После короткого тревожного сна Младший всё-таки сумел кое-как растопить печку, и, хотя пламя горело неровно, этого хватило, чтобы согреться. Правда, пришлось надышаться гарью, и глаза сильно болели и слезились. Но даже после этого он не решался высунуться из своего укрытия и просидел в катафалке почти до вечера. Саша понимал, конечно, что не сможет прятаться там вечно.

Было страшно, безумно страшно. Эти люди… встреча с ними только каким-то чудом не закончилась его быстрой, а может, и небыстрой смертью. Второй раз такая удача не повторится.

Вечером следующего дня Сашка рискнул подойти к имению. Метель кончилась. Было ещё довольно светло, но на далёком холодном небосводе уже проступил серп луны. Скоро там появятся знакомые звёзды. Небо было таким же, как в Прокопе и как позднее в Заринске. Но под этим небом Младший теперь был полностью один в чужом враждебном мире.

С трудом, вспомнив ориентиры и тот факт, что ночью шёл на юг, он смог, двигаясь на север, снова выйти к шоссе, а уже там определил направление и без компаса − по заходящему солнцу. Вряд ли оно могло садиться на востоке. Вспомнилось, что до Омска отсюда примерно пятьдесят километров.

И действительно, на поваленном щите, с трудом читаемом, значилось: «Омск — 55 км». Значит, он слегка отклонился на восток. И, чтобы попасть в их разгромленный лагерь, идти надо по шоссе на запад. Всё гениальное просто.

Через час или чуть меньше Младший стоял возле знакомого поворота.

Темнело. Опять пошёл снег. Он казался похожим на пепел, колючий и неприятный на ощупь.

В полумраке Данилов увидел вдали знакомые очертания строений, окружённые полуразрушенным забором. Ему ещё в их первый визит показалось, что натыканы здания без особого порядка. Теперь, когда главного дома не было, имение выглядело совсем непривлекательно.

Развалины — всё, что осталось после взрыва бомбы или фугаса, — было трудно не заметить. Не перепутаешь ни с чем нагромождение обломков рядом с неработающим фонтаном.

Сашка теперь смотрел внимательнее и примечал новые детали. Например, что за противоположной от шоссе стороной поместья виднеется группа деревьев. Странно, что он не заметил этого вчера. Подобраться оттуда будет проще, чем от дороги.

Надворные постройки, в том числе домик, где они несли дежурство с Григорьичем, ещё можно было различить в сгущавшейся темноте.

Сугробы стали ещё больше. Это всё нападало за ночь.

Во дворе ни одной машины. Людей тоже не видно.

Потом он заметил в небе несколько силуэтов. Это были большие чёрные птицы, но не ястребы, умеющие парить, а вороны или кто-то похожий. Он не сильно разбирался в птицах, знал только, что не все виды пернатых пережили Зиму, в старинные времена их было больше. Летали птицы очень низко.

С дорожной насыпи, забравшись на крышу старого грузовика (приставил к борту отвалившуюся дверцу и подтянулся на руках), которая чуть прогнулась под его весом, он долго изучал территорию поместья.

Никакого движения. Птицы так и продолжали свой воздушный хоровод, и даже темнота им нипочём. Но на землю не садились, только несколько раз присаживались на высокую железную опору линии электропередач, накренившуюся от времени. И снова взлетали.

Он не мог разглядеть, что привлекло их внимание, потому что вид заслоняла одна из построек, похожая на гараж.

Там, за «гаражом», что-то было. В общем-то, он прекрасно понимал, чем могут интересоваться птицы, которые не брезгуют мертвечиной.

Но где-то рядом могли скрываться и живые, которым нужна помощь.

А ещё там могли быть чужие.

Надо ждать.

Распластавшись на холодной крыше кабины и понаблюдав ещё с полчаса, он не заметил ничего подозрительного. Наконец Саша спустился на руках, спрыгнул и, низко пригибаясь, то ползком, то полуприседом, стараясь, чтобы между ним и забором было как можно больше сугробов, направился к поместью. Со стороны, может, выглядело смешно, как он корячится, но ему было не до шуток.

Потом, вспомнив свой первоначальный план, развернулся на полпути, побежал назад, сделав большой крюк, удалился от дороги и обошел поместье с тыла. Здесь, под сенью деревьев было спокойнее, хотя оказалось, что стоят они не впритык друг к другу. Вскоре он достиг того места, где прятаться было больше не за чем. И, скрепя сердце, двинулся вперёд.

Пока пересекал открытое пространство, ждал автоматной очереди или одиночного выстрела. И когда перемахнул через остатки забора, ждал, что его схватят выскочившие из-за ближайшего сарая бандиты.

Но никто его не встретил. Стараясь не шуметь, Младший начал методичный осмотр.

Эта часть усадьбы выглядела совсем не парадно. Были тут и кособокие сараи, явно поставленные второпях уже после Войны, и небольшие, очень похожие на заброшенные грядки участки земли между ними (наверное, их когда-то возделывали), которые никак не вязались с богатством главного дома. Были и несколько каркасов от теплиц, штабели каких-то материалов, нагромождения ящиков, бочек, газовых баллонов и агрегатов вовсе непонятного назначения. Всё это было будто вывезено откуда-то на нескольких КамАЗах, да так и брошено.

Возле одного из земельных участков ржавели небольшой трактор и несколько других сельскохозяйственных машин, назначения которых Сашка не знал. Рядом стояла дырявая автоцистерна без колёс. Дырки в ней были похожи на следы от пуль.

Те, кто здесь когда-то поселился, долго пытались вести хозяйство, но в итоге проиграли битву за выживание. Почему? Вот уж точно не его проблема. А может, им кто-то «помог». Вполне могло быть и несколько «волн» обитателей, которые сменяли друг друга, — все сгинули по разным причинам.

Вскоре Младший вышел к «парадной» части, но с противоположной стороны.

Он шёл от строения к строению, стараясь, чтобы рядом всегда была стена, прикрывающая его с одной стороны. На открытое пространство — где раньше располагались стоянка, просторные газоны и главный двор, — он не выходил.

Вдруг парень услышал звук, похожий на рычание мотора. Но то был голос живого существа, наполненный злобой и раздражением. Александр ощутил кожей, благодаря инстинкту и древней памяти предков, что существо это — из тех, кто прежде, чем стать другом человека, был давним его врагом.

Рычание стало более низким, басовитым, переходящим в гудение. Тут он увидел рядом со ржавой фурой, которую помнил по событиям прошедшей ночи, небольшой силуэт. Это была поджарая собака, похожая на лайку.

Странное слово. В детстве Младший думал, что оно означает — «поджаристая».

Было видно, что мышцы собаки напряжены, шерсть на загривке вздыблена. Это она, вытянувшись в струнку и глядя на Сашу, издавала тот самый монотонный механический звук. Изгой или сторож арьергарда? А может, и то, и другое. Он немного читал про повадки псовых. Хотя трудно отделить байки от правды.

Парень предпочёл думать, что это собака. Так было спокойнее, хотя в книжках говорилось, что и огромный полярный волк, и комнатная собачка из альбомов с цветными картинками относятся к одному биологическому виду. Вот только маленьких собачек в мире уже не было, их съели первыми. А волки были, и предостаточно.

