В конце января, когда, как по щелчку небесного переключателя, начались крещенские морозы, Александр остановился в нежилой деревне под названием Лозовая, к северу от шоссе и от опустевшего города со странным названием Юрюзань. Рядом не было ничего интересного, вокруг простирались холмы, поросшие низеньким леском. Деревья поглотили несколько соседних деревень и какие-то корпуса, похожие на завод или колхозную ферму. Он туда не совался.

В мертвых деревнях трудно найти неразвалившийся дом, но он разыскал несколько на выбор. Энтропия могуча, однако не всесильна. Поразительно, что все хорошо сохранившиеся избушки были даже не из кирпича, а из потемневшего, твердого, как железо дерева. На совесть строили.

Хотя крыши провалились почти у всех. Стропила, видимо, подгнивали, и рано или поздно кровля обрушивалась под массой мокрого снега и собственной тяжестью. Полвека без ухода – большой срок даже для таких срубов, строившихся, чтобы быть практически частью природы.

Первым делом он смотрел печи, дымоходы. Крышу еще можно подлатать, но печь заново он не соберет. В походе он не раз останавливался в маленьких домах и использовал печки. Половина дыма почти всегда шла в комнату. Приходилось часто проветривать, что сильно снижало эффект от его усилий. А иногда и вовсе случалось обогреваться костром. Но сейчас он искал не пристанище на один день, а полноценное жилье, хоть и временное.

И если подгнили нижние венцы сруба (все эти термины он знал, потому что слушал разговоры взрослых), то дом может даже рухнуть на голову. Надо было смотреть все на предмет гнили и следов плесени. Хотя сейчас в морозы вся плесень сдохла, и даже гнилое дерево на ощупь твердое. Сложно определить, но можно – поковыряешь, оно крошится.

Во многие дома опасно заходить – пол был «живой» и мог разойтись даже под его весом. Не хватало еще улететь в подпол и ноги переломать. Но это были азы безопасности, этому учили детей в Прокопе лет с четырех-пяти – в брошенные дома не заходить и даже рядом с крышей не стоять, чтобы не придавило чем-нибудь. Это относилось и к большим домам и к маленьким. А уж если зашел – смотреть под ноги, прислушиваться к посторонним звукам, опасаться лестниц и потолков. Но, конечно, правила нарушались. И большими, и маленькими.

Сашино внимание привлек домик, ненамного больше, чем некоторые бани. Три окна. Никакого декора, вроде резных наличников. И современных материалов не заметно. Все старинное, корявое, кондовое, но на вид прочное. Почему-то вспомнилась Избушка на курьих ножках – фундамент как раз был высокий. Если бы не столб, на котором явно раньше были натянуты провода (он лежал частично под снегом), можно было подумать, что домик этот из былинных времен. Зато крыша не провалилась, хотя от листов шифера остались только отдельные куски. «Двускатная», вспомнил он определение. Но вроде они тут все такие.

И труба стояла. Если бы не окна без стекол, можно было подумать, что в доме живут. Правда, вблизи эта иллюзия разрушалась. Конечно, и здесь энтропия хорошо покуролесила.

От забора, огорода и построек во дворе не осталось почти ничего. Младший даже не пытался найти избу с целым забором, он давно понял, что это пустые мечты. Деревянные заборы повсюду сгнивали и падали в первую очередь. От них оставались отдельные фрагменты. Здесь, похоже, забор был из металлической сетки. Уцелели столбики, к которым эта сетка когда-то была прикреплена, по ним можно было понять, где границы участка. Останки сарая темнели в снегу, присыпанные почти по самую крышу. Банька еще стоит, хотя тоже едва угадывается среди сугробов. Похоже, лопатой тут придется поработать как следует. Несколько больших лопат из алюминия, выглядящих как самодельные, он собрал по соседним дворам. Сгодятся. Люминий не ржавеет. Хотя ему больше пластиковые по нраву.

Вскоре Саша понял, что лучше места не найдет. К тому же он устал, как собака, замерз, как мышь, а еще кожей чувствовал, что надо найти укрытие до темноты. У этого дома был один серьезный недостаток – сразу за бывшим огородом − густой лес. А где лес, там и звери. Здесь они явно чувствуют себя более вольготно, чем на трассах и в бывших городах. Человеком здесь даже не пахнет.

Однако именно в этом доме он решил прожить зиму.

С волками жить – по-волчьи выть. Но среди людей жить – как два волка выть. А может, и головы не досчитаться. На снегу во дворе Саша заметил несколько цепочек заячьих следов. Больших следов не было видно. Зайцев он не боится, наоборот, еще попытает счастья с ними.

Была еще одна серьезная проблема. Саша понимал, что невероятно мягкая первая половина зимы закончилась и надвигается зима настоящая. Переходы, которые при нуле градусов давались ему легко, при минус пятидесяти доконают его за пару суток. Даже при его врожденной сопротивляемости к холоду, которая явно была связана с отбором, через который они прошли в Зиму.

Он вряд ли дойдет до Орловки при такой погоде. Ему сильно везло весь прошлый месяц, да и предыдущий – холодные периоды случались, но морозы не стояли больше пары-тройки дней. И он принял за должное, то, что было редкой удачей и лотереей. Ударили бы морозы раньше – и до Кургана бы не дошел. Да даже до Омска. Отморозил бы нос, пальцы или сердце бы остановилось.

Дверь открывалась с жутким скрипом, и в первый раз пришлось приложить недюжинное усилие. Надо смазать. Сколько лет сюда не заходили? Не так уж далеко от большой трассы, а вокруг первобытное запустение.

Можно представить, что тут делается летом. Сейчас деревья торчат как палки из двухметровых сугробов, а летом тут, наверное, бурьян выше человеческого роста.

Но летом его здесь не будет. Так или иначе.

Ветер гулял со свистом в сенях, где стояли резиновые галоши и сапоги прежних хозяев, и валялось ведро без дна. Как и в других домах, из оконных проемов намело сугробы, пол покрывал толстый многолетний слой листьев и веток.

Кое-какая мебель жалась по стенам в единственной большой комнате, не разделенной перегородками.

Стол, пара стульев, комод, две кровати. Все или ржавое, или перекошенное, вспученное, скособоченное. Шкафа нет – вместо него − полки, повалившиеся одна на другую. Треснутое зеркало в углу. На полу бельевая веревка с остатками полусгнивших тряпок.

Маленькую кухню отделяла от этого «зала» только большая печка. Там, в углу, еще полки, часть которых тоже упала, и небольшой шкафчик. С трудом открыл его с помощью выдерги, так заржавели петли – но внутри только панцири насекомых, какая-то труха и несколько разномастных тарелок.

На полу кухни среди спрессованных листьев валяются ржавые банки, осколки посуды, кастрюли и кое-какая утварь. Тут же перевернутая бесполезная маленькая электрическая плитка и раковина… значит, в доме имелся водопровод. Примитивный, правда. Ага, вот и труба… дырявая, как решето. Видимо, вода поступала из какой-то емкости. Сейчас, ясное дело, из колодца придется поднимать. Главное, чтобы оттуда она не ушла.

Это он уже проверил, в первую очередь. Слава богу, вода в колодце была. И слой льда не очень толстый, он смог его проломить. Почему-то Саша подумал, что там, в глубине, вода не так заражена.

Ванны и унитаза нет. Удобства – во дворе. Странно было ожидать иного.

Саша надеялся, что, приложив усилия, сможет сделать дом обитаемым.

Кое-как забрался на чердак по хлипкой полусгнившей лестнице. Даже под его невеликим весом перекладины скрипели, хрустели и прогибались, а две и вовсе переломились. Хорошо, что Саша был к этому готов, и ему удалось не свалиться. Перекрытия и стропила были в приличном состоянии. Снега, как он и ожидал, намело довольно много через щели в обрешетке. Надо бы его с чердака скинуть. Но он подумает об этом завтра. А сегодня еще надо проверить дымоход.

Проявляя чудеса ловкости, спустился с чердака и занялся печкой. Поджег растопку – бумагу и куски старого картона, все это он по-хозяйски собирал при любой возможности в городских квартирах, сушил и расходовал всегда очень экономно. Загорелись щепки, потом занялись и дрова. Из трубы пошел дымок. Вроде тяга есть… Значит, дом можно приватизировать. Или арендовать? Не знал Младший таких тонкостей.

Вряд ли кто-то возмутится и обжалует его право пожить здесь. В «признаков» парень не верил.

Щели в печи хорошо бы замазать, но он не представлял, где взять зимой в глуши какой-нибудь материал для этого. Кроме глины ничего в голову не приходило. Опять дефицит знаний. Хотя с виду печурка почти целая. Продержится.

