогатая голова. Невысокая загородка не позволяла козе выйти из сарая. Иван Иванович достал из кармана какое-то лакомство, протянул его козе, и ласково ее погладил, приговаривая: «Машенька, красавица моя». Наблюдая эту сценку, Сашка подумал, что не может этот дядька быть душегубцем.

Зашли в дом. Торговец вручил Данилову кусок душистого мыла, вынув его… из своего заплечного мешка. Сашка оторопел. Бежать? Хвататься за ружье? Мужик, увидев его изменившееся лицо и поняв, что прокололся, смущенно хмыкнул.

– Не бойся, Саня. Не обижу, не для этого позвал. Разговор к тебе есть. Проходи, чаю попьем, потом все расскажу.

Крикнул в глубину дома: «Мать, готов самовар? Неси!». Легонько подтолкнул все еще стоявшего столбом Сашу:

– Разувайся, проходи, будь гостем.

Вскоре они уже сидели за таким же, как и всё в этом доме, крепким и удобным столом. Молчаливая жена хозяина принесла самовар, сушки, плошку с медом. Все это не могло не обрадовать гостя.

В отличие от дома доктора, тут оказалось много икон. Целый угол был ими занят. Ермолаев перекрестился на них и чуть поклонился. Большинство икон были простенькие, как будто нарисованные художником-самоучкой, две были вырезаны из журнала и вставлены в рамочки. Но были и «настоящие», довоенные. Почти как в той церкви с мертвыми, которых только тронь и они рассыплются.

Чай у Ивана Ивановича оказался очень вкусный.

− Кипрей, − пояснил он, − сам собираю, сам делаю.

Сашка накинулся на сушки, хозяин подливал ему чай, смотрел жалостливо и испытующе. Как будто изучал своего гостя. Тому уже было всё равно, пусть смотрит, пусть грабит, пусть даже убьет… потом, зато сейчас он поест и напьется горячего чаю с медом. Но вот он почувствовал, что сыт и, как ни странно, спокоен. Наступившая расслабленность не вызвала обычной паранойи: мол, ему что-то подмешали.

У человека икон вон сколько. Не может он быть подлецом.

Рядом со столом стоял шкафчик с открытыми полками (Этажерка? Стеллаж? Как такую штуку правильно звать?). Он был битком набит игрушками. Большинство игрушек − самодельные – деревянные, тряпичные, глиняные… Было и две старинных куклы, одна в виде голого лысого младенца, другая – фигуристая, с пышными кудрями, в красивом платье. Проследив взгляд Саши, хозяин пояснил:

– Внуки с нами живут. Сейчас их дома нет, в гости пошли к другой бабушке, а то мы бы так спокойно не сидели. Ох, и сорванцы! Я таких детей не видел, мои потише росли.

− СДВГ, − машинально сказал Саша, выкопав слово откуда-то из памяти. Из прочитанного журнала.

Иван Иванович вопросительно поднял брови.

− СДВГ, − повторил Саша, − диагноз раньше такой был, для беспокойных детей.

− Гляди-ка, а я на букву «С» только СЧП знаю. Слыхал про такой… диагноз? – взгляд торговца показался ему… заговорщическим. Лучше слова не подобрать.

− Слыхал, − стараясь казаться равнодушным, ответил Саша. − Что, и у вас они есть?

− Они теперь везде, парень, − неожиданно зло ответил Ермолаев. − Вижу, ты их тоже… любишь?

− Люблю, до смерти, − буркнул Саша. Да уж, шпион из него… так себе. Как пуля из… Надо лучше следить за лицом. − И что они тут натворили?

– Да приехали в прошлом году летом, сказали, что будет у нас бетонное шоссе, каменный вокзал и паровозы станут ездить. Ту-ту! Чух-чух-чух! – Ермолаев изобразил, как едет поезд. − Ха! А еще объявили «налог на занятых». Не знаю, что за штука, но примерно десятина. С урожаю. Тут у нас поменьше стало радости. Особенно у тех, с кого есть что брать. Но ничё, затянули пояса. Подумали еще раз и решили, что все клёво. Будем ждать паровозы. И самолеты. Осенью ордынские сборщики приехали, тюки с продуктами забрали и укатили.

– Понятно. Вы решили терпеть. Я думал, ваши люди томятся под гнетом... – не выдержал Сашка. Будто какой-то бес жил в нем и никак не хотел сидеть тихо, прижав хвост.

Фермер посмотрел на него и рассмеялся.

– Томиться, Саша, может только в печке каша. А люди ко всему привыкают. Даже в самом плохом начинают искать плюсы. Плюсы, они же и на кладбище есть. Много «плюсов». И люди убеждают себя. Убеждают близких и соседей. И постепенно все, кто бухтел… замолкают. Кроме разве что совсем бедовых. Тогда тем уже сообща обламывают рога. Или они сами из жизни выпиливаются. Нет, не пилой. Иногда веревкой, а чаще спиваются или убредают в леса и горы, где их кушают волки да бурые мишки. А может, даже этими… убырами становятся. Потому что тяжело человеку против… коллектива.

Значит, и здесь про убыров слышали.

– Тут у нас хоть и давно торговое место, но сильно богатых-то нет. Община всем заправляла. Кто-то жил лучше, кто-то чуть хуже и батрачил иногда, но мельница общая, покосы, речка тоже. Даже генератором пользуемся по очереди. Нет, не дизельный он, а пиролизный, на дровах. Только земля считается того, кто ее обрабатывает, но земли полно, в сто раз больше, чем нужно. Вроде, всё было честно. Но портиться начало еще до их приезда. А я бузутером был. Позицию имел. Вот и тут возмутился. «За что? Зачем, мол, платить?». Если защищать нас вроде не от кого. За паровозы через сто лет? Но староста новый, Березкин Коля, Николай Николаич, которого год назад выбрали – самые алкаши выбрали, потому что его дружок агрегат починил, и спирта стало − хоть залейся, − сказал: надо дружить с крутыми пришельцами. Когда эти приехали, его «лекторат» чумовой вообще плясал и записываться в СЧП готовился. Думали, что поживиться можно будет, чужие земли поразорять, добычу привезти. Но оказалось, что поживы − как с козла молока. Рекрутов не взяли у нас, мол, не нужны пока, хилые, мест нет в колонне. А вот десятину платить заставили. Понятно, что с тех, кто более работящий, взять можно больше.

Данилов слушал внимательно, подперев голову руками. И старался, чтобы лицо его ничего не выражало. Но Ермолаев начал объяснять, выбрав манеру разговора как с ребенком, а это Сашу немного бесило.

– Ну, я и попытался народ подбить, чтоб не платить. Неправ был. Жизнь − сложная штука, Санёк. У каждого свои мотивы. Настоящие злыдни − только в книжках. Я читать-то плохо умею, мне батя пересказывал. Русские народные сказки, и даже толканутые. Ну, которые Толкин насочинял. Вот там сразу ясно, кто бобро, а кто зло. А в этой жизни все мы − бедолаги, за свой кус хлеба под солнцем боремся. Ну, а когда солнца нетути... еще страшнее. У нас до сих пор рассказывают детям, что было Зимой. Той самой. У вас тоже старики бают об этом?

– Бывает. Слышал. Что в некоторых местах людей ели и только этим выжили.

– Это не байки, парень, а самая что ни на есть быль.

И вот тут Александр не сдержался.

– Мы тоже это помним. Но тем обиднее. Мы выжили. Остались людьми. И для чего?

«Чтобы страдать от уродов, которые хуже психов-людоедов? Которые забирают то, что сами не вырастили, и взамен обещаниями кормят?» – конец фразы он удержал в себе. Но и того, что было сказано, хватило.

– Сопляк. Это ты, как вижу, болтаешься по миру. Как говно в проруби, − сказал без злости, просто констатируя. − А у нас у всех дети, хозяйство. Нам проблем не надо. Надо, чтобы зло было наказано, ага? Типа того?

– Я считаю просто: есть плохие люди и хорошие, − произнес Младший. − И плохим людям надо дать понять, что они были неправы. Иначе как помочь им исправиться?

Ермолаев посмотрел на него с тоскливым выражением.

– Издеваешься? Чувствую, ты и сам пострадал. И тебя тоже изломали. Душу твою...

– Намекаете, что я психикой повредился? Да люди, которых я встречаю, почти все ненормальнее меня.

Усилием воли Сашка успокоил себя, чтоб лишнего не сказать.