Охотник сразу бы определил, кто перед ним — волк, собака или волкособ, но Саша таким опытом похвастаться не мог. Многие собаки в полумраке неотличимы от волков. Да и какая разница? Все эти твари одинаково дикие и враждебны людям. А он на их территории.

Эта особь была довольно мелкой. Меньше десяти килограммов живого веса, а может и пять, учитывая впалые бока и очень тощее туловище. Поэтому Младший не очень испугался. При необходимости он смог бы отбиться от неё прикладом или ножом, а то и ногами, не тратя патронов.

Но собака оказалась не одна. У неё за спиной, там, где располагалось скопище уродливых голых кустарников, которые летом должны были образовывать непроходимые заросли, шевелилось ещё несколько теней. Если он хоть что-то понимал в законах перспективы, эти уже гораздо крупнее. Они приближались ровным полукругом, в который влилась и собака-разведчик. Первой она лезть не собиралась, а дисциплине их можно было позавидовать. Теперь псы действовали молча, не тратя силы на рычание.

Он огляделся. Первая мысль была о приставной лестнице, чтобы залезть на крышу. Её не было. Тогда проще всего спрятаться в одном из строений. Конечно, мандраж был, но вместо настоящего страха Саша почувствовал нотку облегчения. Если собаки тут себя вольготно чувствуют, значит, ордынцев поблизости нет. А уж они похуже, чем голодные шелудивые псы.

От животных он сможет укрыться в любом сарае или гараже. Даже если засова изнутри не будет, можно заблокировать дверь, чем-то подперев… И ружьё при нём. Точнее, винтовка. Саша считал, что это синонимы.

Ближайшая приоткрытая дверь. Внутрь набился снег, но закрыть дверь он сможет. Собаки словно поняли ход его мыслей и начали приближаться быстрее, сжимая полукруг, отрезая путь к отступлению.

— Да вы, блин, прямо как Маннергейм с Кутузовым. Стратеги! Посмотрим, как вам это.

Не хотелось, но придётся. Коротко прицелившись, нажал на спусковой крючок, готовый к тому, что они кинутся. Сидеть в осаде и прятаться не хотелось. Об ордынцах совсем не думалось в этот момент.

Прогремел выстрел.

Не попал. Он даже не увидел, куда ушла пуля.

Но твари бросились, как ошпаренные, — через задний двор, через поваленный забор — туда, где росли ели или лиственницы, появившиеся из маленьких семечек, которые никто специально не сажал.

— То-то же. Шакалы. Там и сидите.

Ворон тоже как ветром сдуло.

Ну, а если кто-то услышал… там видно будет. Сашка старался решать проблемы по мере их поступления.

Конечно, предсказать действия четвероногих парень не мог. Человека они, вполне возможно, ни разу и не видели и не боялись. Псовых в Сибири больше, чем людей.

Но после ночной заварушки, пережив взрыв, стрельбу, рёв моторов, крики людей, собаки вряд ли захотят приближаться к странным шумным существам. В общем, парень рассудил так. И, держа в поле зрения рощицу, где скрылись звери, продолжил путь. Место знакомое. Не так далеко тот домик, где нёс он свою вахту. И траншея, где прятался. Руины на месте взорванного коттеджа тоже хорошо видны.

И тут он увидел своих.

Они были сброшены в яму. Не в ту, в которой он прятался. Может, прежние жители собирались устроить тут туалет…. Хотя нет, котлован слишком большой. Саша видел, что такие копали под фундаменты.

Теперь тут свалены в кучу тела людей. Их одежда покрыта чем-то тёмным. Но это не кровь. Их будто облили горючей жидкостью и подожгли, но огонь давно потух, а дым рассеялся. Эта жуткая поленница уже не тлела, но ещё источала резкий химический запах. Кровь смешалась с той дрянью — то ли с соляркой, то ли с бензином, то ли ещё с чем.

Следы от шин и человеческих ног занесло снегом.

Какое-то время Александр стоял неподвижно. Потом тряхнул головой, будто надеялся, что морок пройдёт. Не прошёл. Всё взаправду. Игры кончились.

Надо было действовать. Ведь зачем-то он сюда пришёл.

Рыться в этом, залезать глубоко он не станет. Даже если собаки ушли совсем, во что Младший не верил. Нет.

Ему показалось, что некоторых он узнал, например, Волкова со странной рукой и фельдшера из Киселёвки, но мог и ошибиться. Почти все лежали лицом вниз, внахлёст или валетом, формируя странную головоломку или узор. Видно, что бросали их как попало, второпях. Землёй или даже снегом не стали закидывать. Подожгли, только чтобы обезобразить. И преподать урок тем, кто мог выжить. Не для того, чтобы уничтожить следы.

Он вспомнил, что по пути сюда на территории поместья ему уже попадался бурый снег, истоптанный птицами и животными. Хотя трупов больше нигде видно не было.

Надо торопиться.

Скорее всего, ордынцы уже далеко, это не их земля, и им тоже не резон оставаться тут надолго. Но если его выстрел привлёк кого-то опаснее собак и волков, от тех не спрячешься на крыше бани и не скроешься за деревянной дверцей, обшитой рейками, с хлипким засовом.

Вперемешку с телами в яме и поблизости от неё валялись вещи, всё имущество отряда, которое враги не унесли с собой. Почти всё обгорело или разломано.

Он должен выбрать то, что нужно для дела. Он уже решил, для какого именно. Действовал очень трезво и прагматично. Настолько, что, вспоминая потом, удивлялся.

Младший не знал, как бы повёл себя другой на его месте. Его ровесник, другой шестнадцатилетний подросток, а не взрослый мужик вроде Пустырника или Плахова. Может, соображал бы лучше. А может, впал бы в ступор или убежал. Даже дедушка в молодости, когда случилось его судьбоносное приключение (если б исход того «исхода» был иным, история их династии закончилась бы, не начавшись), был лет на семь старше.

То, что на него свалилось… могло быть слишком тяжёлым для любого. Но Младший вдруг почувствовал, как внутри заработало что-то похожее на встроенную программу. Будто для этого момента он был рождён.

Правда состояла ещё и в том, что он, кажется, был полностью свободен от сантиментов к мёртвым. Даже к своим. Труп — это просто мёртвая плоть. Даже того, кто был для него важен. Это человек был важен, а труп… просто труп.

К тому же по-настоящему важных для себя людей он потерял раньше и не здесь. А здесь лежат… товарищи… те, с кем имелось общее дело, но к кому не обязан прикипать всей душой.

Саша старался соблюдать осторожность при передвижении по поместью. Ордынцы любят ставить ловушки, а он знал, что не настолько опытен и внимателен, чтобы заметить эти штуки. Обнаружить, например, простейшую растяжку раньше, чем заденет её ногой. А ведь кроме самодельных мин бывают ещё и другие подлянки — ружья-самострелы, волчьи ямы, капканы, ломающие ногу…

Да и трупы товарищей могут быть заминированы. Пустырник об этом рассказывал.