Туалет во дворе развалился, и даже место, где он стоял, невозможно было определить. Но это ерунда. Главное, в яму не провалиться. Там уже все давно перегнило, но не хотелось бы сломать ногу. Может, взять завтра дрын подлиннее и пройтись по участку, поискать, потыкать снег. Обычно сортиры ставили на задворках. Похоже, эта деревня стоит мертвой давно. Когда ее покинул последний житель – только боги знают. Может, немногие уцелевшие коротали долгие зимние вечера еще несколько лет после катастрофы и пытались вырастить скудные урожаи за короткое лето. А может, кто-то из городских беженцев прятался тут или пережидал самые страшные дни Зимы. Но все они сгинули десятки лет назад.

Стекла Саша вставлять не умел, даже если бы и отыскал их в чьем-нибудь сарае. Ничего похожего на пленку тоже не нашлось. Поэтому пришлось заколотить окна наглухо. В комнате стало совсем темно, зато гораздо теплее. Заодно и согрелся от работы.

Но сквозняки в доме все равно остались не слабые.

«Не пойдет. Все тепло будет выдуваться».

Надо законопатить щели между бревнами, они сильно рассохлись. Если на улице минус сорок, хорошо бы в доме нагреть хотя бы до нуля. Он все равно не собирается раздеваться, а спать будет в куртке и штанах в застегнутом мешке. Может, дополнительно соорудит что-то вроде палатки в комнате. Или полог натянет над кроватью.

Первая ночь на новом месте прошла спокойно. Он еще недостаточно окреп после лучевой болезни. Вроде бы сегодня ничего особенного не сделал, но очень устал. Едва растянулся в своем мешке, как тут же провалился в сон. Утром через щели в неплотно пригнанных досках, которыми он вчера забил окна, просочился бледный слабый свет. В комнате уже можно было все рассмотреть. Это, конечно, хорошо, но температура в доме сейчас была примерно, как на улице. Печка давно прогорела и остыла. Саша понял, что вчера за хозяйственными хлопотами так и не поел. Ничего, вот он разберется с самыми неотложными делами, хорошенько протопит в комнате и поест в тепле и в безопасности. А потом можно продолжать работы по благоустройству, но уже без аврала. Поработает – отдохнет. Он никуда пока не торопится.

Сначала заткнул самые крупные щели, хотя на это ушла уйма времени. Потом понял, что холодом тянет и сверху. Потолок не имел никакой обшивки. Надо снова лезть на чердак и положить там какой-нибудь утеплитель.

Он опять начал бродить по соседним участкам, по уцелевшим сараям и гаражам. Все, что могло пригодиться, стаскивал к себе, как суслик в норку. Саша знал, что для утепления перекрытий годится минеральная вата. Но если он обдирал ее откуда-то, она тут же рассыпалась в руках. Еще подошел бы керамзит. Вот только как он выглядит? Можно использовать пенопласт и даже шлак и золу из печки. Конечно, быстро он не доведет все до ума. Постепенно будет делать.

Надо позаботиться и о запасе топлива. Тут должны были топить углем. Он видел во многих дворах постройки, похожие на углярки. Надо покопаться там. А вот дров в деревне сколько хочешь. Но надо найти достаточно сухие, чтобы с их помощью сушить новые партии. Хотя уголь дает тепла куда больше. Но годен ли он еще?

Это хорошо, что сюда не провели газ. А электричество, видимо, стоило дорого, чтобы только им обогреваться. Саша знал, что предки умели делать хорошие электрообогреватели и нагревательные панели, но понятия не имел о тарифах на электроэнергию. Догадывался, что стоило это недешево. Если бы тут стояли эти сложные системы, а не печка, его ждал бы сейчас крупный облом.

Уголь так уголь. Привычно. Хоть крыши этих сараюшек и провалилась, а внутрь нанесло земли, но, если покопаться, можно извлечь годные комки. Они должны гореть. Хоть и хуже, чем только что добытые.

В Прокопе до самого исхода, когда они попытались сбежать из Державы на юг, еще даже не зная, что та уже захвачена, но чувствуя недоброе, иногда копали уголь там, где он выходил почти к поверхности. Это называлось «копанки», хотя слово это придумали не в Кузбассе. Такой уголь горел хорошо. Но старым углем тоже пользовались, хотя ценился он куда меньше.

Закончится топливо в одном сарае – перейдет к другому; благо, санки имеются, не на спине таскать. Он знал, что уголь окисляется на воздухе, а большие кучи, которые лежат на открытом месте, иногда даже самовозгораются. Может, поэтому многие деревни, покинутые людьми, в итоге сгорели. Хотя чаще их губили лесные пожары, а иногда даже молнии. Грозы в первые годы новой эры были очень сильные.

Пока Саша еще очень слаб, пилить, а тем более рубить дрова он не сможет. Легче принести валежник из ближайшего леса. А еще проще собрать всю мебель и жечь в первую очередь ее. Когда окрепнет, сможет рубить сухостой, отдирать полы, деревянную обшивку, рамы.

Но сначала его ждала тягомотная конопатка сруба тряпками, которые Саша тоже насобирал по всей деревне. Теперь пришел черед более мелких щелей. Некоторые куски ветоши были настолько трухлявые, что расползались в руках.

Хоть его и не привлекали в детстве к таким работам, он видел, как это делали взрослые. А вот мхом конопатить так и не научился. Но ветошь годилась лучше.

После того, как окон не осталось, свет придется получать другими способами. Все равно зимой почти всегда на улице темень или буран, да и стекла бы все равно замерзли. Если вдруг понадобится хорошее освещение для кропотливой работы, у него был при себе динамический фонарик, который он разыскал на месте гибели отряда.

Еще в его распоряжении имелась керосиновая лампа-«коптилка». Но горючего к ней оставалось немного.

Хорошо бы научиться жечь лучину. Впрочем, когда печь топится, даже горячие угли из-под печной заслонки дают достаточно света, чтобы ориентироваться. Хотя иногда можно и в темноте посидеть. Настроения читать книжки у него не было.

Младший понял, что рискует вырубиться от усталости. Главное, не задохнуться при этом. Раз нельзя открыть окна, то единственным резервным дымоходом, если дома будет «трэш и угар» – послужит дверь. Впрочем, он собирался беречь тепло, и готов был потерпеть дым.

*****

Тяжело работать на морозе. Руки сильно болели, кожа на них потрескалась и покрылась цыпками, уголь и зола въелись намертво и ничем не отмывались. Тонкие «верхонки» мало помогали от холода, нов толстых рукавицах много не наработаешь.

Наверное, любой из ребятишек Прокопы лучше справился бы с ремонтом, с топкой печи, да и с чисткой снега. Их с детства привлекали к помощи по хозяйству в доме и на огороде, к рыбалке и охоте Сашка тоже никогда от поручений не отлынивал, но родители, а когда не стало мамы и бабушка и дедушкой часто старались его от тяжелых и грязных работ освободить. И этим, как он уже понял, оказали ему медвежью услугу.

Еще по пути сюда Младший начал собирать любые инструменты, которые удавалось найти, вплоть до шпателей. Закончив с тяжелыми работами и наводя порядок, выкидывая крупный мусор, выметая сор метлой, пока в печи ровным пламенем горел уголь (у него получилось с ней подружиться, хоть и не с первого раза), Саша думал о будущем и строил планы.

Конечно, весной, с первой оттепелью, он уйдет отсюда и направится дальше на запад. Надо искать большие поселения. Там будет какая-то миграция жителей, торговля, ремесла. Значит, меньше страха перед чужаками. Он вычитал это в учебнике по истории и в исторических книжках. В большом населенном пункте укрыться можно. А в совсем маленьком никто ему не даст даже передышки. Надо попасть в Орловку. А уже оттуда следовать дальше.

Но пока он поживет здесь, как дикарь. Робинзон… Или как его собственный дед во время пути от Новосибирска до Прокопы... которая тогда еще называлась Прокопьевском.

Хотя деду тяжелее было, он и пятидесятиградусные морозы пережил. А может, и ниже, когда спиртовой уличный градусник достоверную температуру уже не показывал.

И темноту. Нет, лучше сказать: «Тьму».

Конечно, безлунными ночами, когда небо затянет, тьма и тут будет первобытная. Но все-таки ядерной зимой было, конечно, тяжелее. Хотя сравнивать глупо. Мотивы их путешествия противоположные. Александр-старший шел домой, а Младший, наоборот, уходил все дальше от знакомых мест.

Даже с купленными у доктора продуктами еды оставалось немного, месяца на полтора при самой драконовской экономии, что означало жизнь впроголодь, но Саша решил, что в такой мороз лишний раз не будет выходить. Надо пересидеть. Он и так чуть не отморозил пальцы.