– Короче, сиди тихо, никому больше такого не говори, – заключил Ермолаев. – Иначе… нет, никому не сдам, ты не подумай. Просто выкину отсюда к чертям, за мост. И не смотри, что я на вид тюфяк... А соседи мои − не плохие люди. И староста Коля Березкин не мудак, только запутался.

– Они все трусы и подонки, если своими именами называть. Можно было драться. Скооперироваться с соседями…

– Значит, мы все – трусы и подонки. Но такие выживают чаще. А ты не мели чушь, а послушай.

Немного помешкав, Иван Иванович рассказал, как обидели его в прошлом году свои же односельчане из-за этих пришлых.

− Нет, ордынцы, конечно, нормальные мужики, порядок вон наводят… Но помощники их добровольные… Это просто чума. В сентябре я на сходе ляпнул, что не надо платить налог, который они назначили. Мол, нас много, все с оружием, зачем нам еще какие-то защитники? Если что, сами себя защитим. И сосед меня поддержал, еще и матом про них, «сахалинцев» в смысле, выразился. А все так перебздели, особенно после того, что в Клюквенном случилось… Соседу-то сразу бока намяли, чтобы, значит, впредь подбирал выражения. А ко мне назавтра староста пришел со своей свитой, забрали свинью и кроликов. Это в счет налога, объяснил, и штраф еще, мол, тебе, за подстрекательство. Так мало им показалось, ночью кто-то забор дерьмом измазал и на воротах слова разные нацарапали. Вроде тех, за которые соседу морду начистили. Испортили ворота. Скоблить долго пришлось.

«А у меня всю семью перебили», – подумал Сашка.

– Слава богу, сыновьям и дочке не повредили, – продолжал Ермолаев, – они тогда на сходе сказали, что со мной не согласны. Даже поругали меня вместе со всеми. Потом-то меня простили, хоть и не сразу, перестали вражиной называть. Народ у нас добрющий. Отходчивый. Даже из дома не выгнали.

Саша так и не понял, есть ли в словах торговца сарказм. Слова такого тот точно не ведал. Он задумался. Вроде бы, масштаб преступлений несопоставим. Но в чем-то эта семья пострадала ничуть не меньше, чем он. «Простили?». Неубедительно Ермолаев это сказал. Будто боялся чего-то. Это даже Сашка почуял. А как жить тем, кого записали во враги и не дают прохода, если деревенька хоть и крупнее Елового Моста, но все же не город? Бежать? Куда? Одиночка не выживет. Надо быть психом, как кое-кто, чтобы не пытаться прилепиться к общине, а летать как перекати-поле. Это не каждый выдержит, только человек с железной волей. И то недолго.

«Знаешь, внучок. Тот, кто рушит жизнь человека, лишает его дома, очага, родной земли, тот почти убивает его. И, значит, должен отвечать, как за убийство», – вспомнил Младший слова деда. Тогда это было сказано о завоевателях прошлого. Или о тех, кто нищетой, развалом и разрухой делал жизнь народа невыносимой. Но так же можно сказать и про то, что творилось здесь и сейчас.

– Ну, я не удивлен… Люди не любят тех, кто... умничает. Но я бы это не оставил.

– Ты? А кто ты такой, что судить взялся? Пацан. Заруби себе на носу. Это наши местные дела, – произнес Ермолаев, словно заклинание, – А «сахалинцы»… в них больше хорошего, чем плохого. А в чем-то вообще молодцы. И к этим перегибам кассации не имеют.

«Вот опять я сунул нос не в свое дело», – мысленно стукнул себя по лбу Младший. Хотя зарекался. Обещал сначала думать, потом пасть разевать. Он очень хотел «закруглить» разговор.

Язык себе отрезать или кляп вставить? Ведь он совсем один. И будто по минному полю идет. Его разорвут на куски, если ошибется всего раз.

Саша вспомнил, что еще недавно, чуть больше, чем полгода назад, спал в своей постели. Чуть не навернулись слезы на глаза. Нельзя. Воспоминания отнимают волю. И только ненависть дает силы. Работает как мотор. Он вспомнил, как рубил крест-накрест и наискось, как падали враги от пуль. А здесь − всего лишь слова и людская молва. А ну, соберись! Плечи расправились, подбородок приподнялся.

«Представь, что на груди у тебя прицеплен фонарь. Он не должен светить вниз. Только прямо и немного вверх. Это правильная осанка. И правильное отношение к миру». Так говорил дед. Хотя и признавал, что у него не всегда так получается.

«Или представь, что ты – пуля, выпущенная в цель. Может, ты сомнешься в блин от удара о бетонную стену. Может, улетишь высоко в небо, но потом, где-то далеко, все равно упадешь на землю. А лучше всего, если уж суждено сгинуть, чтобы тебя закопали вместе с трупом врага».

Но вот такого дед бы никогда не сказал. Это уже Младший сам придумал.

– Если бы мы открыто возбухнули, они бы просто спалили село, – продолжал Ермолаев. – А так они больше пока не приезжают, ни слуху о них, ни духу. Нарисуются – кинемся в ножки. Но скорее всего − не придут. А староста все равно… не прав. Зря за них надрывался.

– Раз уж ваш староста такой плохой, какой-нибудь странник мог бы его проучить, – продолжал Сашка, смотря Ермолаеву в глаза, не мигая. – Пришлый человек мог бы сжечь пару сараев. Или кроликов его в лес выпустить. На вас не подумают.

Фермер минуту молчал, а потом покатился со смеху. До него дошел смысл Сашиного намека. Но смех был невеселый. Может, ему стало не по себе, потому что увидел в глазах тихого паренька отблески нехорошего огня.

– К вам они не вернутся, но на волю попадут, – повторил Младший. И когда выговорился, лицо его перестало быть каменным, стало человеческим.

– С дуба рухнул? – хохотнул Ермолаев. – Чтоб они подохли свободными? Ты в наших лесах кроликов видел? Это южные звери. Они пять минут не проживут, тебе спасибо только волки и лисы скажут.

– По мне, так пусть лучше их волки сожрут.

– И оставить чьих-то детей без мяса и шкурок на шапки?

– Ну ладно, черт с ними, с кроликами. Но я всегда считал, что лучше разломать вещь или утопить в реке, чем отдать грабителю. И лучше сдохнуть стоя, чем жить рабом. А зло не должно оставаться безнаказанным. Даже мелкое.

– Ты так считаешь, потому что мальчишка еще. Вот поживи с мое... вернее, доживи... тогда посмотрим. Лучше сжечь свой дом, чем пустить туда врага, да? А жену свою ты тоже лучше бы убил, чем отдал кому-то?

Юноша изменился в лице.

– А вот на этот вопрос я отвечать не буду.

Немного помолчали, Ермолаев налил себе чаю, видно, эти простые действия помогали ему успокоиться. Саша решил сменить тему и спросил, общаются ли они с жителями других районов и краев. Разговор снова стал деловым и размеренным.

В ответ Александр услышал подтверждение словам доктора, что на восток отсюда не ездит никто. Но с Еловым Мостом и Саткой не поддерживали отношения не потому, что у тех нечего было купить. Просто их считали «нечистыми», слишком близко к Поясу находятся. Вот так. Разве что изредка кто-нибудь из здешних заезжал туда, в очень сухую погоду, чтобы не дай бог под дождь в тех краях не попасть.

Зато ездили на север, куда шло шоссе, пусть и не такое широкое, но по нему можно добраться до какого-то Красноуфимска. А уже оттуда − и до самой Перми, где по пути будет еще штук пять живых поселений. Именно поэтому здесь, на пересечении дорог и родилась ярмарка. Но север Сашу не интересовал.

– Иван Иваныч, а до Белорецка легко добраться? Вроде это недалеко отсюда на юг, – задал он заготовленный вопрос, который считал неопасным.

– Недалеко? – фыркнул Ермолаев, – Это ты на карте увидел? Недалеко только птице. Там дороги хреновые, паря. Никто не ездит. Даже тропинки заросли.

При фразе «только птице» Саша почему-то вспомнил страусов, пингвинов и киви. Интересно, есть ли они еще? Такие до середины Днепра долетят, только если ими выстрелить из пушки. Игра была такая, про птичек. Последний раз он стрелял птичками по свиньям в Заринске, где имелось и несколько компьютеров, и пара «смартов» у важных людей. Пустырник сам предложил ему поиграть. Вскоре после боя за город, когда Саша восстанавливал силы, чувствуя себя не героем, а лишившимся всего одиночкой.