Ему, Сашке, с профи, собаку съевшими на убийстве людей, в хитрости не сравниться. Взрывные сюрпризы в старой жестяной банке или даже настоящие противопехотные мины могут быть установлены так, чтобы сработать только под весом человека. Поэтому остаётся надеяться на удачу. Но всё, что выглядело подозрительно, он обходил стороной и был очень, очень внимателен.

Он кожей ощущал, что каждый звук, каждое его движение и его запах улавливают сейчас чужие органы чувств. Но собаки были сыты. Они хорошо набили себе животы. Поэтому драться с живой подозрительной добычей совсем не горели желанием. А может, догадывались, что мёртвое мясо, пусть и со странным отвратительным запахом, от них никуда не уйдёт. И зачем им то, костлявое, которое ходит и может выстрелить из ружья, если есть куда более доступное, которое тихо лежит?

Данилов то и дело вслух ругался, делал угрожающие жесты, бросал куски кирпича или просто злобно посматривал в ту сторону, куда отступили четвероногие враги. Хотя старался держаться близко к строениям.

Но это не понадобилось. Теперь он понял, как первобытные люди с копьями и дубинами стали властителями планеты. Ружьё давало уверенность, а уверенность лучше всего держала тварей-людоедов на расстоянии.

Тревожило, что шум могли услышать менее чуткие, но куда более опасные уши. Человеческие. Оставалось надеяться, что у него есть хотя бы небольшая фора. Много времени ему не нужно. Потом он уйдёт, и его не найдут.

Выбор снаряжения был продиктован его ограниченным опытом и знаниями, которые он успел почерпнуть от Пустырника и других старших. Очень быстро парень собрал комплект того, что поможет ему в дальнем походе. Жаль, что патронов почти не нашлось. Все боеприпасы ордынцы скрупулёзно собрали, не говоря уже о гранатах. Ещё бы, за один «фабричный» патрон к нарезному оружию в Заринске можно было купить несколько кило мяса. Поэтому для охоты их и не использовали. Только самодельные. И у этих гадов, скорее всего, ситуация с патронами похожая.

Зато повезло найти неплохой с виду бинокль. Навёл окуляры, попытался что-то рассмотреть…. Нет, поэкспериментирует при свете. Но штука незаменимая.

Стал бы он шарить по карманам и разгрузкам мертвецов, если бы они лежали не в яме и никуда не надо было бы лезть, рискуя потерять сознание от вони и гари? Он… подумает об этом… потом. А пока обошлось. И хорошо.

Рюкзаки и вещмешки, кучей лежавшие там же, внизу, Саша вытаскивал, подцепляя длинным железным прутом. Он не постеснялся обыскать эту кучу, став кем-то вроде падальщика. Оказалось, что враги все сумки выпотрошили, а вещи, которые были им не нужны, выкинули, большей частью предварительно испортив. Хотя, несмотря на жадность «сахалинцев», Младший нашёл много всего. Количество ограничивалось только его грузоподъёмностью. И временем.

Людям, которые лежат там, это больше не понадобится. Если же кто-то из «Йети» благополучно ушёл налегке, то они будут только рады, что их пожитки, не ставшие вражескими трофеями, помогут Саше. Допускал он и то, что кто-то попал в плен.

У него была важная цель. Он пойдёт дальше. И это будет не только разведка… Так он рассуждал, сидя на краю ямы и пытаясь подцепить мешок, в котором что-то позвякивало.

Вскоре, тяжело нагруженный, глубоко утопая в снегу (лыж всё равно не было), Данилов вернулся в своё укрытие — в машину для перевозки покойников из тех времён, когда их провожали и хоронили цивилизованно, а после не тревожили их покой.

Здесь он произвёл ревизию.

Ни одной единицы оружия ему не попалось. Только продукты, амуниция, разные нужные в походе предметы. Впрочем, тащить на себе два ружья или автомат впридачу к его винтовке и пистолету Макарова (тот казался тугим и неудобным, но такой уж выдали, хотя, может, его надо чаще смазывать), Саша бы и не стал. Но теперь у него были и батарейки, и лекарства из Заринска, которых нигде больше не найдёшь, и полезные мелочи вроде сухого горючего и даже кое-какие инструменты. Отряд был экипирован по самое не могу. Это при том, что самое лучшее «сахалинцы» забрали, а многое сломали или сожгли.

Кое-что он потом, возможно, выкинет сам, потому что под таким весом спина болела, а ноги подгибались. Но до катафалка всё-таки добрался. Саша начал ждать. Это было нужно для очистки совести.

Пару раз он наведывался к поместью и наблюдал издалека.

Дни проходили, но, как он и ожидал, никто не появился. Ни свои, ни враги.

Данилов-младший, и, возможно, последний, провёл в микроавтобусе, превращённом в хижину, ещё трое суток. Осторожно разжигал огонь, готовил себе еду, кипятил чай, варил суп и жил даже с некоторым комфортом.

Спал в тёплом спальном мешке, но с пистолетом под рукой и ножом близко к изголовью. Этим же ножом он брился по привычке, хотя мог бы взять чью-то опасную бритву (что в ней опасного?). В машинах на трассе он нашёл ещё три колоды затёртых карт, несколько старых журналов и каталог китайских товаров почтой. Читал и рассматривал картинки. Играл сам с собой в покер и раскладывал пасьянс. Иногда делал заметки в дневнике.

На исходе четвёртого дня решил в последний раз сходить к поместью. На этот раз в качестве наблюдательного пункта выбрал внедорожник с разбитым лобовым стеклом. Собаки так и не уходили. Он заметил их издалека, воспользовавшись биноклем. Уже от шоссе услышал рычание и треск, который мог быть звуком рвущейся ткани.

Сашу тоже засекли, потому что несколько особей отделились от стаи и подались в его сторону. У них была прямо-таки воинская дисциплина. Несколько зверей сторожили фланги и тыл, остальные кормились. Наверное, иногда они менялись.

Сегодня его наблюдательный пункт был близко к земле, стёкол в «тачке» не было, и Младший испугался. Но собаки не пытались приблизиться, наблюдая за ним с почтительного расстояния.

От греха подальше он залез на знакомый грузовик. Солнце уже скрылось, но пока было неплохо видно.

Хищников, ставших трупоедами, насчитал теперь штук двадцать. Снег вокруг ямы был усеян кровавыми ошмётками. Мерзкие твари. Но он не может им помешать.

Птицы по-прежнему были тут. Не кружили, но все провода и опоры ЛЭП были ими облеплены. Видимо, пернатые время от времени пытались украсть у собак немного мяса, хотя и сами могли закончить жизнь в их зубах.

Младший решил подождать час-другой, чтобы окончательно успокоиться. То, что никто не пришёл, чтобы отбить хотя бы павших, говорило ему, что всё очень плохо. Или никто не выжил, или всех уцелевших захватили. Или тем пришлось бежать очень далеко.

Внезапно звуки пиршества смолкли. На какое-то время стало совсем тихо. Потом вдруг тишина сменилась настоящей какофонией, в которой были и рык, и вой, и поскуливание, и лязг зубов. Псы прекратили есть и застыли, ощетинившись, повернувшись в одну сторону.