Всего через день после того, как Младший обустроился, сильно похолодало. Небо стало ясным, снег перестал падать, и ударили морозы до сорока пяти градусов.

Шкалы уличного градусника, который достался ему от прежних хозяев, пока хватало, но уже с трудом.

Когда печь нормально топилась, можно было отвлечься. Лежа на скрипучей кровати, где лежал матрас, набитый свалявшимся в комки синтетическим пухом, а одеялом служил спальный мешок, Саша отдыхал и предавался воспоминаниям.

У деда на компьютере была игра, там по развалинам ходил чувак в бронированном самоходном костюме. Не та, где вид сверху, которая Сашке в семь лет казалась очень сложной, где он не понимал и две трети шуток из диалогов. А такая же, только трехмерная, более новая.

Только ни в той, ни в другой игрушке реализмом не пахло. Там всё, что находил герой в пустошах, годилось в пищу. Даже банки, которые целый век пролежали на жаре в пустыне. И все устройства в заброшенных городах работали как новые, хотя после Войны (там она тоже была) прошло лет на сто больше, чем в реальности.

Жаль, что в реальной жизни всё обстоит не так.

Консервированную еду не найти в мертвых деревнях. Разве что в больших городах. Но какая это «еда»? Энтропии подвержено всё. От старых бичпакетов, даже под завалами, осталась только труха. Банки давно вздулись и проржавели. Грызуны добрались до всего остального: крысы, мыши, полевки и хомяки.

Они прогрызали даже толстую фольгу и пластмассу… будто умели читать и знали, что награда стоит усилий. Стеклянные банки роняли с полки, даже тяжелые, и все равно добирались до содержимого. Разве что металл некоторых банок им оказался не по зубам. Там, откуда люди ушли навсегда, у пищащей мелюзги были годы и десятки поколений на эту борьбу. И тонкие жестянки часто сдавались.

Крыс в Сибири было мало. Там, где климат теплее, их наверняка будет больше. Но Младший не боялся грызунов, даже больших.

Когда они жили в Прокопе, поисковики находили всякое. Обычно ценными находками хвастались, как рыбаки уловом. Но банки довоенных консервов таковыми не считались. Жрать такое решались или с большой голодухи, или на спор, если уж были совсем дурные. И для некоторых это плохо заканчивалось. В Прокопе такого не случалось. А вот в соседнем Новокузнецке, который официально городом не считался, но несколько «диких» семейств там жили до сих пор, случаи отравлений бывали.

Немногие продукты могли выдержать хранение сроком в полвека без специальных условий, то есть почти под открытым небом. В детстве Саша пробовал древний мед, банку нашел кто-то из его друзей в подполе одного из домов в пригороде. Тот был темный, почти черный. Вкус он имел странный, но никто не умер. Хотя больше ложки никто есть не стал. Попадались и разноцветные карамельки. Но это мед, сладости. Сахар – хороший консервант. А другие продукты, из белков и жиров, никто обычно не рисковал пробовать.

Найденные как-то раз шоколадки отдали свиньям. Хоть те и хранились герметично, все равно были не просто покрыты налетом, а превратились в каменную гадость. Видимо, ненатуральные были. Хотя Пустырник возразил, что натуральные еще раньше разложились бы на молекулы.

Возможно, питательная ценность в них оставалась. Но пробовать еду из городских подвалов – это даже не лотерея, а русская рулетка. А вот карамель, хоть и явно чудовищно изменилась, но была съедобна, именно благодаря ей Младший знал вкус шоколада, кока-колы, ананаса, киви, и многих других вещей. Хоть и говорили старшие, что это химический вкус, не настоящий.

Проблема была даже не в содержимом. Если оно было стерильно, то туда микробы попасть не могли и без воздуха не размножались. Проблема была в таре. Банки портились, металл ржавел. А если была царапина или вмятина – то еще быстрее.

Причем говорили, что консервы, сделанные перед самой Войной, хранились не так долго, как произведенные в СССР. Вообще, судя по рассказам взрослых, которые сами родились много позже – СССР был чем-то вроде Эльдорадо. Про тогдашнее мороженое, например, легенды ходили.

Были еще и специальные хранилища. Типа того же Ямантау. Стратегические резервы. Но их давно разграбили – причем не одиночки, а крупные постядерные города, большие банды и протогосударства, типа той же Орды.

Да и Сибирская Держава, как говорят, в первые два десятилетия своего существования сильно поднялась за счет того, что выгребла все эти хранилища на своей территории. Товарищ Богданов лично возглавлял такие экспедиции, и все найденное объявлялось государственной собственностью. Это позволило, как говорил дед, не только сносно кормить население (даже скоту иногда доставались испорченные консервы), но и высвободить рабочие руки для промышленности и строительства. Сколько-то банок попало в Прокопу, все-таки она форпостом была. Но к пятидесятым годам все это давно было съедено или, если испортилось – утилизировано.

Еще дед говорил, что «параноиков»-выживальщиков, делающих запасы в подвалах, в России никогда не было столько, сколько в Америке. Очень редко попадались хорошие нычки в частных домах. Обычно только испортившиеся соленья и засахаренное варенье.

Вот поэтому Саша мог надеяться только на охоту, рыбалку и собирательство. Но зима − не самое подходящее время. Он, конечно, попытается ловить зайцев, ходить на речку. Но особо рассчитывать на это не стоит.

Дотянуть бы до весны, а там и до лета рукой подать. Летом будет проще.

В соседнем доме Саша нашел столик. Когда-то на нем лежала газета, а может, целая стопка. Теперь их не осталось, но сохранился след от типографской краски на столе, будто оттиск. И можно было разобрать заголовки: «События в Сирии вызывают опасения международного сообщества», «Раскрыты подробности переворота в Иране», «Политический кризис на…».

Кто-то ведь читал это. Накануне Армагеддона. Столик парень забрал себе, хотя на растопку тот не пойдет. Пригодится для журналов. Не зря ведь он так и называется «журнальным». Несколько журналов у него было. Почитает и сожжет.

Жители покинули деревню в спешке. Ни костей, ни остатков одежды, обозначающих место гибели людей. Саша знал, что когда кончаются силы, еда и тепло, человек ложится и замерзает – хоть на улице в снегу, хоть в своей постели. Тихая и довольно легкая смерть.

Но отсюда люди ушли. Значит, силы еще были и оставалась надежда. Может, на то, что в городе или в лагерях беженцев шансов побольше.

Тут он вспомнил картину, которую довелось увидеть в соседней деревне. От того зрелища ему долго было не по себе, хотя Саша думал, что его уже ничем не пронять.

Та деревня, к северу от Лозовой, тоже была покинута. Даже названия ее он не узнал, ни одного дорожного знака не сохранилось. Но там была церковь, кирпичная, крепкая. Купол еще золотился. А может, это был обман зрения. Он в середине дня пришел, когда ненадолго выглянуло солнце.

Вход в здание был заколочен крест-накрест. Как в том купе поезда, в котором он однажды ночевал во время его длинного перехода, Саша не сразу понял этот знак и отодрал доски ломиком, думая разжиться свечами. Миновал коридорчик и отпрянул. В просторной комнате с высоким расписным потолком и зарешеченными окнами (попробуй, прогрей такую, да и не видать печи), лежали вповалку скелеты. Все одеты по-зимнему, в польтах и тулупах, замотаны в лохмотья, которые когда-то были шарфами и платками. На ногах − остатки обуви – в основном, валенок и каких-то бот. И все без шапок.

Лежали они перед стеной из икон. Вроде бы она зовется «иконостасом», хотя Саша слабо разбирался в вопросах религии. Почти все лики были смазанными, размытыми, но несколько (Саша не знал их имен) казались нетронутыми временем и непогодой. Они будто следили глазами и за паствой, и за тем, кто потревожил их покой. От этого зрелища даже ему захотелось перекреститься. На всякий случай.

Саша быстро ушел оттуда, не стал даже свечки брать, хотя в хозяйстве очень требовались. И дверь снова заколотил. Да еще, непонятно к кому обращаясь, пробормотал: «покойтесь».

Молодые, скорее всего, ушли в лагеря беженцев. А старые не бросили свои дома. И может, старики из Лозовой, где храма не было, ходили сюда, да в тот последний день, здесь и остались.

Сны были тягучими, странными, давящими, но никак не могли оформиться в явный кошмар. Однажды Сашка проснулся среди ночи. Вроде бы его разбудил какой-то непонятный звук. Вдруг накатил дикий страх. Сашу потрясывало. Сердце колотилось, как ненормальное. Несмотря на ударный труд пышущей жаром печки, куда он, не боясь угореть, подсыпал два ведра угля, ему стало холодно. Изнутри.

Что это было? С вечера парень на всякий случай заводил будильник (иначе он ведь теперь, после болезни, мог и полдня проспать), но до его звонка было еще далеко.