Но здесь вряд ли слыхали о таких «птицах».

– И осыпи бывают в горах, снег сходит со скоростью поезда. Пешком голову сломаешь. А кони или телеги не пойдут. Незачем. Охотники иногда ходят там. Но только летом. В горах холодно, дышать трудно.

– Это оттого, что высоко над уровнем моря?

– Какого еще моря, парень? До моря отсюда, как до Китая. Мы жизнь проживем и не увидим его. Нет. Просто после войны воздуха, говорят, меньше стало. И поэтому в горах тяжко. Даже там, где раньше проблем не было. А ты, видать, сильно переутомился… море тебе, блин, мерещится. Ладно, не кипятись. От такой жизни мы все стали ненормальные, – примирительно сказал хозяин дома.

Младший понял, что сморозил чушь, используя слишком сложные термины. Этот торговец, в отличие от доктора, не казался грамотным человеком. Хотя Ермолаева правильнее называть фермером, а не купцом. Слово крестьянин к нему тоже не очень клеилось.

А море тут было... но миллионов пятьсот лет назад. Так дед говорил.

– Ну, тогда до Уфы, – вспомнил Саша про другой форпост ордынцев. – Хочу в большой город перебраться. Может, там повезет жизнь наладить.

– Ха! Рукастому и головастому везде хорошо. А вот лентяю и неудачнику… везде не фонтан. Но ты, кажись, не такой… Болтаешь много, но не бездельник. И не пустоголовый. Да, до Уфы проще доехать. Но ты уверен, что тебе оно надо? Именно сейчас? Время такое, понимаешь…

Иван Иванович помолчал, будто обдумывая что-то, потом решился.

– Заболтались мы с тобой. Давай к делу перейдем, Санька. Ты же гадаешь, зачем я тебя привел? Ты мне нравишься. Без всяких. Иногда тебя заносит, но вижу, что ты мужик, а не дерьмо… как некоторые. У меня к тебе предложение. Тебе в Уфу надо? Одному идти – тяжело и опасно. Помогу. Свояк караваны водит. Пару раз за лето. Вот как дороги просохнут, да отсеемся, так и поедет. Вообще-то он кого попало в попутчики не берет, но я за тебя попрошу. И продуктов на дорогу дам. А пока… Пойдешь в работники ко мне на пару месяцев? Тебе же нужна работа?

Саша не знал, радоваться ему, или нет. Вроде все складывалось лучшим образом, но он привык ждать подвоха. Вдруг опять попытаются поймать и под замок посадить?

– Ты что умеешь? Ремесло знаешь какое-нибудь? Крыши крыть там, печи ложить, по металлу работать? Может – столярничать? – не унимался фермер.

– Ничего из этого. Только грубую работу. Мешки таскать, воду, землю кидать и так далее.

– Негусто, – вздохнул Ермолаев, – Ну, лады. И такой труд я тебе найду. Только знаешь, что?..

– Что?

– Тех людей, которые тебя обидели... скорей всего, ты не найдешь. Россия-матушка – большая. Ты даже не воображаешь, насколько. Орда тоже большая. Там десятки тыщ живут. А если найдешь… извини, они тебя пальцем прихлопнут.

– Откуда вы знаете про мою обиду? – у Саши чуть челюсть не отвисла от такой проницательности сельского торговца мылом.

– Эх, ты. Я не первый день живу. У тебя на рожице все написано. Таких, как ты – вагон. Все на ордынцев обижаются… и идут в Орду с жалобами. Но вместо компенсации садятся жопой на кол. У них это называется «кол-центр».

У Саши аж от сердца отлегло. Нет, не до конца понимал его купец! Не про месть подумал, а про кляузничество.

– Короче, бумажку свою жалостную выбрось. А лучше сожги. Не отвлекай серьезных людей. А то обратят на тебя внимание, не обрадуешься.

– Да нету никаких жалоб. Просто шел, искал, где лучше... СЧП не люблю, но жить как-то надо.

– Ну, тогда на хрена тебе дальше? Тут оставайся, – сказал Ермолаев. Хватит бродяжничать.

Глядя в Сашкины удивленные глаза, он выложил главный козырь.

– Ленке ты понравился. И, не дожидаясь вопроса, пояснил, – Дочурке моей. Вдовая она, а деток трое, к нам вернулась жить. Одной с тремя малыми и с хозяйством разве можно управиться?

Сашка не мог вымолвить ни слова. От удивления.

– Ты не думай – она хорошая. Работящая, и из себя справная. И ненамного тебя старше. Тебе сколько?

– Ше… семнадцать… будет – выдавил Сашка.

– Семнадцать? – удивился Ермолаев – О, как! Видно жизнь тебя сильно била… Ничего, за одного битого двух небитых… На ярмарке она тебя увидела, ко мне прибежала, да как начала упрашивать, чтобы привел тебя. Я сначала не понял, что она в тебе нашла. А вот пообщались, и думаю – может, и сладится у вас. Тебя только подкормить, отмыть, да переодеть… Ну-ну, не обижайся, это я по-отечески тебе говорю, без издевки… Заходи, Лен! – почти не повышая голоса, сказал Иван Иванович, и дверь скрипнула.

За дверью она была и всё слушала, понял Саша.

Конечно, девушки его интересовали. Давно, лет с двенадцати. Он не видел ни одной с самого Заринска. Да и тогда, после гибели Киры, после всего, что случилось, он думал, что эта сторона жизни для него закрыта. А гляди-ка – стоило только узнать, что он приглянулся какой-то неведомой Лене, и сердце застучало быстро-быстро, и день заиграл новыми красками. Жизнь продолжается? «Надеюсь, ей не сорок у нее нет лишней головы», – сам с собой шутя, подумал Сашка, пока дверь открывалась. Хотя и знал, что это не так. Впрочем, для него и тридцать, и двадцать пять представлялось «зрелым возрастом».

Он постарался, чтобы лицо не выглядело глупым. Но все равно непроизвольно улыбнулся – в ответ на простую и открытую улыбку молодой женщины, которая смотрела на него так, будто знала давно. Не навязчиво, не пошло. А именно скромно и доброжелательно.

Иван Иванович не дал им долго играть в гляделки. Как и положено главе семейства, начал отдавать распоряжения:

− Вот, Лена, это Саня. Он издалека идет. Поживет пока у нас, поможет по хозяйству. Думаю, в дальней комнате его определить можно. Давайте пообедаем сейчас как следует, накрывай на стол. А потом покажешь Сане его комнату, сооруди ему там постель и выдай, чего требуется – белье, одежду. И баню надо затопить. Хоть и день сегодня воскресный, вроде как не годится, но путникам и болящим даже в Великий пост послабления разрешаются. Думаю, Он поймет и простит.

Вечером этого длинного дня Саша сидел на полке в жарко натопленной бане, не в силах шевельнуть рукой. Вошла Лена, принесла стопку чистой одежды. Саша попытался прикрыться веником. Лена засмеялась.

– Не бойся, малыш, помочь пришла.

Отобрала у него сухой веник и сунула в ведро с горячей водой.

– Я не малыш.

– Вижу, – она улыбнулась и зачерпнула деревянным ковшом кипятка из бака, налила в ковш чего-то из бутыли, стоявшей тут же, на подоконнике, плеснула на камни. Парилку заполнило жаркой волной, почему-то пахнущей горячим хлебом. Саша не мог вдохнуть раскаленный воздух.

– Ложись, – скомандовала Лена, через голову снимая намокшую длинную нижнюю рубаху, под которой больше ничего не было. Саша зажмурился и вытянулся на полке ничком. Дышать стало легче. Одуряющий хлебный дух постепенно слабел, и вот уже пахло просто чем-то горелым. Лена снова плеснула на камни, и снова парилку окутало вкусным паром.

– Что это?

– Квас, после вчерашней бани остался. Мы всегда квас в воду добавляем. А у вас разве так не делают?

Может, иногда и делали. Но еще в Прокопе, когда парились, добавляли в воду немного хвойного масла. Почему-то он вспомнил и тот запах. Но там было детство… а здесь что-то явно иное.

− Ну что, готов? − Лена достала из ведра распаренный веник, погладила им Сашу по спине, по ногам и рукам, и начала хлестать.

*****

Прошла неделя.

