Меньше чем через неделю Саша добрался до Ишима.

По рассказам проводника деда Паши, это была самая восточная точка контролируемых СЧП земель. Несмотря на то, что этот субъект и так готов был делиться сведениями, на него ещё оказывали дополнительное морально-физическое воздействие, чтобы он ничего не забывал. Проще говоря, Пустырник с товарищами в первый день пути сунули ему в зубы карту и потребовали не темнить. Мол, «ордынцы далеко, а мы здесь, и уши тебе отрежем, если хоть одну точку на ней не обозначишь. Шапку будет неудобно носить».

Вот только можно ли его рассказам верить теперь, когда стало ясно, что отряд попал в ловушку? Даже если он вроде бы и ни при чём?

Оставалось только проверять сведения самому.

Хотя той карты с пометками у него не было, она пропала вместе с дядей Женей, но кое-что парень успел запомнить. Например, что рядом с Ишимом находился то ли пост, то ли военный лагерь. Причём у самой трассы.

Младший думал, что Ишим — небольшая деревня. Но к югу от автодороги «Омск-Курган» его взгляду открылся немаленький город.

На первый взгляд тут никто не жил. У него прочно вошло в привычку, подходя к новому населенному пункту, обозревать улицы с возвышенностей в бинокль. Везде картина выглядела одинаково. В железобетонных муравейниках людей не было — ни огонька, ни дымка, по улицам гуляла только позёмка, да изредка пробегали хвостатые четвероногие «друзья».

Люди жили ближе к земле. И может, вокруг Ишима существовали поселения. Однако ему не нужны ни они, ни сам мёртвый город. Надо идти дальше, на запад. Но для начала проверить, есть ли тут вражеская база. Ведь он разведчик, а не хрен собачий.

Этот важный перекрёсток двух больших дорог, уходящих в Европу, действительно имел следы присутствия «сахалинцев». Проводник не соврал. Но все были старые. Так что, возможно, сведения он всё-таки дал ложные, не прибегая к прямому вранью. А может, всё просто успело поменяться.

Возле поселка под названием Лозовой (до Ишима оставалось километров пять), где широкие дороги свивались, будто змеи, в странную восьмёрку, Данилов нашёл заброшенное становище.

На этом перепутье оказалось настоящее кладбище фур и тяжёлых грузовиков. А рядом, на небольшом возвышении, виднелся прямоугольный участок, частично огороженный невысокой баррикадой из автомобильных шин.

Мимо этого форпоста невозможно проехать, в какую бы сторону по двум шоссе ты ни двигался. Стратегически удачное положение, рассуждал Сашка.

Он часто представлял, как подкрадётся, как сначала будет пытаться разузнать что-то, подслушать, о чём говорят солдаты из гарнизона. Потом, возможно, удастся украсть что-нибудь из оружия и припасов. А может даже, он решится подстрелить часового или устроить небольшую диверсию, поджог. Хотя последнее выглядело слишком опасно. Но Саша надеялся на свои навыки маскировки и скорость. Хотя и знал, что профи, которые на тренировках бегают марш-броски по десять километров в полной выкладке, его легко уделают. Профи вроде тех, которые уделали отряд под командованием Пустырника.

Нет, он не собирался лезть на рожон. А вот мелкую пакость устроить хотелось бы.

Но, похоже, некому тут вредить. Понаблюдав в бинокль, Сашка быстро понял, что здесь что-то не так.

На территории лагеря за покрышками стояло несколько контейнеров-бытовок. Похоже, это и было то, что дед Паша громко назвал «базой».

Снег вокруг, и на самой возвышенности, был глубокий и нетронутый. Большие колёса машин, на которых когда-то давно разъезжали по дорогам дальнобойщики, в нём полностью утонули.

Тут должны быть часовые, собаки, вышки. Возможно, пулемёты. Вот только ни души не оказалось. Если ордынцы тут раньше и стояли, то собрали свои манатки и ушли.

Эх, была не была!

Он приблизился к резиновому «периметру» и выглянул из-за нагромождения покрышек.

«ЧП», — виднелись едва читаемые буквы на борту одного из вагончиков, в которых до Войны, наверное, жили дорожные рабочие. Утопая по колено, парень подошёл поближе. Дверной проём смотрел на него тёмным прямоугольником. Много снега нанесло и внутрь.

Стены, изнутри обшитые деревом, оказались чёрные, обугленные. Но запаха не было. Огонь прогорел уже давно и потух быстро. А металл даже не затронул. Тот только чуть покоробился.

А ещё в вагончике были остатки мебели. Столик, тумбочка, табуретка. Всё это тоже обгорело.

«Мы ешше вернёмся. Орда — это…» — увидел Данилов, приглядевшись, надпись на почерневшей столешнице, вырезанную ножом. Но окончание исчезло под наслоением гари. Да, всё внутри этого временного жилища уничтожили намеренно, уходя. И даже то послание, которое он увидел… скорее всего, уцелело случайно.

В других бытовках картина была такая же. Полезного парень не нашёл ничего. Никаких вещей, материальных ценностей и трофеев, никаких записей и документов. Никаких зацепок. Всё тщательно подчищено и уничтожено.

Он шёл сюда с желанием убивать не только самих бойцов-«сахалинцев», но и тех, кто будет им лоялен. Распаляя себя, накручивая, думал, что застрелит первого встречного с их символикой, даже если тот будет не вооружён.

Но сейчас немного подостыл. Всё-таки те, кто ему попадутся, могут не иметь отношения ни к походу на Сибирскую Державу, ни к той засаде. Они, как говорится, просто выполняли свою работу. Конечно, если будут угрожать его жизни, засекут и попытаются поймать, ему ничего не останется, кроме как убить их. Но он постарается избежать ненужных жертв. Нечего отягощать свою совесть. Размышляя, Саша пришёл к заключению, что только один человек должен ответить своей жизнью за всё, где бы он ему ни попался. Хоть спящим, хоть в туалете, хоть на больничной койке. А остальные… с ними нужно поступать избирательно. Безоружных он, возможно, не тронет, даже если они носят знаки СЧП.

Хотя… дело ведь не только в мести, но и в нанесении ущерба врагу… В общем, он ещё подумает.

Вот такие грозные у него были планы.

Сашу снова начало клинить, когда он увидел с десяток следов от пуль на двух бетонных блоках, лежащих на краю базы один на другом. Может, тут находилось стрельбище, а не место казни, но мишени явно были живые. Кровь с бетона могли слизать звери, но бурый цвет въелся, был различим, как потёки краски. Кстати, на снегу виднелись и свежие следы каких-то тварей. Значит, сюда приходили уже после недавнего снегопада. Остаётся надеяться, что животные не бродят поблизости. А вот ордынцы, похоже, уехали насовсем.

«Ты точно хочешь продолжать? Хочешь познакомиться с этими людьми?».

До Саши стало доходить устройство Орды. Даже он теперь понимал, что невозможно контролировать такую гигантскую территорию, которую он видел очерченной на картах. Несколько форпостов на миллион квадратных километров, где и горы, и леса, и болота, и медведи с волками. И целая россыпь поселений, связанных обязательствами платить дань, поставлять бойцов, лошадей, провизию, другие ресурсы. И наверняка даже на этих землях деревни, которые расположены далеко от шоссе, а тем более в лесах, живут себе и в ус не дуют, ни про какое СЧП не знают. В целом похоже на империю какого-нибудь Чингисхана или Тамерлана. Это Саша помнил из книжек.

И в этом ему виделась слабость «сахалинцев». Их территория представляла собой совсем не то, чем была Сибирская Держава, особенно до смерти старшего Богданова, о которой отец, как правитель Прокопы, ему много рассказывал. Та была довольно прочной.

Может, ядро, исконные земли Орды и являются чем-то монолитным. Но вряд ли оно больше, чем пятьсот километров в поперечнике. Такой же вывод можно было сделать по тем крупицам, которые вытянули из остальных пленных, даже если игнорировать показания деда Паши. На допросах в Заринске Саше присутствовать не давали, в пути же он на них бывал. Хотя и не любил, когда кого-то мучают. Даже злорадства от этого не испытывал.

Итак, пост по какой-то причине заброшен. Гарнизон эвакуировался. Бойцы, уходя, сожгли все постройки. Кого-то здесь расстреляли, а трупы куда-то сбросили. Но Саша не допускал мысли, что тут убили его близких. Ведь ясно же, что не было смысла везти их так далеко.

От нескольких бытовок не осталось ничего, кроме листов железа и головешек. Рыться в золе бессмысленно. Рядом чернели раскуроченные автомашины, тоже обгоревшие. Но по состоянию железа было понятно, что ими сравнительно недавно пользовались. Наверное, с них тоже сначала сняли всё, что можно, а потом запалили.

Убедившись, что враги тут были и он на верном пути, Саша решил и дальше двигаться по шоссе «Омск-Курган», на юго-запад.