Данилов пригляделся и вздрогнул — десяток крупных серых теней приближались к поместью с севера, со стороны самовольно выросшей рощи. Это уже не собаки. Отличия даже с такого расстояния были заметны. Разве что хаски могли бы так выглядеть. Но это не хаски, которых он видел на картинках.

Те были милые. А эти между деревьями… жуткие. То, как они двигались… будило в нём древний атавистический страх. Гораздо более сильный, чем от вида бездомных собак, которые казались обманчиво безобидными.

Вой — не тоскливый, а победный, агрессивный, прокатился над поместьем.

Возможно, псы колебались. Но жадность пересилила страх.

Дальнейшее случилось так стремительно, что видеть детали Данилов уже не мог — настолько быстро сшиблись две стаи, смешались и распались на множество отдельных схваток, образовав клубки катающихся по снегу гибких звериных тел и оскаленных пастей, норовящих вцепиться в горло или беззащитное брюхо.

Пищи там хватило бы всем и надолго. Холодильников и консервных банок у собак нет. Но они не научены дипломатии с компромиссами. Поэтому началась война, в которой ближайшие эволюционные родственники дрались насмерть за источник, который считали неиссякаемым. Всё как у людей.

Когда он со всех ног бежал прочь, схватка еще продолжалась. Кого-то загрызали, рвали в клочья, давили, душили, чтобы остаться единоличными собственниками запаса горелого и мороженого человеческого мяса.

Александр старался не думать, не сопереживать. Да, это были люди, с которыми он несколько недель делил трудности похода. Но он уже потерял тех, кто был ему гораздо ближе. И что-то в нём перегорело. Не хотелось даже перед самим собой притворяться.

Совесть чиста. Остаётся только путь.

Найденной еды, консервов, должно хватить на месяц с лишним, если её экономно расходовать.

***

Запас провизии начал заканчиваться гораздо раньше.

Не удавалось заставлять себя «меньше кушать». Аппетит был совсем не таким, как дома. Даже не таким, как во время передвижения с отрядом на автомобилях, когда долгие поездки и стоянки перемежались с редкими переходами.

А сейчас был непрерывный марш-бросок. Жрать хотелось постоянно. Организм тратил массу энергии на обогрев и на то, чтобы двигать ногами по восемь-десять часов в день.

Саша не знал, как поведут себя продукты при не очень низких температурах, поэтому сначала съел всё, что, по его мнению, могло испортиться. Потом принялся за консервы из Заринска. Иногда не оставалось сил, чтобы что-то варить из них, чаще съедал «сырыми».

Безумный план… который вначале, возможно в состоянии аффекта, не казался ему безумным. Сделать одному то, что не смог отряд. А если не получится, то хотя бы умереть с достоинством. И вот он шёл, слабо веря в удачный исход. Потому что не знал, куда себя ещё девать.

Иногда он двигался по железнодорожной магистрали. Рельсы тянулись, уходя за горизонт, как две параллельных стрелки, указывающих туда, куда ему нужно попасть, — на запад, к Уралу, и дальше, в земли по другую сторону хребта.

Иногда с путей приходилось сходить, чтобы обойти застывшие на них составы. Иногда вагоны были спущены под откос, сброшены с насыпи. Один поезд сошёл с рельсов частично, локомотив и передняя часть состава куда-то улетели, половина вагонов лежали внизу, завалившись на бок, хвост стоял на рельсах. Ничего полезного в поездах уже, конечно, не найти. Вначале, покидая шоссе, Младший думал, что идти по рельсам — самый безопасный способ. Думал, меньше риск сбиться и нарваться на людей. И дед шёл так из Новосибирска той Зимой. Аж до самого Прокопьевска.

Но на шоссе всё-таки легче найти укрытие, чтобы переночевать или спрятаться от непогоды. Вдоль железки перегоны бывают такие длинные, что велик риск остаться совсем без крыши в морозную ночь. Порой вокруг был только лес на десятки километров. А тащить с собой палатку… он не взял бы её, даже если бы нашёл. Лишний вес.

И вдоль трасс можно найти указатели и километровые столбы. А на железной дороге − только семафоры, которые уже ничего не скажут. Даже названия полустанков не везде сохранились.

И самый большой риск — сбиться с пути и уйти чёрт знает куда. Рельсы — это же не ручей, который впадает в речку, а та — в другую, более крупную, и так далее. Пути разветвлялись, сходились, закручивались в кольца. Запросто можно нечаянно свернуть на ветку, брошенную задолго до Войны и ведущую в никуда. И где-нибудь в глуши она закончится тупиком.

Даже компас не очень помогал.

Вот почему, пройдя какое-то время по «железке», Сашка вернулся на шоссе и уже с него не сходил.

В Омск он заходить не стал. Ему надо было только перебраться на другой берег Иртыша.

Пятьдесят лет назад, во времена экспедиции в Ямантау, мосты были целы, но сохранились ли они до сей поры? Если нет, с переправой могут возникнуть проблемы.

Но, по крайней мере, тот, к которому вела трасса, проходившая чуть к югу от Омска, казался на вид целым.

Видимо, его конструкции очень прочные. Построен мост «с запасом», а все эти годы по нему редко проезжало что-то тяжелее телеги или даже велосипеда.

Река была в этом месте совсем не широкая, и низкие берега подходили прямо к воде… точнее к прикрытому снегом льду, который Сашка принял бы за твёрдую землю, если бы не сверялся с картой. Ходить по нему было опасно, учитывая довольно тёплую погоду и то, что календарная зима даже не началась.

Снег здесь, как и на трассе, был девственно нетронутым. Ни намёка на колею, ни одного следа.

В будке-вагончике при въезде на мост валялся перевёрнутый стул, пробитая будто молотком пластмассовая каска, несколько пустых бутылок. И куча битого стекла. Похоже, никто туда не заходил с незапамятных времён.

Прежде чем ступить на мост, парень поковырял снег, расчистил площадку на самом краю. Хотя непросто было определить, где он начинается.

Асфальтовое покрытие сморщилось и потрескалось, но на мосту оно выглядело даже более целым и ровным, чем на самой трассе. И бетонные опоры, которые Саша видел с берега, выглядели надёжными. Ни одной заметной трещины.

Можно переходить.

Он расхохотался. Испугался, что всё обрушится под его шестьюдесятью килограммами плюс рюкзак? Да и высота моста над рекой всего метров десять-пятнадцать. И речка так себе. Даже дух не захватывает. Это не Обь возле Новосиба.

В сам областной центр парень решил не заходить, чтобы не тратить время. Трасса огибала многоэтажную окраину Омска с юга. Младший изучил её в бинокль и ничего необычного, что отличало бы эти многоэтажки от тех, что он видел в других городах, не заметил.

Дальше шоссе тянулось среди невысоких пригородов, дома в которых тоже не отличались от брошенных деревушек Кузбасса. Со стороны казалось, что тут тоже никто не живёт.

Судя по всему, река иногда разливалась и затапливала берега — ближайшие к ней домики с сараями и огородами просто вмёрзли в лёд, некоторые избушки развалились, кучами лежали брёвна, торчали печные трубы.