Однажды ночью Лена не сразу ушла в свою комнату. Сашка лежал на мягкой перине под мягким пуховым одеялом, Лена прижималась к нему всем телом, тоже мягким и горячим. Саша чувствовал, как от этого жара плавится ледяная корка, покрывавшая его сердце, трескается, разваливается на куски…

– Давно спросить хочу – почему я? Почему ты меня выбрала?

Лена немного помолчала, будто подбирая слова.

– Не умею говорить про это. Ладно, попробую. Когда тебя на ярмарке увидела, ты хлеб ел. И так ты его ел, будто это не хлеб был, а пряник какой, или леденец. Потом последний кусочек в рот положил, вздохнул так и на меня посмотрел. Я рядом стояла.

– Не помню – удивился Сашка.

– Конечно, не помнишь. Ты вроде бы на меня смотрел, а как будто в себя. И глаза у тебя такие были… как у святого на иконе. Печальные немного, всё знающие и… Я предупреждала, что не смогу объяснить… В общем, не видела я никогда таких глаз. Хотя, что я вообще в жизни видела? И так мне жалко тебя стало, и захотелось приютить, отогреть, обласкать. Веришь?

– Верю, – хотя Младшему стало слегка обидно за слово «жалко». Он бы многое отдал, чтоб производить другое впечатление. – А отчего твой муж умер?

– Да от водки сгорел. Когда только поженились, он нормальный был. Пил, конечно, но не запоями. А потом… Даже вспоминать не хочется.

Старший Ермолаев объяснил односельчанам, что Сашка Подгорный – племянник его кума из какого-то села к северу по шоссе. Этого объяснения хватило. Даже его настырным сыновьям. Может, они и не поверили, но слово отца – закон.

Трое младших Ермолаевых были так похожи, что Сашке сначала было тяжеловато их различать, может, еще потому, что они носили бороды, хоть и не лохматые, как у староверов, а подстриженные.

Старший, Денис − был молодой копией отца, и такой же болтливый. Растительность на лице у него плохо росла. Остальные видимо, пошли в мать в части роста и белобрысости. Сыновья Ермолаевы жили своими домами, но неподалеку от родителей. Они тоже постоянно работали, у каждого большое хозяйство, в гости к родителям приходили по воскресеньям. Обедали за большим столом, немного выпивали, разговаривали.

Началась посевная. Поле было большое, надо было вскопать его лопатой. Ни лошади, ни тем более трактора у Ермолаева не было. Он объяснил Сашке, что был у него мерин, да прошлой осенью «копыта отбросил». Покупать надо, но это не так просто. Сложностей много. И не на что – и выделяться «богатством» означает, что могут увеличить оброк. Неизвестно, когда теперь приедут ордынцы, но староста собирался десятину и в этом году собирать и выколачивать. Власти у него больше стало.

Поэтому Ермолаев рассчитывал пока справиться с помощью Сашки. Можно было попросить у кого-то лошадь на денек, хотя бы самые неудобные участки вспахать, но после прошлогоднего конфликта у Ивана Ивановича оставались напряженные отношения с односельчанами, у него были к ним свои счеты, у тех к нему – свои. Просить, унижаться и нарваться на отказ Ермолаев не захотел, вот и пришлось Сашке почти сразу включаться в работу. Сначала он с непривычки сильно уставал. Болела спина, на руках появились кровавые пузыри. Но постепенно втянулся, что-то объяснил Иван Иванович, до чего-то сам дотумкал. Воткнуть лопату в землю под нужным углом, помогая себе ногой, не слишком глубоко, но и не очень мелко. Используя черенок, как рычаг, перевернуть ком земли, острием разбить его. Выбрать, если попадутся, корни многолетних сорняков и бросить их в ведро. Удивительно было Сашке, что даже в такой примитивной, как он думал, работе, есть свои приемы, секреты. Выращивали разные культуры, даже рожь, табак и сахарную свеклу, но в основном картошку, которую называли «родимая». Земля была хорошая, не глинистая, как у них в Прокопе. Очень часто встречались дождевые черви. Ермолаев с гордостью говорил, что чем больше червей – тем лучше, плодородней земля. По свежевскопанной полосе за ними ходили большие черные птицы, им тоже нравилось, что червей много.

Иногда нет-нет да и посещала его мысль – найти бы клад. Тайник. Но в земле не было даже мусора. Младший помнил, как в детстве нашел в земле на огороде непонятно как попавший туда разбитый мобильный телефон и бесполезные пятирублевые монеты. Было интересно думать, как полвека назад кто-то мог уронить эти вещи, и почва постепенно скрыла их. Но здесь земля была уже на много раз перекопана.

По вечерам, после полевых работ, хватало работы по дому. Натаскать воды из колодца, почистить в курятнике, насыпать курам корм, помочь хозяину на мыловарне, наколоть дров… Зато у Саши теперь не оставалось времени порефлексировать, голова была ясная, настроение ровное. По поселку Данилов особо не шлялся, иногда помогал «старику» отвезти что-нибудь на ярмарку… которая была в двух шагах.

Ангар, в котором она располагалась, предназначался раньше для тракторов или чего-то подобного. Но у Орловки все же имелся собственный самолет. Хотя никакого аэропорта тут, понятное дело, не было никогда.

Вторая после ярмарки достопримечательность деревни находилась на дальней окраине в поле. И ему не показалось в первый день, что там что-то блестит: это был упавший, даже почти севший большой самолет.

Старожилы рассказывали: когда люки вскрыли, «они там все сидели как живые». Младший видел самолеты чаще всего на картинках и в фильмах. Хотя у них был аэропорт между Прокопой и Новокузнецком, но этот самолет оказался больше, чем те, которые стояли там на вечном приколе.

Огромный, все еще красивый, несмотря на прошедшие полвека. На боку надпись – Boeing. Нынешние дети думали, что «Боинг» означает любой боевой самолет. Но этот явно был гражданский. Внутри, похоже, случилось возгорание, виднелись черные следы и вспучившаяся краска. Но до топлива огонь не добрался… иначе, если верить кино, самолет бы разнесло к чертям. А когда деревенские, притащив длинную лестницу, смогли как-то вскрыть люк и попасть внутрь, пламя уже давно погасло без доступа воздуха. Спасать там было некого.

Вот такая история.

Местные растащили все вещи, кресла вынули, обивку сняли. Не додумались только, как можно использовать дюраль, а может, не смогли отодрать. В честь самолета называлось местное питейное заведение: бар «Летчик».

Место это Саше сразу не понравилось, он даже не попытался зайти внутрь маленького прокуренного павильона с пластмассовыми столами и стульями. Через окно можно было увидеть немного того, что творилось внутри. Ему хватило.

Учитывая торную дорогу, тут бывали подозрительные типы из разных мест, приезжавшие с товарами. Вели себя они иногда вызывающе. Саша видел этих «сбитых летчиков» в спецовках, штормовках, потертом разномастном камуфляже, выписывающих виражи, восьмерки и другие фигуры пилотажа, направляясь из пивной в покосившийся деревянный «клозет».

Местные обычно выпивали дома и сюда особо не заглядывали. А некоторые вообще не употребляли.

Ермолаев-старший полным трезвенником не был.

По воскресеньям приходили сыновья, и большая семья собиралась за общим столом. Выпивали браги, много ели и вели неспешные разговоры. Не молились. Старый Ермолаев, похоже, в отличие от жены, был не столько верующим, сколько суеверным. Примет знал кучу. С его слов, веровал одновременно в Иисуса, Аллаха и всех богов, какие есть. Потому что всё это «бог единый». Но на самом деле верил, скорее, только в себя и в тех, кто ему родная кровь.

Над входной дверью в сенях висел прибитый им очень давно череп козы, «удачу приносящий». Видимо, он символизировал плодородие или силу. Только вряд ли принес удачу козе. Кто-то из Ермолаевых сыновей рассказал Саше, что козу убило упавшим с небес самолетом. Поэтому, мол, она жертва той самой Войны. Хранительница. «За грехи наши…». Впрочем, верить в такое надо было с оглядкой: не разыгрывают ли простачка?

Обсуждали виды на урожай, сенокос, скотину. Необычно холодное начало лета, которое считали чем-то вроде расплаты за феноменально теплое начало зимы. Родившихся детей и умерших стариков. И наоборот: умерших детей в поселке и тех, кто состарился и стал совсем плох в свои пятьдесят пять. Стариками не рождались, конечно, но становились рано. И дети в селе умирали часто. Хотя рождались чаще.