От Ишима на запад шли две магистрали: одна — на Тюмень и Екатеринбург, другая — на Курган и Челябинск.

А между Екатеринбургом и Челябинском, в стороне от главных трасс, лежал тот самый Озёрск. Источник ядовитого облака. Дед говорил, что на полигон рядом с ним свозили радиоактивные отходы с половины мира. А уж перерабатывали их там в топливо для ядерных ракет или законопачивали в бочки и зарывали поглубже — один дьявол знает, но вряд ли расскажет.

Большой разницы, по какой трассе идти, Саша не видел. Но всё же выбрал южную, через Курган. Ведь ордынцы, если верить допросам, ехали в Сибирь по северной. А значит, там их влияние, по идее, должно быть сильнее.

Хотя… не факт. Другая их армия могла пройти и по южной дороге. Они могли оставлять за собой посты, заставы или гарнизоны. И не все из них будут заброшены.

Но пока Младший не видел ни действующих гарнизонов, ни вообще людей, кроме нескольких одиноких путников — и то издалека.

Трудно было понять, кто это. Камуфляж носят многие. Но ордынцы, как он знал, обычно не ходили по одному и по двое. И автоматов при бродягах, которые, как и Сашка, шли вдоль дороги, но на восток, он не увидел. Только ружья. И самое главное — у них были за спиной огромные туристические рюкзаки, туго набитые. Тогда как ордынцы использовали армейские вещевые мешки, приметной формы, совсем не такие. Экипировка у тех, которые напали на Сибирь, была одинаковая, и рюкзаки они не носили никогда. Сашка очень гордился своей наблюдательностью.

Значит, мимо него прошли, скорее всего, местные охотники, рыбаки или старатели. Но он предпочитал избегать встреч. Не стеснялся отсиживаться, сворачивать с дороги, прятаться за деревьями и машинами. Они не заметили ни его, ни его следов.

В сумерках Саша пару раз видел тёмные силуэты без рюкзаков и вроде бы даже без ружей. Кто они, куда шли? Один двигался по шоссе навстречу, другой пересёк дорогу буквально у него перед носом и скрылся в снежной целине. Саша снова отсиделся за укрытиями, хотя и не был уверен, что ему не померещилось. Ещё через восемь дней более трудной дороги — потому что снег шёл почти постоянно — он оказался в Кургане. Точнее, рядом с городом, носившим такое диковинное название. Из курганов Саша видел тут только невысокие холмы. Он уже понял, что все трассы обычно обходят большие города стороной. Так уж они проложены.

Ещё несколько раз по пути ему слышались звуки, которые могли быть связаны с людьми, но на глаза никто не попался. Зато встречались хоженые тропы, следы полозьев, деревья, явно срубленные топором, а не поваленные ветром, и другие признаки человеческой деятельности. Где-то рядом могли быть деревни. А может, новые посты. В этих местах парень стал вести себя ещё осторожнее. Даже сходил с шоссе и шёл пару километров по бездорожью, порой проваливаясь по пояс. Иногда двигался вдоль рельс там, где жэдэ была параллельна шоссе, чтобы не потерять его из виду.

Недалеко от Кургана магистраль и шоссе пересеклись. На его пути уже встретилось много железнодорожных переездов. Машин здесь почти не было, зато сохранились целыми шлагбаумы, а впереди виднелся хвост навсегда застывшего состава. На этот раз пассажирского.

Движимый любопытством, Младший пошёл в ту сторону, и вскоре оказался возле выкрашенного в серый с красным — краска ещё не вся облезла — поезда с огромными буквами РЖД на каждом вагоне. Эта аббревиатура (он знал такое слово) звучала как древнее заклинание, как призыв к чему-то нехорошему, жестокому. К резне или погрому.

Сашка уже видел составы товарных вагонов и даже один с боевой техникой, похожей на танки, только поменьше, поднявшие дула к небу; видел пригородные электрички такой же расцветки, но более короткие, внутри которых были не купе, а сидения, примерно как в трамваях, — теперь ободранные и полусгнившие. Все они были абсолютно пустые.

А вот такой пассажирский поезд дальнего следования (он вспомнил картинку из журнала, который читал в детстве), попался ему впервые.

Преодолевая тревогу, Данилов поднялся по лесенке в последний вагон. Внутри оказалось много мусора. Кость он увидел всего одну. Поворошил палкой кучу тряпья в углу тамбура и обнаружил челюсть. С зубами. Старая, тронешь такую — рассыплется.

Видимо, если были другие, их похоронили, подумал Саша.

Прежде чем отправляться спать, он решил пройти весь поезд от хвоста до локомотива. Тем более что вагоны были соединены переходными «гармошками».

И вскоре понял, что ошибся насчёт захоронения. В последнем вагоне, куда он заглянул, — перед локомотивом, в крайнем купе, где раньше, наверное, ездили проводники, его ждала находка, которую он подсознательно ожидал. Дверь была заперта на загнутый гвоздь и перечеркнута крестом — «Х». Внизу кто-то аккуратно нацарапал еще один крест, православный. Парень отогнул гвоздь и сунулся внутрь, но тут же сделал шаг назад. Там было… нет, не кладбище, а скорее, склад полуистлевшей одежды и некоторое количество костей — всё, что осталось от пассажиров. А может, пассажиры благополучно ушли, и это были те, кто погиб рядом с поездом…. Разве теперь узнаешь?

Кто бы ни «позаботился» об останках, этот человек был ленив. Не стал париться, копать землю, а просто снёс всех в одно купе, навалив неаккуратной грудой.

Видимо, это случилось спустя годы после Войны, когда тел уже не было, и от людей остались одни скелеты. Но уже давненько. Эта куча страдала от крыс, насекомых, грибков, уменьшалась, но так и не исчезла.

А может, дело было не в лени, а наоборот, в странной дани уважения. Может, эти люди были как-то связаны с поездом.

А может, у кого-то просто поехала крыша. И такой вариант нельзя исключать.

В больших городах многие кости в убежищах не тревожили именно из уважения. Просто заваливали, а иногда замуровывали двери. Всё, что ниже уровня земли, по всем канонам религий — уже склеп. Но даже если выше — хоронить так тоже допускается. Поэтому квартиры-склепы иногда встречались на первых этажах. Конечно, речь о тех городах, где живых обитателей нет, а есть лишь временные посетители.

Он постоял рядом с полминуты. Слегка пахло окисленным металлом и больше ничем. Здесь всё давно стерильно, выбелено временем и не может быть пищей даже для бактерий. Для Младшего в этом зрелище не было ничего необычного. Они, «дети августа», с ранних лет привыкли к таким находкам. Хотя крупные кости встречались редко, но одиночные порой выходили из земли, будто из царства Аида. Прорастали, как корни, как трава. Даже дети знали, что играть и шутить с ними нельзя. «А то с собой заберут».

А этот поезд, видать, часто использовался для стоянок. Некоторые купе — даже как туалет. Но последний раз — не меньше года назад. Засохшие экскременты превратились в камень. Запаха человеческий нос не ощущал. Зато сюда вряд ли часто наведывались животные. Уж собак-то с их чувствительным обонянием людская вонь должна отваживать!

Снаружи на рельсах он видел шерсть и жёлтые пятна собачьей или волчьей мочи. Поэтому даже хорошо, что он поспит в таком надёжном укрытии. Четвероногих можно не опасаться. Вагонные двери он закрыл. Запрыгнуть в окна почти невозможно. И никто его не потревожит… без шума. Серенький волчок не укусит за бочок.

Даже воды можно вскипятить. Не в специальном устройстве, «титане», а просто разведя костерок. Места много, дым проблемой не станет.

Саша выбрал вагон в середине состава. Одно из купе понравилось тем, что в нём не было окна. Кто-то не поленился заделать проём фанерой. Лист немного оторвался, но прикрепить его на место, чтобы совсем не дуло, оказалось минутным делом. Зато купе не просматривалось снаружи. Старый поезд стал своего рода бесплатной гостиницей, которой мог пользоваться любой проходящий мимо.

Тут было почище, хотя тоже хватало сора и пожухлых листьев. Валялись обрывки целлофана, как они называли теперь любую плёнку, и куски какого-то пластика.

Он запнул всё это под нижнюю полку, а на верхней расстелил спальный мешок. Если кто-то зайдёт, не сразу заметит спящего там, и это даст ему время. Например, чтобы схватиться за пистолет.