Долго лежал и прислушивался. Звук не повторялся.

Потом поднялся и пошел наощупь, ориентируясь по отсветам из поддувала, куда ссыпались красные угли.

Наткнуться на что-то ему не грозило. Мебели мало, и он знал комнату, как свои пять пальцев. Осторожно отодвинул засов и вышел в сени. Дверь за собой прикрыл, чтобы из жилой части избы не выходило тепло. Он хорошо утеплил ее, прибив по периметру уплотнитель из чего-то типа войлока. Борьба за тепло напоминала ему экономию воздуха в потерпевшей аварию подводной лодке или космическом корабле.

В сенях мороз почти, как на улице. Тут было незаколоченное окно, маленькое, как бойница, с чудом сохранившимся стеклом.

И он увидел недалеко от дома огоньки. Цепочку огоньков. Будто кто-то подвесил гирлянду невысоко над покрытой снегом землей.

Саша остолбенел, и какое-то время просто стоял. Огоньки, казалось, не двигались… Но нет – они приближались, медленно плыли, как блуждающие огни на болоте, как светлячки (если забыть, что на улице почти минус пятьдесят).

Дыхание сперло так, что он даже не смог вскрикнуть – воздуха не хватило. Заскочил в комнату с такой скоростью, что не помнил, как там оказался. С бьющимся о ребра сердцем закрылся на ржавый, но все еще крепкий засов. Для верности подпер дверь комодом. Им управлял какой-то древний инстинкт, который почти не консультировался с его разумом. Все решал сам.

Уже закрывшись на все запоры, даже не стараясь унять дрожь, Саша вспомнил, что вчера, когда таскал в дом уголь и дрова, видел на снегу отметки, которые показались ему просто «рисунком», созданным ветром, а на деле могли быть наполовину засыпанными отпечатками лап.

В тот момент мозг не распознал их. Будто заблокировал важный сектор памяти. Или посчитал, что такого не может быть, и это просто заяц… Но это был не заяц.

Страшно. Хотя Александр понимал, что у волков (а кто это мог быть еще?) нет рук, и они не смогут ни открыть дверь, ни выломать ее.

И тут до него дошло, что все эти несколько месяцев они могли быть рядом. Но он не видел их и не думал о них. Никто не ломился в дом. Пока Саша был в сенях, ему почудилось негромкое рычание. Но теперь снова тихо, стены хорошо изолировали звук. Хотя в этом имелся и жирный минус. Эх, сейчас пригодилась бы пара маленьких окошек для наблюдения из жилой части дома.

Твари выжидали. Или ушли?

Саше показалось, что он смог выдохнуть только минуты через две.

«Огоньки горят, но не на елке. Ты, дружок, не бойся, это волки», – вдруг сам собой придумался стишок в голове, и парень сдавленно засмеялся.

В самый раз для встречи 2070 года. Хотя по его подсчетам был уже конец января.Конечно, его дом – его крепость. Окна заколочены, а снаружи еще и ставнями закрыты. Ни одно создание не пробьется. Двери – две, обе прочные, с засовами.

Волки уйдут, оставят его в покое. А не уйдут… им же хуже. Он убьет парочку и съест. Найдет способ. Это еще не худшее, что может быть. Тревожнее было бы увидеть следы людей. Или услышать звуки мотора, ружейный выстрел, голоса. Вот от этого не спасли бы ни двери, ни засовы, ни толстые стены.

Так Александр успокаивал себя. И хоть он слышал много охотничьих историй про коварство серых, в Прокопе они больших проблем не доставляли, поэтому Саша их недооценивал. Думал, что опасны они для тех, у кого есть скот или дети. Охотники, которые ходили далеко в тайгу, считали волков добычей или досадной помехой, а не угрозой. Но, то опытные мужики, которые со своими ружьями были как одно целое.

Иногда маленький Сашка слышал другое. «Жрут все, что на четырех ногах, кроме столов и стульев. Но могут и то, что на двух. Умные, почти как люди. Хорошо, что у них лапки…», – вспомнил дедушкины слова.

Младший подумал, как ему везло во время пути. Сейчас он в более выгодной позиции. Но он плохо знает их повадки. Если убьет одного, будет ли стая мстить до упора или наоборот, сбежит? Только дьявол поймет психологию умных зверей, у которых есть и инстинкты, и «коллективный разум».

Утром Саша со всеми предосторожностями вышел из дома. Сначала вглядывался в окошко в сенях, потом приоткрыл дверь и выставил шапку на палке, на случай если кто-то затаился в «мертвой зоне» справа или слева. Долго прислушивался и только минут через пятнадцать позволил себе выйти в обнимку с ружьем. И обомлел.

Вся снежная поляна – бывший двор – была покрыта «лапками»: вверху четыре овальных пальца полукругом, внизу в основании − пятый в форме сердечка. Он насчитал четыре или пять двойных цепочек, которые шли вокруг дома по спирали, будто серые искали, нет ли способа попасть внутрь. Хотя он не следопыт, и их могло быть меньше… или больше…. Перед дверью следы тоже имелись.

После этой ночи Саша стал еще более осторожным. Работы, которые можно было делать под крышей, перенес туда. Во дворе двигался перебежками. Если было пасмурно, выносил свою лампу-коптилку, вешал над дверью, поджигал самодельные факела из тряпок, а иногда и небольшие костерки. Почему-то ему казалось, что открытый огонь напугает зверей. Может, из книжек про первобытных людей что-то засело в голову. А ночью… и вечером тоже… из дома носа не высовывал. Да не очень-то и хотелось.

Даже на минуту не расставался с ружьем, а ставни дома утыкал гвоздями остриями наружу. Может, против волков это было излишним, но он уже подумывал, что тут могут водиться и медведи.

Не поленился, и отгородил небольшой «участок», просто вогнав поглубже в снег металлические трубки, а на них натянул древнюю оцинкованную колючую проволоку в три ряда. Кое-где подпер эту конструкцию досками, листами железа и прочим хламом. Получилась площадка пять на пять метров между домом и сараем. Вышло достаточно прочно, но после каждой сильной бури придется поправлять, а после каждого хорошего снегопада – прочищать дорожки. Или просто приподнимать всю конструкцию выше. Если твари зацепятся шкурой за проволоку, это им не понравится, и они уйдут, решил он. У них же не только лапки, но и густая шуба.

Еще придумал периодически мазать импровизированный забор и дверь химическими жидкостями с резкими запахами, которые нашел на железнодорожной станции и соскреб со дна емкостей.

Оставил себе проход через эти ограждения – «калитку» из решетки, привязав ее веревками к двум капитальным столбам, оставшимся от забора, которые были частью его «периметра». Инструментов у него теперь хватало − плоскогубцы, молоток, ручная пила, нож, выдерга, и еще много чего. Во время работы Саша натерпелся страху, при каждом шорохе скрываясь в доме. Зато Робинзоново логово получило защитный периметр.

Попробовал вешать на проволоку испытанные им в подъездах сигнальные банки. Предполагалось, что они будут громыхать, предупреждая о непрошеных гостях, едва те заденут забор. Но пока банки тряслись и громыхали только от ветра, пришлось их убрать. Для открытого места такое ноу-хау не годилось.

А еще Младший понял, что надо искать капканы.

Стая не появлялась. И даже следов он больше не находил.

Означало ли это, что волки признали в нем опасного противника, связываться с которым – риск? Ему эта версия льстила. А может, они были не настолько голодны. Похоже, люди им все-таки знакомы, и что такое ружье, они знали. Предпочли поискать более легкую добычу. До поры до времени.

Опять, как и в случае с убыром, тут была чужая земля, и ему были не рады. Но Сашка не собирался жить здесь до лета, хотел просто отлежаться, перезимовать, и никакие блохастые ему не помешают. Искать другое место? Не вариант. Там тоже могут быть и волки, и собаки, и люди… нормальные и нет, но все равно опасные. Могут быть медведи... А такой удобный дом трудно найти. К тому же сюда уже вложено много сил.

Может, в городе в многоэтажном доме и проще было бы от волков отбиваться. Но квартиру гораздо труднее утеплять и отапливать. Там его добил бы холод. Да и мало где в квартирах есть печи.

Дней через десять он осмелел настолько, что позволил себе вылазку в лес. Надо было набрать валежника. Пошел на снегоступах и наткнулся на лыжню. Саша припустил, как ошпаренный, напугавшись не меньше, чем когда увидел светящиеся глаза за окном.

Нет, нельзя расслабляться! И огней лучше пока не зажигать. Совсем.

Днем позже, когда его занесло близко к шоссе, увидел, как по дороге с востока несется… собачья упряжка из четырех похожих на лаек (или волков?) животных. Они тащили небольшие сани, в которых сидел человек, а за его спиной были сложены то ли тушки, то ли шкурки.