Пару раз зашел разговор и про ордынцев.

– А наш-то суровый, – заговорил старший брат Денис, обращаясь к Сашке – Слыхал, как наказал жителей Клюквенного?

Не сразу до Сашки дошло, что «наш» – это Виктор Иванов.

Последовал рассказ, как в том селе какой-то чудик обстрелял боевой грузовик ордынцев, а остальные сельчане не поторопились его выдать, начали ерепениться… и «сахалинцы» ничего не сделали и уехали. Люди посмеивались. Но вскоре ордынский отряд нагрянул ночью и никто даже за ружья взяться не успел. Всех жителей согнали на площадь перед бывшим зданием поселковой администрации. Их командир выбрал наугад по дворам двенадцать мужиков. Установили огромную винтовку на сошках. Мол, надо проверить пробивную силу. Бойцы плотно связали пленных из непокорной деревни в затылок друг к другу, как сороконожку. Пуля то ли прошила всю дюжину насквозь, то ли остановилась в одиннадцатом человеке. Но последний, мол, тоже умер. От ужаса. Остальных угнали куда-то и больше никто их не видел. А от деревни осталось только пепелище, посреди которого двенадцать трупов еще долго стояли, насаженные на железные арматуры.

Орловцы внимали со страхом этой истории, которая, похоже, пересказывалась частенько. Но к ужасу примешивалась некоторая доля того, что Сашке показалось… уважением. Вот, мол, какой Его превосходительство Уполномоченный – орел! Жестоко карает. Повелел «страхом смирять непокорных». А командиры − только исполнители его воли. К тому же у Орловки с Клюквенным был давний конфликт. Может, поэтому особо их и не жалели.

Еще рассказывали Сашке про хашар. Это когда деревенских рекрутов, набранных принудительно, «сахалинцы» отправляют в первых рядах штурмовать окопавшийся и стоявший насмерть город. Но тут, на Урале, такое, мол, почти не применяли. Добровольцев с запасом хватало, а непокорных городов особо и не было.

Еще как легенду рассказывали, что где-то на «югах» ордынцы штурмовали укрепленное село и не могли взять. И тогда они подвезли настоящий танк. Конечно, защитники тут же оружие побросали и выкинули белый флаг из старой простыни. Такая силища, куда против нее?

А Саша в это время думал, что люди, которые не боятся стрелять в СЧП, все-таки есть. Даже если это – последнее, что они сделали в жизни. Впрочем, сам Александр не встречал этих непокорных. Только слышал о них как о психах, отщепенцах и бандитах.

Здесь же все были смиренны, даже те, кто бузили тихонько за закрытой дверью, как сам Ермолаев. Иногда поругивали ордынских бойцов и воевод за самоуправство, к которому Виктор, конечно, отношения, кассации, не имел.

До Орловки власть СЧП в полной мере не дошла только потому, что «сахалинцы» сами пока этого не захотели или не успели. А может, издержки, затраты на полноценную эксплуатацию, не покрывались тем, что можно было с местного населения собрать.

Снова Младший поразился, как люди умеют повторять друг за другом одно и тоже. Будто встроенный синхронизатор в них есть. И если бы он стал возражать и спорить, те, забыв разногласия, выступили бы единым фронтом. Как одно целое. Но он, конечно, молчал и налегал на еду.

Выпив (Сашке много и не наливали, остальные опорожняли по стакану-два, не больше), братья громко ругали старосту, чуть тише – каких-то опричников (которых тут не было, но рассказы доходили) и вояк Орды. Ее гнет тут не чувствовался, но слухи доходили из земель к западу от Уральских гор, которые уже назывались протекторатами.

Иногда поминали недобрым словом налог и осуждали то, что в Орде почему-то на особом положении находятся восточные и южные люди, хотя большинство ордынцев – русские. Но никто ни разу не сказал плохо про самого Уполномоченного. Тот был вроде священной коровы.

В один из майских дней Ермолаев отправил Сашку с поручением к своему знакомому, жившему на окраине Усть-Катава. У них были деловые отношения. Мужик, известный травник, готовил целебные настойки от разных хворей, травяные чаи, даже варил косметику для женщин – кремы для лица, бальзамы для волос. Ермолаев брал у него отдушки для своего мыльного производства. Взамен положил в Сашин рюкзак три десятка брусочков мыла. Объяснил − куда идти, что сказать, чего опасаться. Предложил взять велосипед, чтоб сократить время в пути, Но Сашка честно признался, что по разбитым дорогам не проедет.

– Ну ладно, так оно спокойнее. Только ружье не забудь, – заботливо напутствовал своего то ли зятя, то ли работника. Об этом он мог и не напоминать.

Выполнив поручение и возвращаясь домой, Сашка решил немного задержаться в Усть-Катаве, осмотреть хотя бы несколько домов, может, удастся что-нибудь полезное найти.

На фасаде еще можно было прочитать: «Детско-юношеская библиотека»…. Сашка потянул массивную дверь на себя, она легко открылась. Внутри − просторные помещения с бесконечными пустыми стеллажами. Искурили все книги, в печках сожгли в качестве растопки, а что люди не растащили, то мыши изгрызли в труху. Сашка уже хотел уходить, но решил проверить еще одну комнату за неприметной дверью без таблички. Наверно, это была подсобка уборщицы, или комната отдыха ночного сторожа… Диван, письменный стол, шкаф… В шкафу несколько вешалок с бывшей одеждой – пара курток, синий халат, всё почти истлевшее. На нижней полке – куча газет и увесистый сверток, упакованный в коричневую грубую бумагу, перетянутый узкими, но крепкими пластиковыми полосками, сверху − плотный полуэтилен. Нераспакованная пачка книг, чудом уцелевшая. Обрадованный Сашка разодрал упаковку. И покраснел, издав сдавленный смешок. Десять новеньких томиков в синих обложках. «Секс для начинающих». Неужели, даже такие книги были? Полистал, посмотрел забавные картинки. Да, книга именно «про это». Какая своевременная находка. Положил книги в рюкзак. Одну оставит себе, он как раз «начинающий», остальные постарается поменять. Газеты тоже взял. Сухие. И коричневую оберточную бумагу, и пластиковые полоски – все в хозяйстве пригодится. Заодно появилась возможность аккуратно упаковать находку из дома напротив библиотеки.

Это была стопка небольших тарелок (или блюдец? блюдцев? блюдов?), несколько кружек, чайник, все расписанные синими с золотом цветами. Похоже на комплект. Он завернул каждый предмет в газетную бумагу. Удачный день. Сейчас посетит еще парочку зданий и пойдет домой.

Возвращался в приподнятом настроении, несмотря на тяжелый рюкзак. А с велосипеда обиднее всего было бы упасть с таким хрупким грузом.

Предвкушал, как обменяет свою добычу на ярмарке, и у него появится возможность что-то подарить Лене. Представлял, как она удивится и обрадуется, обнимет его и скажет что-нибудь ласковое.

То, что он чувствовал к ней, нельзя было назвать любовью. Саша читал, какая бывает любовь, фильмы видел… Романтические. Но он был бесконечно благодарен ей и за эту передышку в его безумном походе на запад, за ее тепло и ласку, и за то, что пока можно положить свою ненависть на самую дальнюю полку сознания.

Ему подумалось − не слишком ли много в последнее время удачных находок? Мысли плавно потекли в сторону высших сил. Саша в очередной раз подумал, как много значит для некоторых вера. И немудрено. Он их понимал. Но понимают ли эти люди, что тянутся к неведомому не по доброй воле… Не ради познания истины… Они просто хотят помощи. Ведь мир вокруг совсем не добрый. Но создал-то его Тот Самый. Получается замкнутый круг. Был бы мир добрее, жили бы люди вечно (или очень долго), не болея и не испытывая ни в чем нужды – многие бы задумались о том, что находится за гранью?

Когда судьба брала за жабры, Сашка и сам не стеснялся просить невидимого Творца о пряниках и поблажках. Но как только отпускало, посмеивался над этими детскими порывами. А людей, которые верили бы иначе, верили, когда им хорошо, и ни о чем не просили, он почти не встречал. Вот такие сложные у него были отношения с религией. Впрочем, его бабушка тоже вроде бы и бога признавала, и шаманизмом своим увлекалась.