Прежде чем заснуть, он зачем-то пошарил рукой по самой верхней полке, где раньше хранилось постельное бельё. Спать расхотелось. Там лежал пакет из плотного целлофана. Потрескавшийся, выцветший. Внутри оказался ещё один, холщовый, потом — снова целлофан. То, что было так тщательно завёрнуто, он принял сначала за блок сигарет. Но это была упаковка довоенных бульонных кубиков! Коробка оказалась неожиданно тяжёлой, а в ней — множество маленьких брусочков. Каждый завёрнут в золотистую бумажку с изображением курицы. Настоящее сокровище! Находка какого-то мародёра. Сколько лет она пролежала там, наверху? Двадцать, тридцать? Нет, гораздо меньше, ведь это место похоже на проходной двор. Скорее, кто-то откопал их сравнительно недавно, и спрятал здесь. А вернуться за ними по какой-то причине не смог… Интересно, как их едят?

Саша попробовал откусить один… выплюнул — солёная гадость. В любом случае, он придумает, как употреблять их в пищу. Если они такие солёные, то не могли протухнуть. Какое-никакое, а разнообразие… учитывая, что продукты на исходе.

Мягко сказано. Да это просто манка небесная. Он вспомнил, что бабушка рассказывала ему про закон парных случаев. Мол, если один раз случилось что-то безумно редкое, жди ещё одного похожего события. Сначала продукты, найденные на месте разгрома отряда. Теперь вот этот поезд и тайник, оставленный неизвестно кем. Дедушка в этот закон не верил, называл брехнёй.

Повернувшись лицом к стене, Саша увидел нацарапанные ножом надписи на коричневой обивке.

«Они все с нами».

Такой была первая. Когда-то он искал дневники выживших, хотел узнать, что они чувствовали в Войну... но не нашёл. Уцелевшие обычно не вели дневников. Им было не до этого.

А вот оставить небольшую надпись − такое случалось.

Ниже на стенке были ещё… Но «почерк» уже другой. Разные люди. И ещё, и ещё… Чем ниже, тем более мелкими и корявыми становились буквы. В основном ругательства, угрозы, молитвы. А вот название какого-то подразделения. Сокращение «ВЧ»… Это же воинская часть? Да кто теперь разберёт…

И последнее слово: «ДЕРЖИТЕСЬ».

В какой-то момент, уже во сне, будто чья-то рука сжала лёгкие. Саше вдруг стало страшно, душно. И вроде бы он не спал, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Потом это ощущение пропало. Когда пришёл в себя, сквозь щели в окне уже светило солнце. Надо вставать. И снова в дорогу.

Что это было с ним? Дед рассказывал про сонный паралич, про то, что так иногда бывает. Видимо, это всё от диких нагрузок. Надо чуть сбавить темп. И успокоиться.

Утром, прежде чем идти, он сварил себе суп из этих кубиков. Добавил туда картошки, морковки, мелко порезанную собачатину, хоть та уже попахивала. Получилось съедобно.

***

Когда до Челябинска оставалось всего километров двадцать, Саша забрался в стоящий на обочине ржавый облезлый фургон, похоже, полицейский, с решётками, где раньше возили плохих людей, и открыл свой атлас. Ничего ценного в этом авто не нашлось, кроме резиновой дубинки, которая, впрочем, как оружие не годилась.

Изучение карты заставило парня сделать характерный жест рукой. «Фейспалм», как называли его древние. Вот так прокололся! Двойная ошибка.

Он постоянно сверялся с атласом и компасом. Но ориентироваться по ним удавалось не всегда, без табличек с названиями населённых пунктов, указателей и дорожных знаков он бы давно забрел не туда. Ведь заснеженное шоссе иногда можно спутать с пересекавшими его дорогами. Кое-где и указатели лежали под снегом.

И вот теперь он пропустил важный поворот возле города с рыбным названием Щучье. Он уже шёл по Челябинской области, а тот поворот был ещё на территории Курганской. Странно, что эти области не назывались краями, ведь именно здесь заканчивалась Сибирь и начинался незнакомый Урал. Хотя пока всё на вид оставалось таким же. Не чужим. Дома, машины, дороги.

Да и отличить одни развалины от других — непосильная задача. Даже если видел эти места на картинках в «живом», первозданном виде.

Огромный центр Челябинской области (видимо, названный в её честь) можно было обойти с юга. Проводник говорил, что в нём радиации «почти» нет, но воздух «не здравый». Нездоровый, то есть. Всякие испарения. Поэтому там никто не селится.

Челябинск. Этот город знаменит тем, что тут упал когда-то большой метеорит. А ещё это страшноватое место, если верить анекдотам и историям.

Где-то по другую сторону гор есть Уфа.

Саше почему-то вспомнилось слово UFO, но вряд ли её назвали в честь инопланетного корабля. Нет, Уфа — имя древнее и не русское. Но главное, что именно там точно есть большой форпост СЧП. И его они не могли покинуть. Потому что там крупный и довольно богатый город. Уже новый. Несколько тысяч человек. Ордынцы не оставили бы такой лакомый кусок. Они ничего ценного не бросают по своей воле.

Но до Уфы ещё далеко.

Возле Щучьего, оставшегося у него далеко за спиной, можно было свернуть на юг и обогнуть заражённые земли. Но уже поздно. Возвращаться он не будет. Это километров тридцать, если не больше.

На самом деле он свернул не там гораздо раньше. Ещё в Ишиме, возле заброшенного ордынского форпоста.

Ошибка заключалась вот в чём. Саша только теперь вспомнил задним умом, как проводник рассказывал: на Урале зимой ветра дуют чаще всего с северо-запада. Поэтому по логике надо было обойти Пояс Озёрска с севера, со стороны старого Екатеринбурга (а не Челябинска) — тогда этот Пояс остался бы по отношению к нему с юга, и ветра не несли бы заразу в сторону путника.

А он выбрал маршрут так, что почти неделю страшный Озёрск с хранилищем отходов как раз будет находиться от него к северо-западу.

Да ещё и не воспользовался возможностью чуть отклониться теперь уже к югу там, где было можно. Возле Щучьего. Что поделаешь… Он никуда далеко от своей Прокопы не уходил. И с географией у него даже в родном городе бывали нелады. Мысль, что когда-нибудь потребуется умение ориентироваться по картам, ему в голову не приходила. Лучше было пойти через Екатеринбург! Хотя старики-охотники из Кормиловки говорили, что там, в Ельцин-центре, обитают злые духи, гораздо злее, чем на перевале Дятлов. Мол, выпьют всю кровь, оставят пустую оболочку. Да и ту украдут, унесут далеко за моря.

Но он не верил в духов.

К вечеру снова началась буря.

Один раз Младший увидел вдали человеческий силуэт. Огромный, высоченный. Ветер донёс до него звук голоса, далёкий трубный глас. Но он понимал, что это, скорее всего, глюки. Воображение, подстёгнутое тем, что он давно не был среди людей. Приблизившись, парень ничего не увидел, кроме «двуногой» опоры ЛЭП с остатками проводов. Она действительно была похожа на великана, расставившего руки. А вой… просто ветер.

И всё равно надо быть осторожным. Здесь могут быть и другие двуногие.

Именно в этом месте он мог бы надеть противогаз. Который сразу после разгрома хотел взять с собой.

Но эта штука модели «ГП-сколько-то-там» очень неприятно сжимала лицо. А видимость, обзор почти убивала. Младший понял, что не пройдёт в ней и нескольких часов, не говоря про марш длиной в месяц. И что там с фильтрами? Вряд ли их хватит, если они вообще на что-то годятся. Да ещё стекла запотевали. И дышать было очень трудно. Споткнётся и сломает шею, задохнётся. Или попадётся чужакам, ни хрена не видя. Поэтому не стал брать с собой.

Респиратор с очками был более щадящим вариантом.

После мёртвой деревни с названием Анфалово (так говорил атлас, но никаких обозначений не нашлось) он надел защитное снаряжение и теперь снимал только на привалах в подвалах, которые казались ему безопасными. Надо пройти «горячую» зону. Она может быть не идеально круглой вокруг Озёрска. Может быть похожа на кляксу. Дедушка говорил, что такие вещи зависят от рельефа и розы ветров. Какие уж тут розы в этом снежном аду?

Теперь предстояло больше бояться не людей, а отравы.

Судя по карте, тут полно озёр, больших и маленьких. Некоторые из них подходили прямо к шоссе. Причём там, где на карте их быть не должно.

Возле поворота к Анфалово водные пространства просто стиснули шоссе, подходя прямо к насыпи. Они казались большими, как полноводные реки, конца им не было видно. Вода, конечно, уже схвачена льдом. Хотя глубина тут не должна быть большой, а вода — явно стоячая. Возможно, большинство этих «морей» — неглубокие болотца.

Он готовил себя к тому, что шоссе скроется под ледяной коркой, присыпанной снегом. Или окажется размытым так, что дорогу невозможно будет найти. Но насыпь возвышалась над водой, и шоссе казалось мостом через океан, где внизу лежит подводная Атлантида. Солнце с трудом пробивалось сквозь облака, дополняя картину.

На лёд Саша старался не наступать, даже если это была лужица. Утонуть не утонет, но того, что эти воды могут содержать неполезные радионуклиды и отдавать их более активно, чем почва, опасался.