Почему-то Младший вспомнил рассказы Джека Лондона про Аляску. Но от этого «покорителя фронтира» Саша тоже предпочел спрятаться. Больше он к шоссе не совался.

Робинзонада быстро ему надоела. Это было совсем не весело.

Хорошо, хоть болезнь отступила. Его уже не тошнило, а голова если и болела, то только от дыма, который печка щедро испускала, и не только в трубу, но и в дом.

Силы восстановились. Он понял, что лучевая болезнь посетила его в легкой форме. Иначе бы он уже был мертв.

Бывали моменты, когда Сашка сильно уставал, и подумывал – не вернуться ли в Еловый мост. Может, не убьют, а только допросят?

Но тут же ругал себя за слабость. Вернуться – верная гибель. Даже если доктор сдержит слово, его добрые соседи, которые детей больных привыкли на мороз выставлять, посадят странного чужака в подпол, а потом или зарежут, или ордынцам выдадут, когда те снова будут мимо проезжать.

Вернуться домой? Нет у него больше дома. Добраться отсюда в Заринск не проще, чем долететь до Луны. Хотя и то, что он уже совершил – поступок экстраординарный. Прошел пешком не меньше тысячи километров, зимой. Пусть и в период, когда не было еще морозов. И не по лесу, а по бывшему шоссе.

Капканы Саша вскорости нашел, причем разные, и на мелкую дичь, и на крупную, очистил от ржавчины и смазал. В них никто не попадался, и он не понимал, в чем дело. Хотя подозревал, что не знает каких-то тонкостей этой науки.

Подледная рыбалка тоже не задалась. Просидев часа два над прорубью и замерзнув, как цуцик, поймал две рыбешки, по которым не ясно было, детеныши это или порода такая. Можно было бы добычу и отпустить, но он почистил рыбок и сварил, пригодилась купленная у доктора картошка и морковка, и хорошо, что соль и перец у него еще были. Так себе получилась уха, рыбы размером с ящерок, но он и такой был рад.

Рыба покрупнее на удочку не шла. Тоже, наверное, секреты есть какие-то. Александр понял, что не прокормится. Может, летом еще был бы шанс, но не в такой сезон. Его навыков для этого мало.

Помыкавшись несколько дней, он понял – остатки собачатины закончатся раньше, чем морозы, и на ней одной он не продержится, даже с учетом горстки мелкой картошки, нескольких морковин и бульонных кубиков, найденных когда-то в купе поезда.

Надо добыть свежего мяса. Не получается с капканами – попробует делать ловушки. Патроны-то жалко тратить.

Смастерил одну. Вроде, похоже получилось. Может, если не хотят в железный капкан, то попадут в такой? Заденет лапой эту штуку страшный зверь с ушами, сработает вертушка, и взлетит заяц в петле. И будет болтаться беспомощный, пока не придет охотник. Теперь надо найти заячью тропу в лиственном лесу, вроде когда-то слышал, что в сосняках и ельниках их меньше. Эх, и почему он раньше не задумывался, что беззаботная, сытая жизнь может закончиться в одну минуту… Саша нашел что-то похожее на тропинку, увидел следы и даже шерстинки на снегу. Но ни одна ушастая тварь в его «мышеловку» попадать не собиралась.

Впрочем, он уже был готов и пули не пожалеть, но никто ему не подвернулся за время прогулок по лескам (точнее, по опушкам). Только вороны, которых он пока есть не хотел, и мелкие птички, похожие на воробьев. В них сложно было бы попасть, да и разнесет пуля эту мелочь в клочки. Несмотря на морозы, каждый день ходил к проруби и сидел там с удочкой. Изловил еще одного «рыбьего детеныша», которым не наелся бы даже кот. И больше − ничего, хотя пробовал рыбачить в разное время суток, делал наживку из собачьих жил и хрящей (червей у него, понятное дело, не было), готов был уже с бубном танцевать… Возможно, терпения не хватало. При любом дрожании лески вскидывал удочку, но дрожать могли, прежде всего, руки. Прорубь была у самого берега, когда хотел продолбить поближе к середине, чуть не провалился. Хоть ручей и не глубок, приятного в этом было бы мало. Постепенно выудить что-то отчаялся и удочку забросил.

В Прокопе иногда ловили рыбу плетеной ловушкой со смешным названием – мордушка. Это такая конструкция в виде цилиндра, вход у нее узкий, как воронка. Саша уже собирался попробовать ее сплести и обдумывал, из чего бы это сделать. Нужна была или тонкая проволока или лоза. Оба варианта были одинаково неосуществимы, но парень упрямо возвращался к этой затее, перебирая в памяти все доступные ему материалы. К счастью, во время очередного сталкерского обхода деревни, он нашел сразу две совершенно целые довоенные морды из синтетической сетки. Эти штуки Саша ставил в лунки, но ничего, кроме мусора, туда не заплывало. Только руки застудил в ледяной воде.

Однажды во время вылазки, уклонившись к востоку, Младший услышал вдали пение петуха, посмотрел карты, сверился с компасом, и понял, что его забросило… совсем близко к городу Сатке. Только не со стороны шоссе, а с севера, где раскинулся большой карьер.

Шальная мысль посетила Сашину голову. Он к тому времени уже чувствовал, как голод меняет его психику. Хотя немного продуктов еще оставалось, но он сильно сократил рацион, экономя запасы. Он еще поборолся, внушал себе, что скоро весна. Будут хоть какие-то корешки. А летом он если не охотой, то собирательством сможет… нет, не наедаться до отвала, но хотя бы не окочуриться с голоду.

Боролся дня три. Но надеждой сыт не будешь.

К черту! Раз люди там живут нехорошие, то сам бог велел…

Кстати, потеплело – градусник показал «всего» минус двадцать. Саша решил, что это – хороший знак, и пошел на дело. За окорочками.

«Окурочками». От слова курица.

Подготовился основательно. Взял рюкзак для добычи, пистолет, нож, фонарик, бинокль, кусачки, даже лопату с короткой ручкой на случай, если придется делать подкоп. Винтовку, поколебавшись недолго, оставил дома. Если понадобится спасаться бегством, она будет только мешать. Боевые действия он устраивать не собирался, а волки…он уже давно их не видел. Может, они тоже подались всей стаей куда-нибудь за лучшей жизнью.

Самое главное – продумал план действий. Было в нем несколько неясных моментов, но Саша решил, что сориентируется на месте.

Обогнул глубокий карьер по краю. Миновал многоэтажные дома. Перешел по льду озеро, бормоча под нос то ли заклинания, то ли молитвы. Но нет, лед был крепкий.

Вышел к тому самому парку аттракционов, с кораблем и пушками. На островке сейчас явно никто не проживал (это он понял по нетронутому снегу и отсутствию огней). И отсюда легко добраться до нового поселения с той стороны, откуда его не ждут, с тыла. Младший расположился в красивом кирпичном здании, похожем то ли на замок, то ли на дворец. Саша не очень разбирался в архитектурных терминах.

Окна были с пластиковыми рамами и целыми стеклами.

Первым делом прошелся по просторным комнатам, осмотрелся. Хотя печь здесь не топили много дней, а может, и недель, сравнительно недавно тут кто-то жил, и жил хорошо, с размахом. Об этом говорила не только уцелевшая обстановка, но и красивая отделка стен, ковры на полу, необъятная кровать с балдахином… Да что говорить – в одной из комнат он впервые увидел вживую рояль. Почему-то он сразу понял, что это не пианино. Внутри оказалась пыль и труха, а крышка заржавела. Звуки, которые путник извлек из него, постучав по клавишам, неприятно резали даже его неискушенный слух.

Мебель, кстати, вся массивная, вычурная. На всякий случай пошарил по шкафам, не особо рассчитывая на успех. Съестного, конечно, не нашел. И ничего полезного. Красивая посуда, необыкновенная одежда (только летняя), книги, статуэтки… Такое ощущение, что всё действительно нужное выгребли до него.

Сейчас не до этого, набивать рюкзак барахлом глупо, но потом, когда-нибудь, можно будет еще наведаться сюда.

Александр бы и жить здесь остался (с его хибарой не сравнить!), но увидел несколько признаков того, что это место посещается. Прямо в коридоре, куда вел парадный вход, в стену вошла настоящая арбалетная стрела.

Еще одна хитрая ловушка оказалась у второй двери, задней. На этот раз снаряженная. На голову вошедшему должна была упасть тяжелая гиря. А может, не должна – не факт, что это адское приспособление сработало бы как надо. Но кто-то не поленился его сделать.

Значит, задерживаться нельзя.