Обратный путь показался очень коротким. Содержимое рюкзака Саша не стал показывать Лене. Решил, пусть будет сюрприз. Книгу буквально проглотил за пару ночей, благо, никто не считал, сколько он расходует свечек. Саша, конечно, многое знал об отношениях между мужчиной и женщиной. Но знания эти были теоретические, полученные от уличных приятелей. Которые, хоть и напускали на себя ореол знатоков, скорее всего, тоже были «теоретиками». Потому что в шестнадцать женили редко. И потому что была строгость нравов. Не то что раньше… Впрочем, Саша в чем-то довоенным людям завидовал.

Младший думал, что если «это» − основной инстинкт, то и учиться «этому» не нужно, все в свое время получится само. Ведь не учат ребенка дышать и глотать… Но, перейдя от теории к практике, он понял, как жестоко ошибался. Хорошо, что Лена не смеялась над его неопытностью, наоборот, она оказалась мудрой и терпеливой учительницей. Знания, почерпнутые в учебнике с пометкой 16+, пришлись очень кстати. Саша стал увереннее в себе, и результат почувствовали они оба.

Над подарком для Лены долго ломать голову не стал. Он рассудил так: никаких украшений она не носит, так что бусы или сережки отпадают. Помадой не пользуется. В одежде у нее недостатка нет. Книг не читает. От дедушки Саша слышал, что раньше женщинам дарили цветы и это был всегда желанный и дорогой подарок. Но ему это казалось странным. Разве не лучше цветам на клумбе, чем в вазе или букете? Вот и пусть растут. А купить решил что-то вкусное, но редкое и экзотическое. То, чего не достанешь в этих краях.

В ближайшее воскресенье Саше удалось выменять два блюдца, две чашки и книгу на кулек «греческих» орехов, сладкие сухофрукты разных видов и небольшое количество арахиса в сахаре. Сам он такое не пробовал никогда, в Сибири это не растет.

Смугловатый торговец, глаза которого казались прищуренными, показал Саше, как освободить похожую на мозг серединку грецкого ореха от скорлупы. И на его глазах съел, приговаривая, какое это вкусное и полезное лакомство. Привез он всю эту экзотику из Уфы, но туда она попала из еще более дальних краев. И снова Младший подумал, насколько огромен мир. Орехи могли пережить дорогу с караваном. А вот свежие фрукты далеко не возили. Только высушенные.

Вечером, когда Лена, усыпив детей, пришла в его комнату, Саша вручил ей кулек. С любопытством заглянув в него, Лена даже вскрикнула.

– С ума сошел? Сколько ты отдал за это баловство?

Но потом опомнилась, поцеловала крепко, прошептала:

– Добытчик ты мой... Это в каких краях они растут?

– Где-то на юге.

Младший, если честно, и сам не знал.

Потраченных средств было не жаль. Да, посуду можно было поменять на что-то более нужное. Но ему было приятно делать приятное. И он понял, что это вознаграждается.

И вот в таком странном статусе он жил. То ли любовник, то ли помощник. Приживальщик.

Мелкота, которую Александр слегка стеснялся, сначала смотрела на него настороженно. Но быстро привыкла. Детишки воспринимали его присутствие как должное. Отца они, похоже, не помнили. Когда Лена просила присмотреть за ними, Саша просто следил, чтобы не убились, не сломали чего, к дисциплине же приучать их даже не пытался (ха-ха).

Старый Ермолаев с женой в их жизнь не вмешивались. Но ясно было, что все тут происходящее творится с санкции хозяина и патриарха рода.

Сашины с Леной странные отношения не мужа и не жены были достаточно ровные. Она никогда его не пилила и относилась со своеобразной нежностью. Следила, чтобы не был голодным, за столом подкладывала вкусные кусочки, чинила его одежду, лечила, когда он натер мозоли лопатой и мазала ноющую поясницу какой-то остро пахнувшей мазью, от которой становилось легче. Но Данилов сомневался, что нужен из-за чувства, нахлынувшего на молодую вдову, двадцатилетнюю мать семейства, а не чтобы помогал сарай чинить, дрова колоть, печку топить, за козами и курами ухаживать. Ему казалось, что в каком-то смысле он здесь на тех же правах, что и живность. Диковинная зверюшка. И совсем немного – нужен, чтобы заполнить эмоциональную пустоту. Которая есть у всех. Не только у сложных и особенных.

Лена была, как и все здесь, простой и близкой к природе. Знала буквы, могла прочитать несложные слова на банках и вывесках, едва ли сумела бы написать предложение длиннее десяти слов. Но в жизни ей это вряд ли хоть раз пригодилось. В плане знаний о мире, вселенной, прошлом – была ребенком, и иногда казалось, что не он младше, а она. Зато Лена знала много вещей, которые были для него открытием. Бытовых, хозяйственных. Телесных.

И за детьми ухаживала, как вполне взрослая. Младшая крохотная девочка, родившаяся, раньше срока, немного отставала в развитии и до сих пор была очень маленькая, она только недавно начала ходить. А еще были два мальчика-близнеца четырех лет. К счастью − раздельные, хотя часто они катались таким клубком, что можно было принять их за сросшихся. Вот и все, что осталось от мужа, который «спился и помер». Да, в Орловке легко купить самогон. Издержки ярмарки и торговых путей. Иногда в воскресенье можно было увидеть, как по улицам шарахается нетрезвая голытьба и босота. А иногда и отдельные почтенные жители. Впрочем, по будням было тихо.

У покойного мужа было диковинное имя Иннокентий, которое Лена сокращала до Кеши, и он был старше ее лет на десять. Но тоже еще молодой, если подумать. Был.

Александр пытался понять, отчего тот отправился в лучший мир. Конечно, не от любвеобильности жены. Та, в общем-то, не была темпераментной. Иногда на нее накатывало, и, похоже, Саша удачно оказался под рукой в такой момент. Но чаще, даже если желание и появлялось, после трудного дня сил не оставалось ни на что, кроме коротких ласк, а потом они проваливались в сон… И не от тяжелой работы. Это ему, Сашке, трудно втягиваться в крестьянский быт, все-таки он рос почти как мажор, а этот Кеша с детства так жил, воспринимал это как норму, а не как каторгу.

Так отчего же спился Иннокентий как-его-там-ович? Можно, конечно, подумать, что изначально был с гнильцой, а «зеленый змий» просто удачно подвернулся.

Но иногда Младшему казалось, что, когда вокруг все пищат, хотят есть, болеют, бегают, шумят, дерутся, когда нет угла, где можно спрятаться от обязанностей и проблем, побыть наедине с собой – как тут не стать пьяницей и не отбросить, подобно ермолаевскому мерину, копыта? Возможно, Иннокентий был не хамло-буян, а тоже тихий… как его там… интровертор.

Конечно, есть люди, которые могут спокойно переносить все тяготы семейной жизни. Их большинство. Но Саша не был уверен, что сам он из таких. Наверное, чувства между мужчиной и женщиной затем и придуманы, чтобы быть анестезией и подсластителем для рутины. У него это чувство тоже было, но к другой. И умерло вместе с ней.

Дети Лены казались Саше птенцами с разинутыми клювиками, которые постоянно требуют, чтобы туда положили червячка. Еще были козы в сарае и куры в курятнике. И даже рыжий наглый кот, который ловил мышей, птиц, змей и пауков (то есть, прекрасно мог обходиться подножным кормом), быстро сообразил, что Чужой Человек – в глубине души добрый и из него можно вить веревки. Если хозяйка запросто дает пинка за мяуканье, а дети стараются затискать «кису» до полусмерти, то у чужака можно выпрашивать еду безнаказанно. И человек поделится своей порцией. Даже животное понимало психологию. А уж дети и подавно. Поняли, что пришельца-приживальщика бояться не надо. Хорошо еще, что пакостить пока могли только мелко. С более старшими было бы совсем худо.

Все три малыша были беленькие и чуть курносые, как их мама. А больше ничего он в их внешности не запомнил и ничего к ним не чувствовал. Просто принимал, что они есть. И старался не раздражаться на то, что они задают вопросы и дергают за край одежды. Лишь бы не связывали его шнурки, не разрисовывали его блокнот (приходилось прятать) и не дрались между собой. Драки обычно заканчивались ревом на весь дом. При Лене они вели себя прилично. И ведь еще повезло, что болели редко и не тяжело, лето на дворе. На небольшие хвори взрослые особого внимания не обращали. Серьезные болезни женщина называла одним словом: «вешалка», но при Саше их не случалось.