Поэтому плащ с капюшоном он стянул потуже и решил не снимать. Хорошо, что тот был большой и безразмерный, спокойно носился поверх камуфляжа, потому что для этого и был предназначен.

Там же, недалеко от Анфалово, Младший увидел череп с костями, намалёванный на большом, просто огромном щите. Кто-то неслабо потрудился. Щит представлял из себя не раму из тех, на которые раньше натягивались рекламные плакаты из прочной плёнки; — нет, это была стена из бетона на металлических ножках-подпорках. По форме — как огромный телевизор. Чтобы с шоссе издалека можно было заметить. И на этой поверхности кто-то написал краской, которая чуть выцвела, но всё ещё была видна даже с приличного расстояния:

«Впериди радиация».

А на одной из опор щита мелкими буквами, не крупнее обычных рукописных, было выцарапано:

«Если очень надо идите. Да поможит вам Бог люди добрые!!».

«Спасибо тебе, человек», — подумал он.

У Саши как раз такой случай. Ему очень надо на запад. И он пошёл дальше.

А ещё кто-то превратил несколько дорожных знаков в черепа. Не с помощью краски, а с помощью ножа, выцарапав на металле контуры и глазницы там, где раньше было ограничение скорости. Кто-то позаботился о путниках. Может, давно, а может, всего лишь годы, а то и месяцы назад. Рисунки не стёрлись, не могли стереться, а сам доброхот, возможно, уже на том свете, и его собственный череп вполне может лежать рядом под снегом.

Саше опять начали мерещиться ужасы. Казалось, что по земле стелется ядовитый туман. Счётчик, который он уже давно выключал только на привале (чтобы беречь батарейки), до этого времени практически молчал. Первая цифра оставалась неизменна — «0», а по тихим щелчкам, ставшим его постоянными спутниками, Саша понимал, что фон пока не меняется. Он был, но невысокий. А за Анфалово прибор начал выдавать немного другую ноту и звучал громче.

Какое-то время парень внушал себе, что ему это кажется.

Треск в ушах становился настойчивее. И всё равно Сашка не поворачивал назад.

Ещё один череп с костями был нарисован на борту самосвала, развернутого боком поперёк дороги смерти. Рисунок похож на детский, но так рисовали и взрослые, никогда не державшие в руках ручку или карандаш.

Чем ближе к областному центру, тем больше становилось машин.

Автомобили то выстраивались в ряды, то сбивались в кучу, как испуганные овцы. Иногда полностью перегораживали дорогу, и он тогда шёл по обочине. В некоторых ему чудились скелеты. Но при приближении почти всегда оказывалось, что там только тряпки и мусор. Лишь иногда немного костей.… Только однажды в кабине грузовика Данилов точно увидел прижавшийся к уцелевшему стеклу череп и растопыренную пятерню без кожи и мышц.

Иногда он видел останки, выступавшие из подтаявшего в середине дня снега. И опять это были в основном тряпки, и совсем мало костей. Похоже, синтетическая ткань более устойчива, чем любая органика. Жуткие «подснежники» в виде сапог и рюкзаков попадались ему тут и там.

Фрагменты костей, наверное, были не только человеческие, но как различить костяные обломки? Всё перемешалось. Может, то были коровы, лошади, да хоть собаки.

Глядя на очередные ботинки рядом со скрюченным велосипедом, Младший вспомнил слова деда:

«Сколько раз описано в книгах, как переживший апокалипсис человек смотрит на руины и испытывает рвущую душу боль. Но вы, внучок, — не такие. Ключевой момент в психологии вашего поколения… именно этот мир… для вас дом родной. Вам на психику не давит вид погибшей цивилизации. Но и нам уже не особенно давит. Давнишняя боль притупилась. К старости человек легче переживает потери. Это своего рода защита, подготовка к неизбежному. Но всё равно мы чувствуем неправильность… не потерь, а того, что мир сузился, перевернулся, скрючился. А потери… они бы и без апокалипсиса случились. Если бы тот августовский день остался обычной, ничем не отличающейся от других субботой… Если бы жизнь прошла мирно и буднично… Мы бы теряли всех постепенно, а не разом… но в итоге... эта боль не была бы ни на йоту меньше. Больно оттого, что жизнь — это дорога с односторонним движением, в конце которой — бетонная стена. Так уж устроен человек. Энтропия в итоге побеждает всегда… А что есть человек? Мыслящий тростник, разве что сахар из него не делают».

«Странный дедушка, — думал тогда, безоблачным летним днём, Сашка. — Отчего ему страдать? У него большая семья. Его уважают в деревне. Он давно не голодал и не ночевал под открытым небом... разве что когда умудрялся разозлить бабушку».

Да, бабушка Алиса… дед ведь любил её и расстроился бы, узнав, что она закончила свое земное существование. Хотя и не мог этого не ждать. Ему тоже осталось немного, даже если каким-то чудом он жив. Про сына… Сашиного отца… дед, скорее всего, знал. Даже если не видел, ордынцы могли рассказать, нарочно. Но жив пока другой его сын — дядя Гоша. И по-своему здоров.

И жив внук, по крайней мере, один. Про Женьку Младший ничего не знал.

«Очень греет мысль, что, когда станет совсем невмоготу, можно взять и повеситься. Много ли кристально психически здоровых людей утешали себя той же мыслью? — Это тоже говорил дед. — Шучу, конечно, не бери в голову… Многое изменилось в мире, но не это. Но если бы не тот Август, вы бы не родились. Вы все дети Августа».

Младший вспомнил этот разговор не случайно. Он и сам иногда утешался мыслью, что если совсем прижмёт, то выход есть. Но пока, хоть и прижимало, силы бороться ещё были. И неотданные долги тоже.

Гораздо больше, чем останков, всюду было хлама. О том, что близко город, он всегда узнавал, когда появлялся мусор. В этом мире-свалке не только кости, но и стеклянные бутылки, консервные банки и бесформенные куски пластика вырастали, словно цветы из земли, когда таял снег. Сколько поколений пройдёт, прежде чем они исчезнут?

А ведь в «Европе» такого расстояния между городами, как в Сибири, вообще не будет. И чем западнее, тем плотнее они будут стоять. И некоторые, возможно, будут даже обитаемыми.

Но тут — никак следов живых. Действительно, мёртвая зона. Ни птиц, ни волков, ни тем более людей.

Дорога в который раз свивается в две восьмёрки, одна пересекает другую, как змеи или лепестки цветка. Судя по указателю, сейчас он находится на территории Копейска.

Пост ГИБДД на трассе и ещё больше машин перед ним. Куда они направлялись в тот день?

Вот ещё один шанс, в этом месте он может свернуть. Шоссе Е-30 обходило Челябинск с юга. Курганское шоссе, которое шло мимо четырёх довольно больших озёр, шло напрямик к огромному городу Урала.

И почему-то Саша решил пойти на принцип. Он должен испытать себя и пройти через Челябинск. Вроде бы маска плотно прилегает, и счётчик звучит так же, как раньше.

Отрезок дороги впереди был почти свободен, это окрылило его. Вокруг тянулись какие-то строения. Пригород или уже город? И нет указателя, когда он так нужен.

Слева от дороги блестела ледяная гладь озера.

А вот и указатель.

«Челябинск — 10 км»

С креплений его давно сорвало ветром, но кто-то заботливо прислонил ржавый металлический прямоугольник к опоре и подпёр ржавой трубой. Буквы пока читались хорошо.

Вскоре Саше попался ещё один железнодорожный переезд, и снова — поток навеки застывших машин. Шлагбаумы сломаны, их будто вырвали с мясом, перед рельсами выдвинуты над землей какие-то металлические штуки, которые препятствовали проезду.

Возле будки железнодорожников — ещё один плакат, полустёртый. Когда-то на нём под изображением жёлтого локомотива чернели слова «Берегись поезда!».

Но на месте букв «ое» во втором слове кто-то жирно вывел букву И.

И накарябал в середине фразы слово «кругом». Получилось:

«Берегись! Кругом — …».

Неприлично. Юморные тут побывали люди.

В другом месте ему попалась на переезде выцветшая табличка: «…переходите дорогу на тот свет!». Видимо, раньше там было «не», но то ли оно само стёрлось, то ли его затёрли специально.

Никто уже не узнает, что это был за шутник. Безумный, потусторонний. Обречённый.

Данилов шёл мимо пробки, думая о том, как хорошо бы иметь транспорт. Лошадь, мотоцикл… хотя, скорее, сани или снегоход. Мечты… обычные сани надо к чему-то прицепить, хотя бы к собаке-лайке. Но собаки, которые изредка ему встречаются, вряд ли пойдут в упряжку. А для снегохода у него нет бензина.

А вот и поезд… Товарный. Его теперь не надо беречься. Он никуда не едет.

«Блин. Ноги просто отваливаются».

Он присел отдышаться прямо в снег.