Но сейчас надо заняться тем, зачем он сюда пришел. Он поднялся на самый верх, на чердак. Крышу здания украшали декоративные башенки, и он был в одной из них. В бинокль все было видно, как на ладони. Сразу за протокой тянулся ряд домов, с виду довольно крепких, с целыми крышами и окнами. Обитаемых. Определился с «жертвой». Прямо напротив его наблюдательного пункта красовался за глухим забором ухоженный двухэтажный домина. Меньше этого, но тоже не мал. Что ж, похоже – тут живут зажиточные люди, такие легко переживут потерю одной-двух куриц.

Хозяйственные постройки стояли близко к забору. А Саше нужен был курятник.

Он точно знал по рассказам доктора, что в Сатке есть козы, коровы и свиньи. Сейчас все они в хлевах, никто их не гоняет на пастбище траву из-под снега доставать. Это же не северные олени. И стерегут их, как зеницу ока (еще один не очень понятный древний фразеологизм… Дедушка, не тому ты учил своего любимого внука, не те книги давал ему читать. К чему теперь все эти знания? Филология, история… разве помогут они хоть раз поесть досыта? Лучше бы ты учил, как можно одиночке выжить в лютый холод в этом враждебном мире).

Да, крупный (и не очень) скот − большая редкость и ценность.

И да, убить козу или корову, дающую молоко, или свинью, дающую сало – было бы безумием. Причем безумием невыполнимым. С ним скотина не пойдет, забить и разделать на месте никто, конечно, ему не даст. Шумно, опасно… гораздо проще утащить курицу, свернув ей шею. Те, у кого их десяток, не пропадут без парочки.

Честно постучать и попросить продать? Не вариант. За последние патроны, ружье или золото? Золото у него заберут просто так, хоть оно и не очень ценно. Ружье и патроны отнимут в первую очередь. А там уже – или убьют, или просто изобьют и со смехом прогонят.

Нет, к этим людям нельзя выходить открыто. Мало они его гоняли, что ли? Так пусть теперь погоняют за дело, а не просто так.

Как узнать, который из этих сараев – курятник, и есть ли там куры? Нужна разведка. Просто перейти или даже переползти протоку? Нет, слишком он будет выделяться на снегу. Нужна маскировка. И тут Саша вспомнил, что в комнате с большим овальным столом (столовая?) в пузатом шкафу («буфет» – подсказала память) он видел белые скатерти. Да, еще есть в этом мире люди, которые едят в столовой, с красивой посуды, за столом, покрытом белой скатертью… Даже в Заринске это было редкостью, а в Прокопе тем более.

Хотя где они теперь, эти люди? Почему здесь никого нет? Ему-то это только на руку, но все же? Вдруг молнией мелькнула догадка – «Манькина Лагуна»! Семен Максимыч! Хозяин Сатки, сгинувший в Орде!!! А сынкам его, наверное, здесь жить не захотелось, а может, не могут поделить наследство. Или сами ушли куда-то помышлять. Зато понятно теперь, почему тут не разграблено все. Местные знают и боятся. А с чужими разговор короткий.

Саша взял скатерть и вышел к протоке. Положил скатерть на снег, отошел и придирчиво осмотрел свою «маскировку». Да, белое на белом – идеально! Он накрылся скатертью и пополз, на всякий случай – не очень быстро. Иногда осторожно выглядывал из-под своего укрытия, чтобы не сбиться с намеченной траектории. И вот Саша уже около забора, вроде добрался без происшествий. Из низенького сарайчика доносились звуки, которые ни с чем нельзя перепутать. Противное «ко-ко-ко». Похвалив себя за сообразительность, Данилов тем же макаром вернулся на остров. Сильно промерз, но был горд собой.

Дождался темноты. Какое-то время окна в выбранном доме светились. Но вот вроде все угомонились. Саша выждал еще немного и решил – пора. Еще одним хорошим знаком для него было то, что пошел снег. Он падал крупными хлопьями, и видимость сразу резко сократилась. Теперь, даже если хозяева и выглянут в окно, то увидят только снежную завесу. А главное – снег скроет его следы.

«Да ты везунчик, парень», − думал Саша, на ощупь пробираясь вдоль деревянного забора. Довольно высокого, но были места, куда можно поставить ногу. Главное, чтоб и с той стороны они нашлись.

Колючая проволока была натянута поверху, но Младший уже наловчился ее резать. Две минуты, и он перемахнул на ту сторону. Затаился, прислушался… Вроде, собаки здесь он не видел и не слышал, но мало ли… Вдруг ее только на ночь выпускают? Но нет, тихо.

И вот он увидел будку совсем рядом. Остолбенел, но тут же понял – пуста. И обрывок цепи в снегу. То ли сорвалась псина недавно, то ли волки утащили.

Так, отлично! Теперь – пробраться в курятник. Парень с детства почему-то не любил кур, а петухов боялся. У них он был очень боевой, клевакий, и маленький Саша, когда его посылали собрать яйца, всегда брал с собой длинную палку – отбиваться от петуха. Вот и сейчас он представил, что петух сразу кинется на него, как динозавр, Саша забьет его ногами в честном бою и заколет тремя ударами ножа, а ближайшим курицам, бросившимся врассыпную с кудахтаньем, перережет шеи, кривясь и от брызг липкой горячей крови, и от отвращения. К себе.

Ничего этого не было. Все случилось настолько просто, что, уже перейдя по льду и оказавшись на острове, Саша думал – в чем подвох? Где погоня с собаками, крики, выстрелы, цветистые ругательства? Почему его руки не пахнут кровью, а сам он не облеплен перьями и не испачкан жидкими куриными фекалиями?

Дверь в курятник оказалась закрыта на засов. Не понадобился его «набор юного взломщика». Саша зашел и в слабом свете фонарика рассмотрел сидящих на жердочках кур. Они не стали хлопать крыльями и кричать. Парень взял ближайщую в руки и, преодолевая рвотные позывы, свернул ей шею. Сунул в рюкзак. Потянулся за второй, за третьей… Это прошло уже проще. Вдруг зашевелился и начал издавать какие-то непонятные звуки петух. Пришлось свернуть шею и ему… Итого, четыре тушки. Достаточно, надо же и хозяевам что-то оставить. С тяжелым рюкзаком, набитым куриными трупиками, Саша снова полез через забор. Такой вот Дед Мороз наоборот.

Вскоре он был на берегу и смело ступил на лед.

На островке оказался очень быстро, там отдышался и убедился, что преследования нет. Он немного сбился в темноте и в снегу, поэтому вышел правее того места, где был днем.

Возле выбросившегося на сушу парусника, возвышалась какая-то конструкция, днем он видел ее, но не подошел. Кажется, это называется карусель? Нет – небольшое колесо обозрения, в нижней кабинке которого что-то белело. Посветив фонариком, Саша рассмотрел запертый там скелет. Посветив по-очереди в остальные кабинки, он увидел такое, что ему снова пришлось бороться с подступающей рвотой – почти в каждой находился труп разной степени разложения. Сейчас эти страдальцы, конечно, были замерзшие, но весной, а тем более летом… не хотел бы он оказаться тут летом… Так вот какие аттракционы у них тут! Может, это была мера наказания, но, сдается, знак предназначался для непрошеных гостей. Их в Сатке не жаловали. Если бы Саша заметил это предупреждение сразу, то боялся бы сильнее. Нет, он и так знал, что обворовывает не безобидных селян, а любителей грабить и мародерствовать... даже если тут не все такие. Но такой кары для себя не хотел.

Ясно, что и ловушки были не для красоты. А вокруг могли быть и другие. Хотя бы те же капканы.

Надо смотреть в оба.

Он пошел дальше, петляя, чтобы путать следы, на случай погони, хотя снег еще валил. Только вернувшись домой, Младший окончательно поверил, что его не поймали, не убили, он не провалился под лед и его не загрызли волки… Да его даже петух не клюнул. Пронесло… Хотя штаны все-таки оказались порваны, видимо, зацепился, перелезая через забор.

А ведь он дошел до ручки. Мысль пришла в голову: если бы попалась кошка – украл бы и ее для рагу? Наверное, нет. Хотя знал, что по вкусу они не хуже курицы. Но кошек Саша воспринимал как домашних любимцев, которые даже ближе людям, чем собаки. Ведь собаки бывают и дикие, грязные и опасные, на них можно охотиться… А вот кошек диких в Сибири не водится, не считая рысей – но те далеко в лесу, да и не спутать их с домашней муркой. В общем, у него сложился стереотип, что котиков есть нельзя. Не зря же на них раньше чуть ли не молились, со времен Древнего Египта и до времен Фейсбука. Сейчас, после Войны, к ним стали относиться куда спокойнее. И даже кое-где допускалось, что можно их на сковороду или в кастрюлю, коли есть нечего, ну, или за плохое поведение. А шкурку – на шапку… Правда, в цивилизованных местах типа Заринска или Прокопы кошатину открыто не употребляли.