Вроде они были даже милые… когда спали. Как игрушки. Или зверюшки. Но он пока явно не готов к тому, чтобы самому обзавестись такими «цветами жизни». Как ни постыдно признавать свою слабость, но это потруднее, чем с Ордой воевать.

Жена – можно же называть ее так? – постоянно в трудах и заботах. Огород, дом, живность, мелкие… Саша ни разу не видел, чтобы Лена просто посидела. Если садилась – то с вязанием в руках. И сама крутится по хозяйству, и мужу не дает расслабиться. Но хотя бы не пилит.

А хозяйство… это не та работа, которую можно выполнить. Она не заканчивается и не освобождает тебя все двадцать четыре часа в сутки. Потому что, даже когда ты спишь, она есть, она копится. Это та самая энтропия, о которой дед рассуждал.

– Ты что, дурачок? – говорила Лена. – Козу надо доить, огород копать, у мелкого опять живот болит, забор вон заваливается, крыша курятника протекает, яму надо чистить, мыло варить, какие чувства? Ты книжек перечитал, Санька. Постель есть… когда силы остаются… Чтобы не тронуться. А чувства… это выдумки. Ты еще скажи про принцесс и драконов. Была у меня в детстве книжка, очень я любила картинки в ней рассматривать. Представляла, что вырасту, стану принцессой, и приедет за мной принц… А приехал Кеша… Какие темные, блин, повелители? Какие нафиг мутанты и бандиты? Тут и без них зашиваешься. Стирка, уборка, пеленки. Раньше, наверное, было проще. Электричество, стиралки, полифабрикаты какие-то. Памперсы. Из чего их делали-то, не знаешь?

Он пожимал плечами. Вроде из полимеров каких-то хитрых. Да уж, эта технология посложнее ядерного реактора, и не менее важная. Жаль, что утеряна.

Хорошо еще, что ребенка у них не случилось. Они были осторожны, хотя и не очень. Может, Лена их не могла больше иметь… Потому что ее соседки рожали по пять-шесть, как конвейер. Стоило им подумать о ребенке, как он появлялся.

Про то, что какие-то проблемы по этой части могут быть и у него, Младший даже не задумывался.

Но решил, что ушел бы все равно, разве что чувство вины было бы сильнее. Потому что никому ничего не обещал и потому что у него важная-важная цель.

Вернее, это он всё еще так считал – что оставил Заринск и продолжил путь один не просто так. Что у него − миссия. Что он − мститель, хоть и не в маске, а в противогазе или респираторе. Дурачок.

Потом не раз и не два он подумает, что Цель была удобным оправданием.

Елену обвинять не в чем. Она пыталась его привязать к себе, как умела. Ей требовалась пара мужских рук в хозяйстве. Саша уже научился простому правилу – всегда предполагать наличие у людей корыстных мотивов. Но здесь эксплуатация была довольно безобидной. А «корысть» – общей. Это было лучшее, что он пока видел, после того, как его жизнь сломалась.

Много позже, в других краях, лежа на жесткой многоярусной койке, Александр будет вспоминать эти дни, слушая пьяный бред товарищей по казарме. Те раздобыли спирт и теперь просвещали какого-то новичка, совсем зеленого парня. В месте, где женщины недоступны по определению, мужчины все равно базарили о бабах.

Саше эти уроки уже были не нужны. И он думал о другом. О своих планах и их реализации. Он тогда был как никогда близок к цели. К человеку, которого называют Уполномоченный.

«Мужику хватает увидеть что-то похожее на самку, чтобы захотеть. Если он нормальный мужик, мля, а не чмо. А вот завести среднюю бабу сложнее, чем реактор ледокола Страшнознаменного Северного Флота, пацан», – гнусавил голос рядом. Мешая Младшему обдумывать план.

«Еще поди, добейся этого. Тут, салага, мастером надо быть! А в основном девки просто притворяются. Да так качественно, что мужики проживают жизню в блаженном неведении. Считая, что доставляют своим женщинам невиданное блаженство за секунды и без усилий».

Слова, может, были чуть попроще, но смысл такой. Ему оставалось радоваться, что с этой фигней старшие лезут не к нему.

«Есть, конечно, такие, – продолжал вещать казарменный мудрец, – которые разогреваются быстро и хотят часто. Но это − как приз в лотерею. Это, типа, мутация, как лишняя голова. И такие бабы только всяким альфа-вожакам достаются, салага».

Так вот, Лена была не из таких. Хотя она старательно притворялась, что ей приятно не только в душевном смысле. А Младший пытался внушить себе, что любит не только в физическом. Но, конечно, никаким вздохам не верил. Это и есть взросление. Конец детства. С этого момента надо было считать себя не мальчиком, а мужчиной. И не важно, что в голове ничего не изменилось.

Любила ли она его? Смотря что понимать под словом «любовь».

«Здесь все просто, – вдруг из бездны памяти всплыли слова деда, – если у тебя с рождения нужные феромоны и экстерьер, можешь ходить пьяным с гитарой, рассказывать пошлые шутки из анекдоты-точка-сру, лапать ее за попу. А если неправильные… безнадега. Будешь вести себя как джентльмен и рыцарь и не то, что стихи, а целый роман ей посвятишь – и ничего, кроме снисходительной улыбки и предложения быть лучшими друзьями не получишь. А если добьешься каким-то диким чудом, то всю жизнь до гробовой доски будешь слушать, что ты − не тот и не такой. Вот так оно обстоит, внучок, в этом дивном мире. Про это есть хорошая цитата у писателя Довлатова. А вообще, возвышенные чувства выдумали не так давно. Не больше тысячи лет назад. Посмотри на природу. Где ты их там видишь? Но я думаю, любовь – не какую угодно, а между полами, воспетую поэтами – жутко переоценивают. Проскочит искра или нет? Если это зависит от формы тела, антропометрических показателей, тембра голоса, запаха, походки… а не от его или ее души, поступков, интеллекта, то где здесь величие? Где человечность? Но мы не должны обижаться. Ведь мы такая же часть природы».

Саша не был уверен в правоте дедовых слов. Сложно это все… Сам он был далеко не так глубок. И слава богу.

Так они и жили с Леной. Как звери земные.

Младший не хотел сложных чувств, но хотел тепла, не только физического. То внутри, что заледенело, почти оттаяло. Может, останься он дольше, растаяло бы совсем. Но этого допускать было нельзя. Иначе уже не захочется идти дальше. Иначе забудется План.

Засыпая рядом с ней или один, Данилов обдумывал свое открытие. Что есть только это. То, что можно потрогать, сжать, обнять. И этого он себя лишает. Одержимый своим походом. Планом. Сам выбрал холод дороги, которая рано или поздно приведет его к людям, с которыми лучше не встречаться.

*****

Много раз уже Саша порывался уйти, но долг платежом красен, и обещания надо выполнять. А он обещал, что за гостеприимство отплатит, отработает. Да и после долгой пешей дороги, после жуткого истощения, он уже настроился на то, что поедет с караваном.

Была еще одна причина, почему он не хотел идти через степные края на своих двоих. Если от волков или собак можно закрыться в машине… да и избегали они вооруженных (для этого пастухи-бедняки и дети часто носили за спиной деревянные муляжи ружей), то от конных людей на голой, как стол, равнине никуда не спрячешься. А именно так он представлял себе степь. Волки степные, как говорят, более мелкие. Но все равно у собак они конкуренцию обычно выигрывают, и те обитают только на границе людских поселений, пополняясь убежавшими барбосами, которые скрещиваются и с «дикарями»… да и с волками тоже. Но все равно люди опаснее многократно.

В один из дней Данилов понял, что ему очень нужен отдых. Нет, не лежание на диване. А то, что поможет привести в порядок мысли. План созрел у Саши давно.

В воскресенье парень хорошо поработал на рынке, продавая мыло. Он научился быть расторопным, научился торговать. Хотя иногда допускал ошибки в расчетах. Но его не наказывали.

И вот в понедельник он почувствовал за собой моральное право погулять и проветриться. Ермолаев разрешил, хоть и со скрипом. Саша решил подняться на одну из гор к северу от Усть-Катава. Ему давно уже очень хотелось побыть одному, но никак не удавалось. Постоянно рядом была или Лена или кто-то из малышей, а вечером иногда приходили ее братья. И даже ночью слышно было, как кашляет «тесть», или заплачет вдруг маленькая, а «теща» ее успокаивает. На Сашу давил груз мелких и вроде бы нетяжелых обязанностей, складывающихся в одну выматывающую рутину, которая начиналась ранним утром и прекращалась только перед самым сном.