Машины. Машины. Машины. Некоторые из них выглядели так, словно их колёсам под силу справиться со снежной целиной. Но ни одну не получится реанимировать. Дело не только в бензине. Они стоят тут с самой Великой Войны. Тут не справился бы и лучший механик Прокопы или Киселёвки. Да и лучший механик всей Сибирской Державы из гаражей товарища Богданова развёл бы руками.

Младший никогда не видел столько машин сразу. Даже в развалинах Новокузнецка, где тоже было много автомобильных заторов, где можно было найти любую деталь… если она ещё на что-то годилась.

Затем показался и сам огромный город. Это уже точно был он.

Поднявшись на крышу торгового центра, почти целиком провалившуюся, Саша нашёл вроде бы прочную поверхность. И минут десять просидел с биноклем, борясь со страхом высоты, но не в силах прекратить это. Рассматривал гладь озёр и два бетонных конуса… так вроде называли эти фигуры… похожие на то, как в книжках рисовали электростанции.

Рассматривал прямоугольные очертания корпусов, похожих на заводские. С обрубками труб, но чаще без. Младший представлял, как они дымили, когда работали, и как смотрелся тогда горизонт на западе. Он вглядывался всё пристальней, но мешала лёгкая дымка. Будто трубы где-то ещё дымили, хотя Саша знал, что это невозможно.

Заметил вдали, среди невысокой сосновой рощи, рыжеватую, будто оранжевую поросль. «Рыжий лес». Он слышал, что так было в Чернобыле. Хотя, может, какая-то инфекция давала схожий эффект. Но, скорее всего, это именно оно. Радиоактивный след. Дождики. А почему не все деревья заболели? Наверное, остальные просто упали. Это ведь случилось не вчера. Сколько лет прошло с того дождя, который принесло в облаках издалека?

Всё ещё можно обойти Челябинск, но смысла в этом уже не было. Кратчайшее расстояние между точками — прямая, и он пойдёт напрямик через город. Ему подумалось, что радиация в чистом поле и среди зданий будет одинаковой.

А может, возле озёр она даже выше, кто знает…

Конечно, материалы стен этих старых домов могли что-то впитать.

Но ведь не от взрыва бомбы здесь отрава, а из-за далёкого хранилища рядом с Озёрском, которое отравляло всё своими испарениями — и дома, и землю, и воду на сотни километров вокруг. Про Пояс проводник рассказал, не скрывая. Всё как на духу выложил.

Видимо, врать о таком даже он, приведший их на смерть, считал западлом. Даже врагам. И рассказывал страшное.

Подойдя к ближайшему озеру, которое на карте называлось Первое, Саша снова достал бинокль.

Он увидел на западе многоэтажные дома такого размера, какие до этого встречал только в Новосибирске. Все пятнадцать, а может, и двадцать этажей. Некоторые похожи на маленькие небоскрёбы. А один или два могли и до ста метров в высоту дотягивать. Вначале он принял их за небольшие горы из-за того, что фасады частично осыпались и форма стала неровной. Несколько зданий, лишившиеся крыш, выглядели как безголовые трупы с оголившимися рёбрами и внутренностями. Но другие стояли почти целые.

Только Новосибирск, который он видел издалека, когда ехали с «Йети», выглядел таким же огромным.

Забравшись на одно из зданий посреди застройки, он смог бы осмотреть если не весь город, то ближайшие... как их там? — микрорегионы, которые уходили вдаль параллельными и перпендикулярными улицами.

Но смысла в этом не было.

Младший понимал, что не стоит тратить на это время.

Шоссе огибало огромный мегаполис, но он пошёл напрямик, по самым широким улицам, которые переходили одна в другую и прорезали его насквозь. И хотя атлас дорог тут был бесполезен, парень держал направление по компасу на юго-запад. И у него была небольшая карта города из путеводителя, которая нашлась в торговом центре.

Как и повсюду в больших городах, ущелья разрушенных домов, укрытых снегом, слегка напоминали природный ландшафт. Было тихо. Никакой фауны, только уснувшая на зиму флора. Природа успела отвоевать всё пространство дворов и подбиралась к середине улиц. Сейчас деревья и кусты стояли голыми, лишь ветви елей укрывал снег, но летом тут всё будет утопать в зелени. Почему-то Саше её цвет представился ядовито-болотным.

Он шёл несколько часов… потом ещё несколько… и вот уже день начал клониться к вечеру. Темнело с каждым днём всё раньше, но удивляться этому было глупо.

Позади остался почти весь дневной переход, а вокруг по-прежнему ничего, кроме зданий. И тишина, в которой слышались только его собственные шаги и вой ветра. Потрескивание счётчика было единственным, что оживляло картину.

В рядах жилых домов выделялись здания торговых центров, или тех, что использовались под офисы (Саша не очень представлял, чем там занимались люди). Обуглившиеся панели, которыми они были обшиты, придавали им странный гротескный вид. Кое-где эти панели обвалились, с домов будто слезла кожа, и они выглядели ещё более убого, чем ровные корпуса заводов. Похоже, этот район сильно пострадал от пожаров. На многих зданиях отделка из пластика расплавилась и стекала застывшими ручьями.

Несколько раз он всё-таки заходил в подъезды и смотрел в бинокль из окон на площадках. В квартиры не заглядывал.

Разрушений становилось заметно больше, но эпицентра, каким его рисовали в учебниках, он так и не увидел. Возможно, взрыв произошёл высоко в небе.

«Вспомни, как давно это было. Никакой радиации от Августа тут не могло остаться. Вся распалась», — убеждал он себя. И шёл, не останавливаясь. Здесь нечего делать. Ни одной достопримечательности не запомнил, всё пропускал не через себя, а мимо. Разве что в одном месте увидел у воды лежащее на боку большое колесо обозрения, похожее на волчок. Вот оно запомнилось.

Следов упавшего метеорита или корабля пришельцев не попалось.

Младший подумал, что тут режиссер Ходорковский (или как его там: Ходоровский, Тодоровский?) мог бы своего «Сталкера» снимать. Впрочем, это скучное кино так и не осилил. Экшна мало. Хотя книжка ему нравилась.

Он пытался определить, откуда дует ветер, и выходило, что облака приносило с севера. Лицо Саша закрыл полностью, чтобы ни щёлочки не оставалось. Стёкла защитных очков обработал от запотевания, но они почему-то всё равно были довольно мутные. И поле зрения у него сузилось, хорошо он видел только то, что прямо по курсу. Наушники торчали в ушах, но вместо музыки в них шёл роковой отсчёт миллизивертов.

Ему казалось, что счётчик звучит чуть более громко и отрывисто.

«Нет. Когда кажется, крестятся».

Солнце скрылось за тучами. Стало прохладнее. Это хорошо.

Если снег превратится в слякоть, будет хуже, подумал одинокий путник. Тогда он весь покроется грязью. Но пока оттепелей не было. После каждого перехода в Поясе он решил мыть и обтирать костюм тряпкой и выбрасывать её. Может, толку от этого мало, но психологического комфорта добавляло.

Вода была критическим ресурсом. Понятно, что тут не стоит набирать её из любой речки. Колодцы есть не везде, в городах их найти трудно, как и колонки. Из кранов давно ничего не бежит. Разве что из водосточных труб и с крыш — после дождей.

Но иногда попадались источники — в частных домах колодцы всё-таки бывали. Он и раньше-то воду кипятил и наливал в пластиковую бутылку. А теперь решил ещё и отстаивать её, для чего носил две бутылки. Пробовал даже процеживать через фильтр, но не понравился привкус.

Сашка поставил себе цель пройти город насквозь и остановиться на ночлег там, где железобетонные исполины будут не видны. Но его сил не хватило даже до южной окраины. Дошёл только до района, где все постройки выглядели старше. Когда совсем выбился из сил, нашёл трёхэтажку, каких много видел и в Прокопе, и в Киселёвке. Кирпичная, выкрашенная когда-то в жёлтый цвет коробка, без архитектурных излишеств. Штукатурка почти вся отвалилась, виднелись голые кирпичи, но местами чудом ещё держалась старая краска.

В первом же подъезде дверь в подвал оказалась открыта, и лестница, ведущая вниз, была с целыми ступенями. Проще бы, конечно, остановиться на первом этаже: выбирай любую квартиру. Но парень решил спуститься в подвал, откуда, скорее всего, тянуло сыростью (хотя в своём одеянии он не мог это почувствовать). Тёмный лаз вызывал ассоциации с фильмами ужасов.

Не уходя далеко в темноту, залез в ближайшую к лестнице клетушку, закрыл за собой дверь на велосипедный замок, который носил с собой. Тут было довольно просторно. И, похоже, давно никто не заходил. Старый хлам явно не тревожили с самой Войны.

Саша наощупь вытащил из кучи какой-то полуэтиленовый мешок (почти все так писали это слово), вытряхнул из него пластмассовую ёлку и постелил мешок на пол.