Так, что там говорит карта? Из Омска две большие трассы ведут на запад — к городам Ишим и Петропавловск.

Петропавловск, который южнее, — уже на территории Казакстана. Не России-матушки.

Kazakhstan. Он вслух произнёс странное название.

Младший не был уверен, кто там обитает — казаки или казахи, — но и те, и другие вряд ли будут ему рады. Ордынцы вон свои — а какие сволочи оказались. А эти вроде как вообще из чужой страны, вдруг они ещё хуже?

Поэтому он свернул на северную дорогу, чтобы в Казакстан не заходить.

На Ишим.

«Может, найду тех, кто мне поможет. Должны же быть люди, которые ненавидят СЧП и Виктора».

Но осторожный скептик внутри него говорил, что лучше не выдавать своего присутствия вообще. Даже мирные граждане могут быть враждебны, думая, что он вор или бандит, а могут и выдать его Орде.

Поэтому он крался, как лазутчик. Хотя почему «как»? Он именно им и был. Шпион на чужой территории. Хотя бы и самозванный, не имеющий задания.

Впрочем, почему это не имеющий?

Надо было смириться, что отряд «Йети» перестал существовать. Если кто-то и ушёл, их догнали и добили. Живыми могли захватить только главных и привезти куда-нибудь в ставку Чрезвычайного Правительства для допросов и пыток. Это хуже смерти... А если человек десять и ушли живыми, то ни на что уже повлиять не могли. Дай бог, если доберутся до Кузнецово.

«А вдруг на само Кузнецово нападут? Да, я видел, как машины этих козлёнышей уходили на запад, но вдруг это хитрость?».

В повторную атаку ордынцев на Державу он не верил. Там полная мобилизация, сибиряков уже врасплох не захватишь, и враги должны это знать. Но даже если до столицы не пойдут, пограничный форпост могут сжечь вместе с жителями.

Но это не его проблемы. Он никак не сможет на это повлиять, и никого не успеет предупредить, даже если бы что-то знал. Все радиопередатчики, которые имелись у отряда, враги забрали. Не говоря уже о том, что Саша не умел ими пользоваться. А ещё вроде был какой-то шифр. В Заринске его передачи приняли бы за дезинформацию.

Да что толку об этом думать?

Дни его были заполнены тяжелыми переходами и бытовыми заботами. От всего, что пришлось недавно увидеть, Саша не почувствовал ничего похожего на испытанное им в адском санатории, когда убили Киру. Точнее, когда сделали так, что она ушла из жизни сама. Ничего похожего на то, что пережил он чуть раньше, когда понял, что потерял отца. С того дня, после которого сестру с дедом живыми не видел. Со дня предательской атаки на колонну переселенцев.

За которую эти собаки ему ещё…

Не четвероногие собаки, разумеется. Те ни в чём не виноваты. А вот люди… Перед глазами замелькали жуткие кровавые видения.

Спокойно. Хватит себя накручивать. В дороге толку от ярости нет.

Лучше сохранить мертвящее состояние покоя. Запомнить и сохранить.

Иногда Саша шёл целый день и не видел никаких признаков того, что здесь раньше жили люди, кроме самого шоссе. Дикая равнина, поросшая кое-где невысоким лесом, чаще лиственным, в обе стороны.

Нельзя привыкать к кому-то. Потому что все уходят тогда, когда они больше всего нужны. Если не можешь бороться — просто тихо убейся. Но не ной и не жалей себя. Можно плакать и кричать, если это не мешает драться. А когда прижмут к стене, когда выхода нет — просто уйди. Навсегда. Но так, чтобы запомнили. И, желательно, не один.

За что это всё? Почему ему?

Потому что. Судьба не понимает слова «за что?».

— Это не слово, а фраза, — Младший ответил сам себе вслух. — Даже две фразы.

«И они верны. Вселенной безразлично, выживешь ты или сдохнешь, дурачок. И не только ты. Она это уже не раз доказала. Вспомни собачек и волков. Вот она, жизнь. Все едят друг друга, даже существа одного вида».

И так было всегда. Дед показывал ему много распечаток из древнего Интернета.

«Хрен с ней, с политикой, религией, нациями... но люди выкладывали, например, рецепты пирожков! Пирожков, Сашка. Делились от всей души. И всегда из десяти комментаторов находились два, которые желали им побыстрее сдохнуть, потому что пирожки неправильные и годятся только для… людей неправильной национальности или взглядов».

Вот поэтому, хотя Младший внимательно высматривал в снегу волчьи следы, гораздо сильнее его встревожили бы человеческие.

Тогда в октябре в Кузбассе, после всех потерь, он не убил себя потому, что силы давала ненависть. И до сих пор, вспоминая лица тех бандитов, Саша каждый раз подзаряжался, будто от батарейки. Появлялось желание дойти, не сдохнуть раньше времени. Чувствовался такой прилив сил, что не хотелось спать даже после сложных переходов.

Его нервы загрубели, как могут загрубеть подошвы, если ходить по камням босиком. На душе было пусто, но спокойно. Оказывается, состояние, когда мёртв изнутри, помогает выжить.

Он шел по шоссе. Масштаб этих огромных путей из асфальта и бетона поражал.

Как и бетонные микрорайоны, как и железные магистрали со столбами и проводами, кое-где ещё висящими над головой. Да и сами поезда... это ж сколько металла на них ушло. Вагонов грузовых и пассажирских в окрестностях Прокопы он видел столько, что когда в детстве их считал, прогуливаясь, то доходил за день до многих сотен.

Но автодороги удивляли не меньше. Поражали бордюры, высокие фонари, мосты над дорогами, щиты для рекламы, даже просто знаки — которых натыкали тысячи, десятки тысяч. И всё это не в пределах небольшого города, а куда глаз хватает — в обе стороны. На многие километры, до границ материка.

И уже больше тысячи километров отделяло его от Заринска… и даже до границ Сибирской Державы не меньше пятисот по прямой. Теперь уже возвращаться точно бессмысленно. Времени на это уйдёт ненамного меньше, чем на то, чтобы добраться до цели.

Там, даже если убедится, что спасать некого, он сделает то, что должен. Нанесёт максимальный ущерб. И постарается уцелеть.

Никакой фантастики. В художественных книжках и фильмах многие герои делали это в одиночку… и не герои тоже. Но и в реальности, судя по рассказам о войнах, такое случалось. Не надо вызывать повелителя тьмы на дуэль. Достаточно подкрасться к его лагерю или дворцу и пустить ему пулю в голову с большого расстояния. Или не главному повелителю, а кому-то из его важных приспешников. И жизнь будет прожита не зря.

Он сделает то, для чего шёл. А потом уже будет думать, куда возвращаться.