Но усатых-полосатых ему не попалось.

.

Ощипал тушки, выпотрошил, чувствуя себя кровавым убийцей. Что было бы, столкнись он с хозяевами? Он еще днем посчитал, что в доме человек пять живут, не меньше, не считая детей.

Это было безумием. Но опять ему повезло.

«Я сражаюсь за правое дело, – попытался Саша успокоить себя. – К тому же эти люди желали мне зла. И вредили многим».

Старый Краснов, который вырос в Коммуне, коллективном поселении, любил повторять, что любая собственность – это кража. Все должно быть общим. Ему в ответ шутили: мол, и жены тоже? На это он всегда отвечал, что женщина, как и собака, и лошадь – не собственность, а товарищ.

Жители той коммуны из Челябинской области переселились в Сибирскую Державу, и, хотя их было почти тысяча человек, они за два прошедших поколения растворились среди местных, поселившись в трех больших сёлах, а кто-то и в столице. Хорошими работниками оказались, не лодырями, не пьяницами.

Но сам коммунальный образ жизни постепенно утрачивался. Сразу после Войны все сибиряки жили примерно одинаково, общинами. Иначе той Зимой было не выжить. Но уже к моменту рождения Саши появилось небольшое расслоение, разница в достатке, хоть и не в разы. Ведь кто-то − более способный и работящий, объяснял себе Младший, а кто-то – любит поспать и песни горланить. Поэтому все честно. Настоящих паразитов и бездельников у них не водилось. Но прежние законы, которые еще товарищ Демьянов, создавший их маленькую страну, установил – о запрете на торговлю и долевом распределении по едокам и всеобщей трудовой повинности, постепенно канули в Лету, потому что, как многим казалось, создавались только для Зимы и первых тяжелых лет. Сейчас было сложно, но уже не так.

Жесткие запреты незаметно отменили. И в столице, и в отдаленных деревнях вроде Прокопы. Младший не знал, почему именно, но наверно, взрослым виднее. Может, хозяйства были автономные и работ, требующих действовать совместно, оказалось мало. Попробуй, заставь людей постоянно думать о соседе, а не о своей семье.

Нет, был определенный «фонд» из которого помогли бы тому, кто попал в беду в неурожайный год. Чтоб с голоду не умер. А многое из того, чем удобно пользоваться совместно, оставалось общим. Хотя это иногда приводило к конфликтам – например, кто-то наглел и забирал себе слишком много «общего». Но в целом и пастбищ, и покосов, и ручьев, и лесов было в пересчете на душу населения столько, что объявлять их «своими» смысла не имело. Отец говорил Сашке, что частным может быть только то, что создано или облагорожено силами конкретной семьи.

Дети старого Краснова выросли не такими, как он. Видимо, папины проповеди их с самого детства оттолкнули. Вместо этого они стали теми, кого он брезгливо называл «кулаки». Чужого не брали, не обманывали, слово данное держали. Но за свое держались цепко, как пауки. Даром ничего ни для кого не делали, разве что для близких родичей, и просто так никому ничего не давали. А то, что отпустили в долг – будь любезен вернуть в срок. Хоть и без процента. До такого не доходило.

Изредка нанимали и одного-двух работников из соседей, платили им честно долей урожая, но и требовали впахивать не меньше, чем впахивают сами. Многие ворчали, но нечего им было предъявить. Когда надо было что-то делать совместно для деревни – являлись без промедления. Но белыми воронами они все равно были.

И их сыновья, внуки коммунара, стали такими же.

А внучка – Кира – наоборот, в пику умершему отцу, да и братьям, следовала идеям дедушки Вячеслава Вячеславовича. Так через поколение передалась вера в светлое будущее. И вот как мир ей отплатил.

«Все-таки, сыновья и внуки-Красновы были правы, – думал раньше Саша. – Самому чужое брать нельзя и других обижать без вины тоже, это табу. Но от добрых людей нужна добрая винтовка, чтобы держались со своей добротой на расстоянии. А от зверей – колючая проволока».

Но сейчас он сам оказался в положении того, от которого отгородились ружьями, заборами и злыми собаками. А в светлой утопии его бы приютили и накормили. Правда, идиллию такую он видел только в книжках и уже слабо верил, что из живых людей можно что-то похожее слепить, даже за тысячу лет. В реальной жизни лучше, чем к нему отнесся вначале доктор, к чужакам и не относились. Разве что в Державе путников не грабили. Но и тот в итоге его предал, да и за лечение пришлось платить патронами.

Короче, попал, как кур в ощип (он маленьким думал, что пишется вместе, курвощип, и так называют бабника, который женщин щиплет). И поэтому докатился до кражи.

А может, обнаружив пропажу, подумают на лису? Черта с два. Он оставил столько человеческих следов, что все яснее ясного. Тогда на убыра? Да, размечтался… Где ты видел убыра, орудующего кусачками? Но его не найдут, можно было и не путать следы. В такой-то снегопад… Все работы по разделке кур Сашка проводил в сарае, постарался, чтобы ни капли крови не попало на снег снаружи. Он догадывался, что это может привлечь псовых.

В итоге получилось килограммов семь курятины, которые помогут неплохо продержаться лишний месяц.

В подполе устроил ледник, чтобы хранить добычу. Затащил туда металлический ящик, а внутрь – лед, наколотый на реке.

Все отходы сначала собирался закопать подальше, но потом понял, что кое-что можно использовать для приманки.

Он, кстати, нашел еще несколько капканов, более крупных, чем те, которые пытался ставить на зайцев. Пару раз сам чуть руку не потерял, когда ковырялся со старыми пружинами. Ржавчину счистил до блеска. Долго провозился, но все его капканы теперь были заряжены и привязаны проволокой к металлическим кольям, крепко вбитым глубоко в землю или в стволы деревьев и присыпаны хвоей и снегом. Больше он в Сатку не пойдет. Ну их, этих живодеров. Наверняка, теперь они будут более бдительными. Про вора уже явно знает весь городок. Быть забитым дубинками или запоротым кнутом за кражу курицы – позорный финал пути мстителя. А еще хуже было бы прокатиться на их колесе обозрения. Но как быть, когда курятина закончится? Уж не навестить ли Еловый Мост? Понятно, не дом доктора, хоть тот и сукин сын. Выберет жилище побогаче. Такой вот он Робин Гуд.

Жалкий, злобный и голодный Горлум. Если уж быть честным.

Нет. Воровать – низость. Даже у скверных людей, которые сами не прочь разбойничать. Пусть недавний случай будет исключением. Он же умирал от истощения… Надо искать другие пути.

Отходы и потроха вскоре позволили ему добыть более крупную дичь.

В тот день, расчищая снег во дворе, Саша услышал вдалеке длинный тоскливый вой. Забыв обо всем, он схватил винтовку, топор и мешок, нацепил снегоступы и побежал туда, откуда доносился звук, на другой конец деревни. Там у него стояло два капкана. . Он бежал, и сердце снова сильно колотилось, но на этот раз не от страха, а от предвкушения удачи. Когда Саша заряжал капканы, он и не рассчитывал, что туда попадется волк. Он уже давно не видел даже их следов. Думал, может хоть лиса или куница позарятся на куриные останки. А тут – целый волк! Парень не знал, сколько в нем будет весу, но уж, наверное, не меньше, чем в крупной собаке. Саша не притормозил, даже когда вспомнил, что зимой волки вроде бы поодиночке не ходят. Он чувствовал кураж, его бы сейчас даже стая не испугала. Заскочит в ближайший двор и подстрелит каждого, кто не успеет убежать.

Но волк был один. Может, изгой? Такой же бродяга, как Саша? К тому времени, как парень добежал до места, вой прекратился. Отощавший волчишка обессилено лежал на снегу рядом с металлическим столбиком, к которому когда-то была приделана калитка. Он был очень молод. Или просто болен? Шерсть тусклая, кое-где с проплешинами. Будто самого зверя кто-то кусал за бочок…

Лапа его была намертво зажата железными зубцами. Он явно пытался глодать капкан, вся морда в крови.

Почуяв охотника, зверь вскочил и с силой рванулся. Саше даже показалось, что он сейчас вырвет столбик, к которому привязан капкан, Волк затравленно следил за приближающимся человеком… При свете дня глаза его были не такими страшными, как той ночью. Но смотреть в них было дискомфортно.

Когда Саша подошел поближе, волк бросился на него так, что чуть не вырвал лапу из сустава и защелкал зубами, плюясь кровавыми брызгами в полуметре от своего мучителя. Он рычал с такой ненавистью, будто понимал, кто поставил это погубившее его приспособление. На секунду Саше казалось, что вот сейчас лапа останется в капкане, а тварь бросится ему на горло.