«Ёлка очень кстати. Можно отпраздновать, хе-хе».

Только вот не надо вспоминать! Про все эти праздники в кругу семьи… Даже когда семья стала неполной, старшие пытались дать детям всё, что могли. Ёлку наряжали на каждый Новый год, готовили что-то вкусное, обменивались подарками… Эх.

Костёр жечь не стал. Кислорода мало.

Снял маску. Пусть запотевшее лицо с вмятинами вокруг носа отдохнет. Скоро там мозоли натрутся. Конечно, в подземельях есть риск задохнуться и без дыма. Из почвы может выделяться что угодно. Но всё равно казалось, что тут безопаснее, чем в квартире. Ну, кто сюда полезет его искать?

Выключил фонарик, и сразу увидел свет. Не свечение от радиации (чур!). В подвал откуда-то проникал слабый свет луны. Высоко под потолком он заметил крохотное зарешеченное отверстие, закрывавшее лаз или воздуховод. Кошка бы не пролезла. Но воздух через него проникал. Так даже лучше. В полной темноте было бы не по себе.

Счётчик, казалось, стрекотал здесь слабее, чем наверху. Можно чуть поспать. Но раздеваться, конечно, не стал.

Отдохнул всего часа четыре, разбудил его маленький механический будильник. В конкурсе на самый безумный выбор снаряжения Саша мог бы занять одно из мест в первой десятке. Он нашёл будильник в квартире ещё в Кургане, удивился исправности и с тех пор носил с собой. Полезная вещь, трезвонит противно, не проспишь. И судя по всему, вечная. Главное — не забывать заводить. Может, уже не одного хозяина пережил.

Выбрался из подвала затемно и продолжил путь на юго-запад, среди двухэтажных и одноэтажных домов, а потом складов и огромных массивов гаражей, некоторые из которых выглядели брошенными задолго до Войны. Наконец-то вышел из зловещего Челябинска на дорогу, которая называлась М-5 и вела в Уфу. По ней путник двинулся строго на запад.

Вот и остался позади суровый город, в котором с Сашкой ничего страшного не произошло. Он доказал себе, что смел… а может, безрассуден.

Хотя, если деревья могут тут расти… значит, не всё так плохо. С виду — те, которые хвойные, — выглядят совершенно нормально. Никаких пятен он больше не видел.

Немного напрягало отсутствие живности. Даже птичек. Хотя зимой их мало везде.

Александр шёл вдоль широкой реки, и спустя какое-то время снова оказался перед развилкой в виде двух пересекающихся восьмёрок.

Ему на запад. Вскоре опять попался переезд, но уже без глумливых подписей, а после — большая станция и много вагонов, среди которых больше всего было платформ и цистерн.

Младший в который раз подумал про старый мир. Про эти миллионы тонн сырья, которые или превращались на заводах в миллионы тонн товаров, попадающих потом на полки магазинов, или сгорали в топках электростанций, давая энергию, освещая дома и офисы. Чем занимались там люди? Какая пропасть между ним — диким аборигеном — и той жизнью!

Дальше шоссе шло по пустынной местности, только несколько раз виднелись вдали дачные посёлки. Он уже научился отличать их от деревень. Это были места, где люди раньше не жили постоянно, а только отдыхали. К одному из таких посёлков парень свернул.

Приходя в каждое новое укрытие, он соблюдал настоящий ритуал: снимал плащ и камуфляж, отряхивал, тщательно протирал их тряпкой ещё за порогом в определённом порядке. А после тряпку выкидывал, верхнюю одежду вешал в шкаф или в кладовку. Главное — защититься от пыли. В воздухе летают не радионуклиды, а пыль, к которой крепится всякая дрянь. Ещё опасны дождь, снег и испарения. Но не сам воздух, не его молекулы. От атмосферы прятаться бесполезно, баллона для дыхания у него нет. Вернее, он находил их несколько, даже на спину пытался пристроить, но все, разумеется, нерабочие, да и к его респиратору не подошли бы.

Город остался позади, и тут, в сельской местности, уже могут попадаться люди, рассудил Младший. Надо удвоить бдительность.

Он планировал идти часов десять, с редкими передышками в укрытиях, но свалился уже после пяти и проспал полдня в придорожном кафе, прямо на полу. Проснулся ещё более разбитый.

Именно здесь, под Челябинском, Саша впервые почувствовал дурноту и слабость. Хотя ещё долго пытался убедить себя, что это от стрессов, усталости, или банка тушёнки попалась порченная.

***

Он продолжал идти, разменивая новые километры, которые складывались постепенно в десятки и сотни. Вряд ли кто-нибудь поверит, что такое возможно.

После Чебаркуля, который стоял в окружении озёр, места вокруг стали более каменистые, холмистые, малолесные, безводные. Многоводный край закончился. Это уже был настоящий Урал, каким Саша его представлял. Хотя не факт, что до Войны он был таким же.

Между городами Миасс и Златоуст, которые стояли чуть в стороне от трассы, но хорошо просматривались, его внимание привлёк необычный монумент.

На высокой бетонной стеле с одной стороны прикреплена табличка «Азия», а с другой… ничего не было. Зато под ней валялась расколотая пополам и наполовину скрытая снегом табличка.

«…опа» — было написано на торчащей над снежным покровом части.

Можно даже с ней сфотографироваться, было бы чем.

Это уже Европа. Он пешком перешёл из одной части света в другую.

Саша опасался, что в горах трудно будет дышать из-за высоты, но не встретил резких подъёмов и вряд ли находился теперь выше над уровнем моря, чем в Кузбассе. Хотя само слово «море» звучало тут, в сердце континента, как анекдот.

Он исхудал, сейчас на нём любой плащ выглядел бы палаткой.

Но в нём ещё оставалось достаточно энергии, которая подзаряжала его каждый раз, когда в голове прокручивался один и тот же ряд воспоминаний. Иногда он вскакивал, как гальванизированная лягушка, и ходил кругами… пока не успокаивался.

В половине километра от шоссе, так, чтобы не терять его из виду, нашёл укрытие. Полуразвалившуюся избушку. В роще, которая выросла прямо в бывшем огороде, набрал валежника. Настрогал щепок, сухой коры, развёл огонь. Теперь, после многодневной практики, это у него получалось гораздо лучше.

Хотя надо сказать спасибо зажигалке. Та пока служила, да и спичек было ещё с десяток коробков. Но он уже думал о будущем. Вдруг спичек и зажигалок или хотя бы бензина невозможно будет достать? Их же вроде только на заводе можно изготовить, значит, в деревнях их может не быть. Кресалом и огнивом он не умел пользоваться. Ещё один минус, о котором он не подумал. Пока нет недостатка в нормальных средствах для розжига, но они не бесконечны. Горючее не валяется в канистрах на дороге. Добывать бензин из старых машин… Саша понятия не имел, остался ли он там и годится ли для зажигалки. Может, и нет.

Тогда только искать в жилых деревнях. И всё же надо учиться высекать искры.

Он снова долго спал, почти десять часов. Сны шли один за другим. «Период быстрого движения глаз», — называл это дед. Чем дольше спишь, тем длиннее каждый последующий REM-период.

В одном из сновидений он видел двух мертвецов. Киру и бандита (того, которого убил дядя Гоша, раздавив ему гортань).

Ничего почти не запомнил, хотя пытался домыслить.

«Она теперь со мной, пацан, — говорил мерзкий гопник. — Навсегда, бу-га-га. Братва соврать не даст. Падлой буду, если не чпокну её. Времени у меня теперь до хера. Бывай, лошара. Увидимся».

Чепуха. Не надо включать воображение. Не было там связных сюжетов, только мешанина лиц. Обрывочные образы, среди которых могли быть и более необычные. Но они забылись. А эти память зафиксировала.

Ему показалось, что Кира была в зелёном платье. Почему-то вспомнилась книжка про Хозяйку Медной Горы. Что-то связанное с Уралом. И свечение, которое охватило Киру, напоминало ему то, как он представлял себе ядерный могильник. Горящий зеленоватым болотным огнём и излучающий ядовитую ауру.

От призраков не стоит ждать ничего хорошего. Так всегда в деревнях считали.

Снова он спал, не раздеваясь. Странно, но сил после сна так и не прибавилось. Першило в горле, тошнота стала сильнее. Не рвало его только потому, что он мало ел последние дни.

«Зато экономия».

Вскоре после пробуждения накатила такая чернота, что хоть волком вой. Опять появились мысли, что зря он это затеял. Казалось, будь сейчас хоть кто-то рядом, легче было бы пережить горе.

«Неправда. Не легче. Люди только мешают своей суетой».

И лишь смерть — настоящий конец боли. Конечно, там ты никого не встретишь. Только пустота, что бы ни говорили сказочники... но пустота — это даже хорошо.