Все найденные при разгроме «Йети» бумаги налётчики или унесли, или сожгли там же, в яме, рядом с трупами. Подробный атлас дорог Сибири и Урала, который был в штабной машине, они, похоже, забрали вместе с машиной. А вот другой атлас, плохонький, который Младший пару раз видел у Семёна Плахова, бросили в огонь. Но им явно было лень ворошить и сжигать бумаги до конца. Поэтому атлас не сгорел, а лишь попортился. Многократно заклеенный, с запаянными в пластик страницами, он почернел и покоробился, но на первое время мог сгодиться. Сашка узнал обложку и вытащил его прутом, как багром. Потом он найдёт получше в какой-нибудь древней машине или в доме. Такого добра хватало. Жаль, что в последние довоенные годы многие уже ездили не с атласами, а с электронными навигаторами.

Ночевал — вернее, отдыхал, потому что не всегда это совпадало с часами темноты — Младший в жилых избушках или любых строениях, которые находились не у самой дороги, а на некотором отдалении.

В одном домике он нашёл складную удочку и рыболовную сеть (про это дед говорил — «Раньше сеть была в каждом доме»?). В другом — небольшие снегоступы, которые закинул за спину. Пригодятся. В третьем — немного старых сухих книг, которые, скрипя этим самым, использовал на растопку.

Основу его рациона составляли продукты из Заринска, найденные им в рюкзаке, прикопанном в снегу недалеко от ямы с трупами. Может, кто-то из «сахалинцев» припрятал от своих, да так и не смог забрать.

Во-первых, там были консервы двух видов — «курица» и «мясо с овощами» − в жестяных банках. Он не был уверен, какое именно мясо имелось в виду: вместо этикеток с составом было только название, нанесённое белой краской. Могла быть и говядина, но что-то ему подсказывало, что там собачатина с волчатиной или ещё какая-нибудь доступная дрянь. Ничего, он не гордый. Зато банки были запаяны и стерилизованы. А то, что стерилизовано, — более надёжно, чем то, что постерилизовано. Видимо, так назывались те штуки, которые только немного стерилизовали. Хотя дед говорил, что слово связано с Пастером. Наверное, он − изобретатель этого метода…. Но Саша слышал его только применительно к домашним заготовкам в стеклянных банках. В военный поход домашние заготовки никто, конечно, не брал. Потому что носить в рюкзаке бьющуюся тару несподручно. В Заринске консервы готовили и стерилизовали с помощью специальных машин.

Ещё в найденном рюкзаке имелось сушеное мясо и сублимированные каши и овощи («Просто добавь воды»). Эту технологию тоже в Заринске освоили. Ещё были сухари.

С погодой пока везло. Иногда налетал снег, но таких бурь, как во время разгрома, больше не случалось.

Было безоблачно, и это позволяло идти весь световой день и даже в сумерках. Фонарики Сашка старался использовать пореже, хотя один из них был «вечный».

Нет на свете ничего вечного. Но иногда, когда одолевал страх темноты, которой он побаивался с детства, когда огонька костра становилось недостаточно, парень включал его. И щупальца теней, тянувшиеся из углов, отступали. Тёмные силуэты, в которых он видел то одно, то другое, — исчезали. Переставали преследовать.

Хотя логика подсказывала, что свет выдаёт его, делает уязвимым, превращает в мишень. Даже если сидишь в укрытии, отблески могут вырваться наружу. Но он ничего не мог поделать с собой. Раз нет путеводной звезды и никакого просвета во тьме, пусть будет хоть собственный огонёк. Иногда он жалел, что не нашёл каких-нибудь «вспышек», сигнальных ракет или фальшфейеров. Были моменты, когда темнота давила на психику так, что хотелось иллюминацию устроить. А ведь это обычная зима. Самая обычная.

По ощущениям, температура не опускалась ниже минус десяти, а иногда в полдень поднималась и выше нуля; он видел, как с сосулек, висящих на крышах, капает. Кое-где находил даже голые проплешины жухлой травы. Но полноценной оттепели не случалось, и это тоже хорошо — хлюпать по лужам было бы неудобно. Иногда он даже страдал от перегрева, и когда сильно потел, старался делать хоть небольшой, но привал.

Из-за колебаний температуры асфальт по утрам покрывался коркой льда, на котором он, впрочем, почти не поскальзывался, спасибо ботинкам. Но зато на снегу образовался крепкий наст, по которому можно было идти, не проваливаясь.

Данилов не считал километры, которые проходил за сутки, потому что всегда был в дороге разное количество часов. Но его скорость была примерно равна скорости пешехода летом. А это очень неплохо.

Запасы он надеялся пополнять с помощью охоты и рыбалки, но сначала ни хрена не выходило.

Первый раз он увидел собаку возле посёлка под названием Тюкалинск, но промазал. Шавка убежала. Собака явно дикая, но человека не сильно боялась. Только выстрел её напугал. Он и стрелял-то потому, что внушил себе, что надо учиться добывать «подножный» корм. Еды у него тогда ещё было вдоволь, да и убивать — животных! — не хотелось. Всё-таки он не был настолько близок к природе, как его соседи по деревне. Для тех с детства не было проблемой хоть на охоте зайца добыть и шкуру снять, хоть скотину заколоть (которую ещё недавно холили и называли Машкой, Борькой и так далее!).

И ему надо меняться, срочно. Зверей придется убивать и есть. Иначе не добраться до плохих людей.

Это было не очень умно — стрелять с такого расстояния. И дело даже не в ветре, а в не очень твёрдых руках. Младший ещё долго корил себя за расточительность. Фабричные патроны к винтовке — на вес золота, как и она сама. Жаль, что нет гладкоствольного ружья, патроны к которому можно было бы достать в деревнях. Хотя сил не хватит тащить на себе оба ствола.

Возле Крутинки, ещё на Омской земле, он увидел совсем близко от себя птицу — скорее всего, ворону, — но не стал тратить патроны. Выглядела она мерзко. Ладно голубь какой-нибудь… Хотя тот тоже не очень аппетитный, если вспомнить, что ест всё подряд. Но голубей он и раньше видел редко.

Там же, на шоссе, нашёл дохлую задубевшую собаку, распотрошённую и наполовину обглоданную, без головы. Не притронулся.

Пытался рыбачить в безымянном ручье с удочкой — безрезультатно.

Подлёдная рыбалка на Иртыше рядом с Омском тоже не получилась. Лезть на середину реки было бы самоубийством, а из проруби у берега он ничего не выловил, хотя просидел с удочкой часа три, замёрз, чуть не отморозил пальцы. На этом идею с зимней рыбалкой он решил отложить в долгий ящик. Ещё одно непонятное выражение предков. Что они имели в виду? Гроб? Мусорный контейнер? Избирательную урну? В общем, что-то, куда нечто откладывается навсегда.

И попытка поставить верёвочную ловушку на зайцев с приманкой из солёных сухариков ничего не дала, хотя провозился Саша долго. Сухарики оставались нетронутыми. Было немного обидно. В какой-то момент он почувствовал такую злость, что захотелось начать ловить зайцев на крючок и стрелять из пистолета рыбу. Может, так будет лучше.

«Весной будет легче», — утешал он себя. Хотя он и летом не очень умел охотиться. Если его ровесники в Прокопе во время их вылазок добывали, жарили и съедали змей, грызунов, белок, ежей; любую мелкую птицу запекали, обваляв в глине, то он обычно ел то, что ему давали с собой родители.