Он понял, как люди обделываются со страха. С ним такого не случилось, но пустой живот больно свело судорогой. Может, у всех животных так природой задумано? Чтобы проще было бежать?

– А ты молодец, зверь, – подрагивающим голосом произнес Саша, поднимая винтовку, – Так и надо встречать свой конец.

Он застрелил его с безопасного расстояния, со второго выстрела. Беспомощного, но не сдавшегося. Еще и топором пришлось добивать, потому что тело дергалось.

Как и в случае с курами, осталось неприятное ощущение. А ведь когда стрелял в «сахалинцев», этого не было.

С разделкой туши пришлось повозиться, все-таки опыта маловато, но результатом парень был доволен. Требуху снова оставил для приманок.

В этот вечер он наелся мяса вдоволь. Волчатина оказалась жесткой, но оголодавший Саша стал совсем непривередливым. Он объелся так, что ему стало плохо. Потом отлеживался.

Следующий волк, который попался через три недели, когда холода стали еще более жуткими и нос мгновенно замерзал, стоило высунуться за дверь… оказался к утру, к приходу охотника, загрызен и съеден своими же товарищами. От того мало что осталось. Но даже эти остатки Саша не погнушался собрать в мешок из плотного целлофана. В сарае теперь была настоящая скотобойня. Но каждый раз он прибирался очень тщательно. А во дворе и вовсе была идеальная чистота.

Теперь у Саши был приличный по его меркам запас пищи. И он поверил, что доживет до весны. Правда, питаясь одним мясом, можно заработать какую-нибудь болезнь вроде цинги. Хорошо, что купил у доктора витамины. Хотя все равно противно без овощей. Даже жаркое и шашлык надоедают.

*****

Больше таких ярких событий в его зимнем сидении не случилось. Потянулись похожие один на другой скучные дни. И Саша этому был рад.

Морозы держались с небольшими перерывами до середины марта, будто компенсируя нерусскую теплынь первой половины зимы.

К тому времени он съел уже все, что у него было, и снова затягивал пояс.

Но только когда неделю простояла температура около нуля и снег начал таять, Младший понял – можно уходить.

Вскоре он простился с временным жилищем, к которому уже привык. Дай бог, чтобы в его жизни еще попались уютные места. И чтобы не пришлось скучать по этой избушке на курьих ножках.

Бог? Как-то незаметно он стал мысленно обращаться к высшим силам. Все чаще. Но это его не удивило. При такой жизни в этом лучшем из миров… к кому еще обращаться за помощью человеку, которого все пытаются убить и который идет один, чтобы бороться с силой, что в тысячи раз больше его собственной?..

Так или иначе, ему удалось дожить до весны. Солнце еще грело вполсилы и снега вокруг хватало, но в воздухе чувствовалось… обновление.

В начале пути, когда становилось совсем туго, Саша, сжимая винтовку, словно клятву или мантру повторял что-то вроде: «Я найду Уполномоченного. И он пожалеет, что не сдох от самой мучительной хвори. Найду деда и сестру, если они живы. Если они мертвы, тоже найду. Хотя бы узнаю, где их кости зарыты. А враги… насколько каждый из них виноват – пусть бог судит. А я устрою встречу. Делай, что должен… и будь, что будет. И только смерть – конец боли. Аминь».

Сейчас уже обходился без этого. Поход мстителя стал рутиной выживания.

Скоро придется выживать среди людей. Он вступал в обитаемые края. Населенные земли требовали вдвое, втрое больше бдительности.

Доктор не соврал. Западнее Пояса, вдоль шоссе, поселения стали попадаться чаще. Встречались и одиночные лачуги за пределами деревень, где кто-то жил. Или палатки. Иногда они стояли рядом, образуя целые лагеря, хоть и временные. Наверное, там жили какие-нибудь охотники или лесорубы. Или старатели... как иногда называли сталкеров. Некоторые бревенчатые лачуги-времянки, стоящие у дороги, были явно пустые. Видимо, тут можно бы страннику и остановиться, переночевать Он разглядывал пару таких мест в бинокль, но не подошел, не захотел рисковать.

Видел путников. От нескольких, в камуфляже, укрылся, а одиночку в куртке с капюшоном приветствовал, помахав рукой. Тот в ответ кивнул. Так и разминулись на шоссе, каждый пошел в свою сторону.

Видел огни деревень в отдалении от большой дороги. Видел костры. Те, кто их разжег, маскировались, но не слишком.

Люди тут есть. Не такой уж он мертвый, этот Урал. Раз проехал мини-обоз из двух саней. Парень залег на опушке, пока лошади взбивали еще крепкий снег копытами. Первой скользила на полозьях огромная повозка, за ней другая, поменьше. Сани были искусно сделаны из дерева. Вроде бы такие назывались дровни или розвальни.

Саша тут – чужак, а все чужаки автоматически вызывают подозрения. Особенно, если землями правит Орда. Хотя это как раз было совсем не очевидно. Ни одного их патруля он пока не увидел. Даже таблички ничего не значили, раз их ставили сами жители, все, кому не лень. И ему ли не знать, что власть может смениться быстро. Если верить доктору, эта земля была ничейной. Он вспомнил брошенный пост в Ишиме…. Но это не делало его путь менее опасным.

Причем мирные жители не так безобидны, как казалось бы. От бандитов и людоедов ничего хорошего и не ждешь. А те, кто живут на земле, у кого есть хозяйство и дети, те за свое готовы придушить ничуть не менее, чем одиночки-бродяги. А может, даже больше. Потому что разбойник-скиталец может убежать, а домохозяину некуда податься. Семью надо кормить и защищать, как защищает потомство волчья стая.

А его самого, рассуждал парень, можно бояться уже за дело. Он вор, мятежник и душегуб, а не просто терпила и тряпка.

От этой мысли стало как-то даже теплее на душе. Может, надоело быть жертвой.

Шел он теперь налегке, без санок. Рюкзака для оставшегося имущества вполне хватило. Скоро будет такая слякоть, что никакие санки не проедут.

*****

Была середина апреля, когда он подошел к Орловке.

Последние дни стояла теплая погода. Иногда становилось даже жарко после переходов, парень расстегивал куртку, но шапку не снимал. Не хватало еще простудиться.

В общем, зиму, которая еще держалась, когда Саша покидал «укрытие Робинзона», сменила весна, когда он добрался до промежуточной цели похода. Каждый день парень наблюдал, как весна вступает в свои права.

Он пропустил момент, когда лед на реках треснул. Но когда ему встретилась какая-то безымянная речка (на привале, сверившись с атласом, решил, что это может быть Юрюзань, совсем как городок, оставшийся позади), Саша увидел, что ледоход прошел, и только отдельные льдины оставались в заводях у берегов. Ручьи бежали вовсю, снег лежал только в лесах и рощицах, на обнажившейся земле сквозь старую пожухлую поросль пробивались зеленые травинки. Пахло весной, хотя цветов пока не попадалось. Да и не до цветочков ему было. Можно было бы попробовать выкопать какие-нибудь корешки, но он засомневался, что найдет съедобные и не отравится.

И вот показались в отдалении светящиеся в серых сумерках огоньки окон. Их было еще больше, чем в Еловом Мосту. Над крышами курились дымки. От шоссе к селу спускалась накатанная дорога. Ее развезло, конечно, но слякоти тут было поменьше, чем обычно на грунтовках, очевидно, жители следили за ней, может, вовремя счищали снег или чем-то подсыпали. Младший думал, что во время распутицы не будет никакого транспорта, кроме ног. По таким дорогам разве что вездеходы и трактора пройдут…

Ан нет. Он уже видел: обычные телеги с крепкими лошадками и широкими резиновыми колесами еще как ездили. Так же уверенно, как недавно – сани. Иногда, правда, застревали, их выталкивали с матерками и ехали дальше.

Это и была деревня Орловка. Аккуратно подкрашенный знак, без следов ржавчины, установлен очень ровно на железном столбике. Надписи про защиту Ордой поблизости не наблюдалось. Из этого можно сделать несколько выводов. Поселение достаточно большое и не боится нападения. А еще торгует и имеет отношения с соседями. Поэтому и не стесняется указывать направление к себе. Младший решил не прятаться.

«Орловка – 2 км».

Снизу к знаку была прикручена табличка поменьше:

«Тут ярмарка. Ждем по воскресеньям. Но торгуем всегда».

Вот оно как… Такого он точно еще не встречал.

Орловка находилась к югу от города Усть-Катав, где когда-то стоял трамвайный завод. Мертвые трамваи его производства Младший видел и в Прокопе.