Одна проблема. Его Дело за него никто не сделает. Разве что кто-то чужой, кого тоже обидел Уполномоченный. Но надеяться на это глупо. Он читал, что подонки обычно живут долго и умирают своей смертью в девяносто лет.

Только движение позволяло выгонять вместе с потом этот яд из тела.

И вот уже стали попадаться настоящие горы. Не отдельные горные пики, а что-то вроде пологой, постепенно поднимающейся гряды, кряжа. В стороне от дороги. Он видел их только в ясную погоду. Но встречались и довольно высокие вершины с обрывистыми опасными склонами. Одну он рассмотрел в бинокль. Вроде бы где-то здесь, встав на макушку горы, можно увидеть с одной стороны Европу, с другой — Азию. Но сейчас ему это в последнюю очередь нужно. Зимой лезть на гору — самоубийство, и пользы с этого никакой. Обзора вполне хватает.

Даже по шоссе идти иногда было нормально, а иногда тяжело. Глубина снега сильно колебалась. В основном тот был по щиколотку, но иногда на перемётах и впадинах путник проваливался по колено и глубже. А кое-где десятки метров асфальта не имели снежного покрова совсем.

В самые первые дни похода Саше постоянно натирало спину его ношей. Он часто регулировал длину лямок, перераспределял груз, но только недавно наконец сумел «договориться» с рюкзаком и теперь почти не замечал его. Так и во всём, думал он. Только опыт, сын ошибок трудных.

Ноги тоже поначалу сильно беспокоили — он натирал их, несмотря на то, что ботинки были впору. Тёплые носки быстро прохудились. Слишком большие нагрузки, к которым его кожа непривычна. Болячки обрабатывал мазью и заматывал бинтом. Научился крутить самодельные портянки из мягких тряпок. Постепенно ступни огрубели, вместо кровавых мозолей появились твёрдые, сухие участки кожи. «Натоптыши»… всплыло откуда-то из глубин памяти смешное слово.

Изображение менялось, как картинки на экране дедовского компьютера. День — ночь. Небо белое, серое, чёрное. Белый снег, серый лёд, как в песне про звезду по имени Солнце. А дальше уже не по тексту — грязь, ржавчина, асфальт, бетон.

Возле поворота на Златоуст (сам город был чуть в стороне от трассы, к ней примыкал только один район) Саша вдруг резко свернул на север, как раз в этот микрорегион, состоявший из хорошо сохранившихся железобетонных «хрущёвских» домов.

«Молодец этот Хрущёв. Понятно, что строил не сам и не один, но когда он столько успел спроектировать? Да еще и кукурузу сажал, если не врут».

То, чего Данилов не сделал в Омске, Тюмени, Ишиме, Кургане, Челябинске, он собирался провернуть в этом городе. Поискать разные разности. Не еду, а вещи. Тряпки, спирт для дезинфекции и что-нибудь для разведения огня. А если повезёт, золото или драгоценности. Зачем? Ведь интуиция говорила: то, что лежит в свободном доступе, дорого стоить не может. Но кто его знает? Младший считал, что ему нужно что-нибудь с виду ценное для обмена. А крупных городов до самой Уфы по сути больше не будет.

Заглянуть в несколько мест, о которых рассказывал им, молодняку из Прокопы, Пустырник, — стоит. В любом городе они примерно одинаковые — и даже сейчас там что-нибудь можно попробовать найти. Вдруг мародёры упустили.

Думал, что уложится в пару часов и бросит, если не будет прухи, фарта, везения, но в итоге потратил весь световой день… и стал обладателем горстки полусъедобных вещей, кучки бытовых мелочей, чистых тряпок, да ещё бинтов, похожих на тряпки. Ну, и ещё горючего, спирта, малоценных, не подходящих к его оружию патронов, которые скорее всего уже негодны, но можно попытаться их «загнать».

Нашёл и неплохой нож. Тоже на обмен.

Даже в некоторые квартиры заглянул. Сувениров не брал. Так учили и дед, и отец, и Пустырник. Не надо тревожить прах. Позаимствовать (именно такое слово употреблялось) можно только то, что поможет выжить. Это разрешалось. Мёртвые, наверное, не были против.

Останавливать себя пришлось силой. Настолько сильно его охватил накопительский зуд. В Прокопе над таким поведением смеялись и даже осуждали.

Заночевать он планировал в городе, в многоэтажном доме, как в Челябинске. Хоть это и бывало каждый раз более тревожно, чем в частном секторе. Почему-то большие курятники пугали… уж очень вид у них нежилой и какой-то… потусторонний. Будто в Чернобыле.

Хотя по уму — спрятаться тут легче и шанс встретить людей меньше.

Ни разу в мегаполисах, даже маленьких, ему не попадались люди.

Саша понял, что сил идти нет. Сильно устал. От подвала отказался. Хотелось поспать хотя бы на диване. Сначала думал устроиться в квартире на пятом, верхнем, этаже, в доме, где находились «Сбербанк» и аптека. Подальше от почвы, а значит, от впитавшихся в неё осадков. А утром — бегом на запад. Уже в этом месте фон гораздо ниже, счётчик почти не тикает, а через ещё один дневной переход путник, пожалуй, будет в безопасной зоне, оставит Пояс позади.

Но потом всё же решил остановиться на втором. Людей тут нет, собаки в доме не опасны. Да, в квартире фон может быть выше. Все эти вещи, одежда, паласы и диваны, могли впитать ещё ту, старую пыль. И одно дело лазить тут мимоходом, проходя быстро, а другое — спать. Поэтому кое-что он просто вытащит в подъезд. Не бросать же с балкона…

Да, неспокойно в этих огромных домах. Он никогда не воспринимал их как жильё. Для него это было что-то вроде пирамид, склепов и замков с привидениями.

Несмотря на то, что могильник в Озёрске должен был остаться на востоке, места тут выглядели гиблыми. Живности так и не появилось.

Данилов вспомнил про тот самый Перевал Дятлов. Люди в горах на Урале и до Войны пропадали. Хотя тут не горы, но кто знает. Маленькому Сашке когда-то представлялись страшные птицы, которые вили гнёзда на мёртвых деревьях, долбили людям черепа и выклёвывали мозг. Конечно, до того места далеко. Да и легенда это. Страшная сказка про экспедицию студентов задолго до Войны. Погибла вся группа. Нашли тела людей с застывшим выражением ужаса на лицах под коркой кровавого льда, раскинувших руки так, будто они пытались защититься от неведомой опасности. Но он видел много трупов в реальности. Поэтому не боялся сказок. Наверное.

Крыльцо, ведущее в подъезд, было раздолбленным, а может, потрескалось от времени. Рядом — бетонная осыпь, похожая на упавший балкон, который собрал по пути всех своих «собратьев», и эта куча обломков теперь лежала у дома.

Один из подъездов и вовсе частично обрушен, Младший выбрал тот, что был от него подальше и выглядел целым.

Квартира попалась однокомнатная. Непонятно, кто тут жил. Никаких личных вещей. Ни игрушек, ни фотографий. Только функциональные предметы. Похоже, квартира сдавалась по суткам. Про такое явление в прошлом Саша тоже знал.

Сбросил со спины рюкзак, сложил в угол остальную поклажу.

На улице не очень холодно. Ночью температура опустится, но не критично. Разбитые окна он заделал, оторвав от шкафов задние стенки — что-то, напомнившее ему плотный картон. ДВП, вспомнилась странная аббревиатура.

Внизу виднелись гаражи и детская площадка. Закрыв проёмы, он здесь будет незаметен.

Вместо кровати имелся диван, и Младший первым делом выкинул трухлявые подушки с него на площадку. Осталась нижняя часть, похожая на деревянный поддон, чистая и прочная. На ней он развернул свою подстилку, а поверх кинул спальный мешок.

Наломал дров из мебели. Несколько стульев из дерева нашлись в других квартирах. От горючей жидкости костёр вспыхнул быстро. Хотя нельзя себя баловать и часто пользоваться таким лёгким способом.

Минут через десять огонь уже горел ровно, и он перестал подкладывать дрова. Тепла костёр давал немного, больше треска, но комфорта добавлял. Лучше так, чем ничего. И дыма вроде бы совсем немного. А если что, можно отодвинуть «фанерку». Дым не будет виден издалека. Ветер сильный, по идее должен быстро уносить его. Да и не может такой костерок давать много дыма. А свет снаружи и вовсе не виден. Так Саше казалось.

В его планах было только слегка отдохнуть. Он планировал встать очень рано и со свежими силами пошагать дальше.

После прогулки по глубокому снегу ноги промокли. Данилов снял сапоги, вытряхнул снег, размотал мокрые портянки, повесил их сушиться на верёвке у огня (не слишком близко, чтобы не загорелись). Вытер ноги большой тряпкой, похожей на полотенце (это и было чьё-то банное полотенце), потом надел вместо портянок свои единственные целые шерстяные носки, к которым сильно привык. До утра всё должно высохнуть. Стирать было не в чем, но там, где вода подозрительная, и не стоит стирать. Наверное, у него поднялась температура — он ощущал лёгкий озноб.