Ведь всё это летающее и бегающее сначала надо было убить. Теперь он сделал бы это без лишних сантиментов. Скорее всего. Но пока не везло. Может, кто-то и сумел бы тут прокормиться, для него же земли Омской области казались абсолютно бесплодными. Ещё несколько раз Младший видел птиц, но на таком расстоянии, что нечего было и думать в них попасть.

А ведь впереди − Урал. Земли, которые ещё мертвее, как говорили.

И ни души вокруг, ни дымка, ни следа, ни звука голоса, ни собачьего лая. Казалось, что он один на свете. Но Александр видел в этом только плюсы.

***

Собаку, которую сначала принял за медведя, он застрелил возле деревни или села под названием Абатское. Омская область сменялась там Тюменской. Да, вот так далеко он уже забрался.

Есть её Саша побоялся — вдруг бешеная или заражённая…. Уж очень доходящей она выглядела. Да и вела себя неадекватно. Не держалась поодаль, как первая, а бросилась к нему, оскалив зубы. Тут уже не до гуманизма. Сработал инстинкт, и Саша попал в бегущую тварь метров с семи. Животное умерло не сразу, долго дёргалось на снегу. Трогать и добивать не стал. Было неприятно.

Но уже следующую, хилую и полумёртвую, он подстрелил сознательно и, кривясь, разделал, забрав всё, что выглядело съедобным. Такой же участи удостоились несколько мелких и потерявших страх ворон. С них он срезал очень мало, остальное забраковал и выкинул.

Но надо думать, как сохранять мясо. Хоть и «минус» на улице, но оно могло испортиться. Сварить.

В любом случае, его Саша будет употреблять в пищу в первую очередь, а запасы побережёт.

ОЗК не попадался, он нашёл только защитный костюм то ли пожарного, то ли химика. Тут же понял, что не сможет идти в нём долго. Зато на одной железнодорожной станции нашлась плотная плащ-палатка из прорезиненной ткани. Потёртая, но крепкая. И несколько респираторов. Там же был и запас сменных фильтров к ним. Лицо будет закрыто маской с очками, на голове — капюшон, но о полной защите кожи и герметичности не было и речи. Просвет всё равно останется. Хотя от контакта с пылью, снегом, и от того фона, который может исходить от самой земли, он, как ему подумалось, будет частично защищён.

Но пока эти дополнительные средства индивидуальной защиты Сашка не надевал. Будет пользоваться, когда подойдёт ближе к Челябинску и Озёрску.

И «счётчик Гитлера» он всё-таки нашёл — недалеко от Омска, в грузовике. Коробочку из белой пластмассы, исцарапанную и оплавленную, которая крепилась к ремню. Вставил свои батарейки (подошли!) и испытал прямо там. Заработало.

Одна беда — экран прибора был треснутый, видимо, поэтому его и оставили. Ничего не разглядеть среди разводов и трещин. Только самую первую циферку, которая всегда оказывалась нулём. Но был ещё звуковой сигнал. Так что оставалось ориентироваться на противный звук. В ухо можно было вставить наушник. Их в комплекте не было, но разъём стандартный и подошли обычные, которые нашлись в тот же день. Не иначе, рука Провидения. Так он и сделал, потому что за воем ветра и даже хрустом снега под ногами слабый треск можно не услышать.

Надо идти, пока погода ясная и не слишком холодно. И пока сугробов не навалило с его рост. Саша чаще всего обходился без снегоступов, они так и висели за спиной, прикреплённые к рюкзаку. Заморачиваться с лыжами не стал, хотя ему попадалось несколько пар. Когда снег не только что выпавший, а слегка слежавшийся, большой размер обуви при его малом весе вполне заменял лыжи.

Утром Саша сверился в очередной раз с картой и понял, что уже миновал Омскую, Тюменскую (её кусок, по которому проходило шоссе, здесь был узким), и находится на территории Курганской области.

Именно здесь Младший решил включить счётчик и уже не выключать.

Плоской широкой батарейки должно было хватить на двести часов непрерывной работы. Батарейка тоже была из Заринска, где на одном комбинате «оживляли» старые приборы и аккумуляторы.

В какой-то момент, сопоставив дорожные указатели с картой, Сашка понял, что дошёл до Уральских гор. Но он всё ждал, когда начнутся настоящие скалистые вершины. А пока были холмы и горки не больше, чем в Кузбассе. Даже меньше.

И тоннелей Младший на пути не встретил, хотя думал о них с дискомфортом. Трасса нигде под землю не ныряла. А он ещё возле Омска начал представлять, какие там могут быть ужасы…. Наверное, тоннели существовали только на железной дороге, чтобы поезда проходили под горами.

Хорошо, что это Южный Урал. А то где-то там, на Северном, есть Перевал Дятлов. Вспомнилась передача в записи, которую он на диске у деда смотрел с помощью «дисиди». Но, если бы понадобилось, он сейчас пошёл бы и через такой перевал. Даже в Ямантау не побоялся бы сунуться. Если позволит дорога, он туда заглянет. Это не главная цель, но там может найтись что-то полезное.

Тем более, это убежище в горе близко к Белорецку. А Белорецк проводник упомянул как один из ордынских форпостов. Точнее, «город под защитой». Протекторат, короче. Чёртов дед Паша, не он ли их сдал? Но про Белорецк говорил не только он.

Другие довольно крупные метки, оставленные карандашом, на карте обозначали Ишим и Уфу. Там заставы «сахалинцев».

Но если эти два города расположены вдоль большой трассы, то Белорецк — далеко от неё, на юге, в горах. Туда может не быть такой хорошей удобной дороги.

Нет, скорее всего, в Ямантау он не пойдет. Его путь прямой, на запад. Его операция важнее, а там, на юге, вряд ли будет что-то настолько полезное, чтобы делать ради этого такой крюк.

Одинокий мститель… Как в старом кино про японских самураев. Он не знал, что такие эмоции и в жизни бывают. Думал, это вымысел. И вот на тебе…

Надо быть честным. Не за город он идёт, не ради Заринска или сибиряков. И даже не потому, что верит, что кого-то ещё можно спасти. Просто потребность сделать что-то плохое с теми, кто сломал его жизнь, стала самодовлеющей. Как влечение к женщине. Не к какой-то конкретной, а ко всем (что он, в силу своей наивности, тогда считал не нормой, а безнравственностью).

Оно, это новое стремление, давало иллюзию смысла. И позволяло не зацикливаться на утратах и одиночестве. Наверное, психолог сумел бы помочь разобраться в этой мешанине. Вот только нет нигде психологов. Да и не стал бы Саша с ними говорить. Сейчас его психика очень упростилась. Почти до уровня тех зверюшек, которые встречались ему на пути.

В снегу, прямо на шоссе, среди редких машин, он то и дело видел следы. Разнообразные. Жалел, что недостаточно времени уделял этой науке в детстве, больше читал другие книги. Но отличить отпечатки лап зайца от следов волка или собаки мог. А разок видел «разлапистые» следы кого-то покрупнее. Может, небольшой медведь, а может, росомаха. Зверь ходил прямо по разделительной полосе, где росли кустарники, рыл снег. Мысли о медведе-шатуне тревожили, хотя и росомаха, как он читал, — тварь опасная.