Никто не обижал чужака. Наоборот, он питался за общим столом. Даже «теща» никогда его не шпыняла, как вроде бы полагается по традиции, а наоборот − старалась подкормить, что ему было крайне неудобно.

Ермолаев стал намекать, что присмотрел крепкую избу неподалеку, с большим огородом, которая брошена стоит, так как умерли хозяева от «горячки». И если всей семьей ремонт сделать, то молодые могут переехать хоть сейчас. Хотя он не настаивал – говорил, что и в большом доме можно жить, вместе.

Тут, несмотря на торговый характер поселения, общинный уклад был жив, как и в большинстве деревень. И все, даже единоличники, в него встроены. Плюсов в этом много. Если что нужно построить, помогут (но и от тебя ждут того же). И с голоду не дадут помереть, и если ребенок вдруг сиротой останется – поднимут. Другая сторона этой помощи – в том, что нельзя выделяться и идти супротив мнения большинства.

Но предложение Ивана Ивановича привело Сашу в замешательство.

Первые недели в Орловке (как и во время робинзонады) он был как под дамокловым мечом. Помнил слова доктора, что болезнь может быть куда серьезнее и тогда она вернется. Но пронесло. Теперь уже ясно, что радиоактивная зараза ушла окончательно. Младший понял, что полностью окреп, что будет жить. Поэтому нельзя больше подыскивать оправданий для бездействия. Он никогда не забывал про деда, про сестру и про то, ради чего оставил дом.

Саша не хотел кого-то расстраивать, но хотел найти выход из этой ситуации. Поэтому и надо было побыть одному, пройтись и подумать.

Ему никто не запрещал гулять… иногда, но еще меньше вопросов будет, если назвать вескую причину, а в это время года придумать ее было трудно. Собирать ягоды – вроде как не мужское дело, в лекарственных растениях он не понимал, для грибов еще слишком рано. Тогда Сашка, не мудрствуя лукаво, выдал, что может поискать запчасти. Мол, знает одно место. А детали всегда в цене. Деталями или просто «частями» звали не какие-то микросхемы из сложной техники, которые никуда не воткнешь, а те изделия из металла, которым могут найтись разные применения: от шурупов до проволоки и полос стали. Особенно ценился хороший высококачественный металл без ржавчины.

Но, конечно, это была всего лишь отмазка.

Первой мыслью было сходить в пещеру. Где-то тут, он слышал, начинались огромные и разветвленные пещеры. В Орловке ходила легенда, что в одной из них есть вход в правительственный бункер. Как в Ямантау. Что они могут быть связаны в систему подземных коммуникаций. А вдруг там сокровища?

«Это Урал. Кто смел – тот и украл, – говорил Ермолаев, – В этой земле столько тайн, что и за сто лет не отроешь и не откроешь. Убежища, бункера, схроны, подземелья… чего только нету! Только людей нормальных. Шучу. Это не мы такие, это жизнь такая».

Но Саша в эти басни слабо верил, да еще и знал, что немного страдает клаустрофобией, поэтому идею исследовать подземелья быстро отмёл. Скорее всего, это байки. Из того, что читал про убежища, он знал: их не строили в природных пещерах.

Поэтому парень решил просто прогуляться на одну из заранее примеченных гор, которая не казалась сложной для восхождения. А детали… было одно место рядом с Усть-Катавом, где Сашка сделал небольшой тайник. Вот его и распотрошит, чтобы оправдать потраченное время.

Главной для него была сама прогулка. К тому же шанс встретить людей у горы и на ней был даже не минимальный, а нулевой. Он не сомневался, что сможет на нее взойти.

Вскоре Младший уже поднимался по некрутому склону, по разноцветному ковру из трав и цветов, по большей части невзрачных, но милых. Он жалел, что не знает их названий.

Даже запах здесь был совсем не тот, как там, где жили люди. Дышалось легко.

Он задумался: понравилось бы тут Лене, если б она смогла сбросить груз дел? Ведь у него даже мысли не возникло ее пригласить. И решил для себя, что нет, не понравилось бы. Ей это показалось бы скучным.

Потом начали попадаться деревья, иногда – одиночные, иногда – группами, а то и целыми рощами. Время от времени путь преграждали нагромождения старых стволов. Пробираться было трудно. Хорошо еще, что насекомых не очень много. Все-таки не тайга. Но какие-то членистоногие твари звенели и стрекотали в воздухе, а иногда норовили укусить или залететь в глаза, нос и рот. Наверное, и змеи тут могли водиться. Их вообще-то и внизу хватало, но Младший таких тварей не сильно боялся. Вокруг Прокопы обитало не меньше, включая гадюк, он в детстве иной раз сталкивался чуть ли не нос к носу. А ботинки у него крепкие, не прокусят. Те самые, в которых он вышел из Прокопы, подарок сестры, Женьки.

Отец, нашедший как-то время, рассказывал Сашке, что настоящая тайга отличается от тех лесков, которые выросли на месте бывшего обитания людей. И если со стороны разницы почти не видно, то внутри девственный лес куда менее гостеприимен.

«Понадобится несколько сотен лет, чтобы на месте городов появилась такая же глушь».

Это уже говорил дед.

Тайга, где никогда не бывал человек, представляет собой хаос, через который трудно продраться, не наколовшись, не подвернув ногу. Сашка заходил один раз в такую тайгу с отцом в Кузбассе, возле Таштагола. Андрей Данилов попытался сделать из него охотника и следопыта. Не вышло. Стоило немного углубиться в настоящий дикий лес, как Сашка почувствовал жуткий дискомфорт. Просто уверенность, что они заблудятся, что выйти невозможно, что их съедят волки, а мелкие звери обглодают кости. Отцу он тогда ничего не сказал и терпел весь поход.

Ни разу за время пути через Сибирь и Урал он и близко не подходил к крупным лесным массивам. Поэтому сейчас, приближаясь к вершине, еще и преодолевал старую боязнь. Одним страхом будет меньше.

А наверху было уже более свободно. Макушка горы оказалась каменная, покрытая россыпями валунов. Среди них были пятна мха и травы да редкие и чахлые ели и березки, кривые и уродливые.

И здесь он нашел старую почти истлевшую палатку, но в ней не было ничего, кроме помятой алюминиевой посуды, закопченного котелка и дырявого спального мешка, почти истлевшего. Кто-то поднимался сюда безумно давно. Может, до Войны. А может, вскоре после ее начала.

А потом что? Спустился вниз по той же тропинке? Нашел склон покруче и сбросился?

Не узнать. Ни знака, ни послания.

Увиденное показалось ему символичным. Вот так и в обществе людей. В больших городах и империях. Многие хотят, но мало кто забирается на вершину. Расталкивают других, калечат и уродуют себя. И в итоге кто-то один добирается. Но становится иссушенным, сгоревшим изнутри. И даже не надо молнии. Сам сгинет на своей вершине.

Воздух здесь странный, вроде дышалось легко, но он будто не насыщал полностью. Хотя был свежий, приятный на вкус. Поэтому Сашка через полчаса начал спуск. Но на душе стало хорошо-хорошо, будто восполнился какой-то резерв, потраченный за время жизни среди чужих людей, когда ни на минуту нельзя уединиться. Хорошо!

Успел полюбоваться видом горизонта с высоты. Оно того стоило. Ему даже показалось, что разглядел: тут − Европа, а тут − Азия. Одно другого не лучше, но иное. Саша попытался зарисовать пейзаж, но ничего не получилось. Руки замерзли. После такого небольшого отдыха для души можно снова возвращаться к делам. Но он чувствовал, что его передышка заканчивается.

«Эти горы были здесь миллионы лет и еще долго будут, когда тебя не станет. У них есть вечность. А ты человек, и у тебя мало времени. Тебе нужно идти».

Он пошел вниз вдоль каменистой осыпи. Здесь будто каменная река спускалась со склона: настоящая дорога из мелких и средних валунов, идущая в долину. Саша не был силен в геологии и не знал, как называется такое образование. Возможно, эта «река» действительно текла. По сантиметру в год. Тысячи, сотни тысяч лет. Вот и напоминание о времени, о вселенной и человеческой жизни.