«Но не факт, что она здесь водится… Так что, скорее всего, это был медведь».

Иногда ночь заставала его в чистом поле. Если не было поблизости деревни, он находил автобус, грузовик или обычную легковушку с целыми стёклами и забирался в кузов или салон. А один раз пришлось выкопать нору в снегу. Но спал Саша в таких случаях вполглаза. Не так крепко, как в подвалах и домах за запертой дверью, которую он подпирал, баррикадировал или привязывал, если не запиралась на засов.

Время от времени Сашка возвращался в мыслях к ошибкам Пустырника, которые теперь, задним умом, стали видны даже ему. А ведь тот исходил из лучших побуждений. И даже из стратегических предпосылок. Умный, опытный, сильный. Но оказался неправ. Завёл их в ловушку. Хотя, может, они попали бы в неё с любым лидером. Хоть весной, хоть летом. Может, ошибкой было вообще выходить, зная, что Орда — не шайка бандитов, а система, в которой могут найтись специалисты любого профиля.

Волна, которая даже не показала им, сибирякам, всю свою силу, а хлестнула краем. Несущая «порядок»… Хоть и страшный, но это был именно порядок.

«Эх, дядя Женя. Как жаль, что вас здесь нет. Вы бы подсказали, как мне поступить».

Но уже давно понятно, что он прошёл точку невозврата и с каждым днем всё плотнее закрывал себе лазейку для отступления.

«Дорогу осилит идущий»? Скорее уж, дорогу осилит тщедушный.

Пока он справлялся. Саша сам не ожидал от себя такой выносливости. Иногда десять часов, а иногда и большую часть дня был на ногах. Многие, услышав, не поверили бы. Не всегда шёл в полную силу, иногда не спеша брёл, ковылял. Спина болела сильно и, если бы не санки, не детские, а хозяйственные, деревенские, которые повезло найти, — он бы давно хрустнул пополам со своей слабой конституцией.

С ними стало полегче.

Шёл и всё равно понемногу приближался к цели. Знать бы ещё, какая она.

Холодно не было. Потому что он постоянно был в движении.

Иногда налетали бури. Ветер со снегом запорашивал глаза, хлестал в лицо, так что было нечем дышать, а под конец чуть ли не сбивал с ног.

Несколько раз Данилов пробовал не останавливаться при этих капризах погоды, но однажды это стоило ему того, что он потерял шоссе, и чтобы снова вернуться к «маршруту», пришлось потратить много времени и сил. Поэтому старался теперь находить на время непогоды укрытия. Чаще — те же гаражи и сараи, реже − кузова больших автомобилей.

На время таких передышек Саша не давал себе спать. Если было светло, читал или книгу об оружии, или каталог товаров. А если света было недостаточно для чтения — просто размышлял. Обычно буря не продолжалась дольше шести-восьми часов.

Порой случался снегопад без ветра, снег падал отвесно. И это было ещё хуже. Белые мухи слипались, крупнели и, наконец, превращались в клочья ваты, которая обнуляла видимость и тоже забивала нос. Неприятнее всего было то, что после таких снегопадов идти становилось просто мукой — снег под ногами, невесомый, похожий на пенопластовые шарики или мыльные пузыри, совсем не держал его вес. Вот тут и пригодились снегоступы.

Когда непогода заканчивалась, Младший шёл дальше.

Он и раньше, зная о далёких путешествиях только по книжкам, догадывался, что это — тяжёлый труд, а не романтическая затея. Но прочувствовать это на себе — совсем другое.

Когда еда закончится, придётся питаться, чем попало.

Младший в прежней жизни был к еде почти равнодушен. В детстве ел мало. А уж сколько он наслушался: «В кого ты такой малоежка? У нас в семье все хорошо кушали», «Тебе повезло, у тебя всегда есть еда, а ты ещё нос воротишь. А ведь люди умирали от голода Той Самой Зимой!». И так далее.

Почему-то вспомнилось, как дед иногда наугад открывал лежавшую в гостиной книгу и начинал читать с любой страницы. В ней было много про еду, но книга была не кулинарная, а художественная и называлась «Лето Господне». Там герои… хотя какие они герои, обычные люди, жившие в Российской России ещё до революции, — а повествование шло от лица маленького мальчика… — часто уплетали что-то старинное: пампушки, окорока, мочёные грузди, куличи, пастилу, медовые пряники, баранки, сайки, свиную вырезку и прочие съедобности. Бабушка с едкой усмешкой говорила, что книга Ивана Шмелёва − о старом мире, о детстве, которое унесло ветром перемен, о духовности и корнях, а дед, старый обжора, мол, видит в ней только пастилу и ветчину, потому что ничего кроме еды и безделья его в мире не интересует. Но Саша понимал, что это не так.

Он вспоминал это, когда готовил из сушёных овощей и тушёнки немудрящую похлёбку. Сухари делил на маленькие кусочки, чтоб растянуть на подольше и разнообразить стол. Есть одну тушёнку он уже не мог. Она теперь не казалась ему пересоленной (видимо, соль организму требовалась), но надоела хуже горькой редьки. А когда Саша вспомнил, что у него есть и свежатина, причём её надо уничтожить первой, его вообще затошнило.

«Ну, ничего. Начну голодать, мигом пройдёт эта привередливость».

Огромные расстояния, которые он пересекал за световые дни, были наполнены монотонным трудом. Переставляя ноги, парень терял счёт времени, и только смена дня на вечер показывала, сколько его уже прошло, заставляла иногда смотреть на часы.

Для страха в дороге тоже почти не было места. Втянувшись, он почти не воспринимал мир как источник угрозы. Всё это казалось длинным марафоном. Он читал про спортсменов прошлого и про огромные дистанции, которые проходили путешественники.

Даже когда казалось, что он видит вдали движущиеся силуэты, приземистые и на четырёх ногах, Сашка не пугался по-настоящему. Только старался держаться в пределах видимости укрытий — домов, машин. Но животные не пытались приблизиться к нему ни разу.

Тревога подкрадывалась на привалах, в темноте. Но он быстро засыпал, и бессонных ночей у него не было.

Эти унылые переходы забывались потом начисто, стирались из памяти. Он шёл как робот, в автоматическом режиме. Без каких-либо мыслей и рефлексии.

Впрочем, на привалах её тоже почти не было, потому что Младший устраивался на ночлег, разводил костёр, ел, переводил огонь на то, что сам называл «режимом медленного горения» (чему научился не сразу), а потом погружался в сон. Он стал нагружать себя, тело и мозг так, чтобы у него не оставалось лишних сил и ресурсов.

Иногда делал скупые, без лишних эмоций, записи. Пройденные километры. Увиденные ориентиры. Названия городов и деревень, которые мелькали вдоль его пути, оставаясь в памяти только дорожными указателями и похожими одно на другое скоплениями деревянных домиков или кирпичных и железобетонных коробок. Каждый вечер перед сном зачёркивал в календарике один день. Можно было, конечно, подобрать совпадающий по дням недели — но он нашёл только за 2019 год.