Ноги ныли, но терпимо. Твёрдые наросты на ступнях не чувствовали боли. Как и на сердце. И оно, похоже, покрылось коркой. Растёр ноги, чтобы совсем не разболеться. Спирт внутрь принимать не стал, только заварил травяной отвар, когда закипела вода. Было довольно тепло. Уличный градусник, прикрученный к раме кухонного окна, показывал чуть ниже нуля «за бортом». А у него температура оказалась тридцать семь с половиной.

Чтобы не спариться, спального мешка вполне хватит. Теперь, хлебнув тягот пути, Сашка понимал, что в детстве имел то, чего не было у многих. Жил в комфорте и довольстве. Правда, это была не его заслуга, а простая удача. И хотя у них в посёлке никто не голодал и не ходил оборванный, но некоторые имели поменьше, чем их семья. Лодырей и дураков у них отродясь не было. Но в целом в Прокопе трудиться привыкли все, потому что на себя, без барина. Но в других краях, судя по рассказам, живут иначе. Кто-то вообще не имеет дома. А кто-то имеет, но сам себе не принадлежит, горбатится бесплатно на других. Тут хоть убейся — а всё равно нищим и голодным будешь. Поэтому и энтузиазма работать нет.

Ещё по пути сюда Саша заметил, что дверь в подвал не заперта. С трудом открыв разбухшую створку, заглянул. Сыро и затхло. Гулкое эхо. Скелет в углу. В чём-то вроде спецовки с надписью, буквы уже не разобрать. Штаны слегка истлели, а куртка — целёхонька. Синтетика. Но сам костяной человек уже распадался, крошился. Ну, да бог с ним. Крысы не живут в больших городах, где нет живых людей. Хотя есть другие звери. Если эти кости сохранились, значит, сюда никто не смог забраться.

А Младшего это соседство совсем не напрягало.

Он улёгся на диван и не заметил, как задремал. Спал чутко. Поэтому и проснулся без всякого будильника. Прошло всего часа два. Вот только он не мог понять, что его разбудило.

Фыркнув, Младший втянул ноздрями воздух, как собака. Запах. Странно, что не сразу заметил. Подумал сначала, что пахнет от мокрых портянок, которые сушились. Они, кстати, еще не высохли. А вот костёр прогорел. Темно.

Уж не от него ли самого пахнет? Вроде нет. Даже сейчас, приболевший, он старался не забивать на гигиену. Не мылся, конечно. Но мокрым полотенцем чуть обтирался. Изредка. И умывался. Хоть и слышал, что некоторые народности нарочно защитный слой грязи старались сохранять.

«Да что за дрянь, откуда так несёт?».

Включил фонарик.

Может, это отрава? Газ идёт из подвала, из недр земли?

Нет. Что-то похуже. Пахло резко, мерзко. Мочой, немытым телом (не его собственным), каким-то кислым духом, похожим на тухлое мясо или мертвечину.

— Проклятье.

Надо обыскать всю квартиру и найти источник запаха. В шкафу лежали тряпки, оставшиеся от того, кто тут когда-то жил или выживал. Но не могли же они так вонять! Это была какая-то звериная лютая вонь. Может, работа микроорганизмов и плесени? Колонии грибов и прочей дряни? Летом тут, наверное, полно плесени, зимой всё дубеет и стерилизуется. А тут он, со своим костром… Может, живность сюда раньше заходила?

Стоящее близко к окну кресло? Нет. Ковёр… Похоже, это он гниёт.

Младший свернул ковёр и, прижав к груди, потащил на площадку.

Машинально отметил, что не закрыл входную дверь на задвижку. И спал, не запершись. Обругав себя растяпой, тут же и оправдал — похоже, действительно заболел, голова гудит, кружится, мысли разбегаются.

На площадке сразу почувствовал, что запах стал сильнее. Бросил ковёр вниз, в пролёт. Фонарик был закреплён у него на лбу, чтоб освободить руки.

— Твою мать… — только и выговорил Саша.

На лестнице, ведущей вверх, во чрево подъезда, сидел на ступеньках силуэт в толстой куртке с капюшоном. Длинные нестриженые волосы выбивались из-под него. Это определённо был мужчина. Всё лицо заросло спутанной бородой. Кто может носить длинные волосы, бороду? В голову приходил только священник. Но на попа этот был мало похож. Скорее, на бродягу, давно не жившего среди людей.

Младший застыл, как изваяние.

Внезапно странный человек издал глухое ворчание. Нечленораздельный звук, не похожий ни на что. И повернул голову к Александру.

— Вот блин… — произнёс парень, делая шаг назад. — Здрасьте.

«Убыр», — вспомнилось слово, которое он слышал от пленного ордынца.

Потерявшие разум. Опасные, как зомби из старых фильмов. Вот что он слышал.

Вспомнил про ружьё, которое стоит в прихожей. Два прыжка, и он вооружён. Пусть только рыпнется, можно уложить его пулей. Грохот будет такой, что, если кто ещё тут есть, услышат. Но придётся.

Хотя… человек пока не проявлял агрессии. Это остановило Сашу.

Руки тряслись. Не только от страха, его всё ещё морозило. Похоже, температура продолжала подниматься. В горле сильно першило, движения были спутанными и неточными. Может и промахнуться.

Но гость был неподвижен. Тихо сидел, глядя прямо перед собой. Он даже на Сашу бросил только один взгляд и тут же отвёл, будто того здесь не было.

Незнакомец смотрел куда-то за подъездное окно, давно не знавшее стёкол. На силуэты домов, слегка проступающие из тьмы в лунном свете.

— Говори, — Младшему стоило огромных усилий заставить свой голос не дрожать, звучать угрожающе. Да и самому не трястись. — Кто такой? Какого хрена подкрадываешься и молчишь?

Встретиться с ним взглядом не получалось. И что-то в этом было смутно знакомое, хоть и чуждое.

Конечно, человек наверняка давно узнал, что в доме кто-то появился. И то, что дверь на втором этаже не закрыта, а на площадке устроен разгром. При желании мог легко убить Младшего, пока тот спал.

Нельзя терять бдительность! Почему он не прихватил хотя бы пистолет? Сейчас тот ещё дальше, чем ружьё.

Человек не отвечал. Просто смотрел в никуда своим пустым взглядом. Снова странный ворчащий звук…. Младший лихорадочно думал, что делать. Ситуация так себе. Бросаться за винтовкой и стрелять пока вроде нет повода. Пришелец не нападает и вроде бы не угрожает. Хотя любой поисковик на Сашином месте, от греха подальше, уже пристрелил бы этого ненормального. Видно же, что он не в себе. А всё непонятное — обычно опасно.

Уйти? Укрытие можно найти другое. Но в животном мире именно бегство всегда провоцирует атаку. И вещи? Не бросать же их…. Закрыться в квартире? И что дальше? Сколько он сможет отсиживаться? К тому же там, в тесноте комнат, он потеряет преимущество манёвра. Опять-таки, покажет свою слабость.

Видя, что Младший сунул руку в карман, пришелец снова заворчал, уже более зло, напрягся и будто бы оскалился. Что-то он понимал, даже если и был зверем. Знаком с оружием?..

— Ладно. Сиди… человек. Не трону, — миролюбиво произнёс Младший и показал руки.

Убыр перестал скалиться, уселся ровно, снова потеряв интерес к Саше. Подумаешь, чужак.

Вроде странный лохматый тип успокоился.

Понимает ли он речь? В любом случае, нельзя делать резких движений, нельзя провоцировать. Говорили же про их сверхъестественную быстроту и силу. Хотя это могли быть враки из серии «у страха глаза велики».

Есть нож, на боку в чехле. На крайний случай.

Но Младший почему-то вспомнил не про кровожадных упырей, а про своего блаженного дядю. Да, тот более разумен. Но Гоша жил с людьми, его никто не выгонял. Что, если они не такие уж звери?

Ух, как шибает в нос вонизм! Мылся бы ты хоть иногда, мил человек. Хотя кто бы говорил. Просто один из них скитался гораздо дольше.

Их разделяло два метра.

Пришелец бормотал что-то под нос. А ещё начал слегка раскачиваться. Как маятник.

Дядя Паша рассказывал про взгляд убыров. Мол, многие от него сами такими делались. Не смотреть в эти глаза, пустые и одновременно бездонные…

Чепуха. Уже смотрел, и ничего не случилось. Обычные человеческие глаза. Чушь это всё и легенды. Глаза человеческие, сероватые, один с красным пятном, будто лопнула часть сосудов. Но вот если искра интеллекта в них и теплилась, то на уровне пса или кота. Хотя и здоровым-то в глаза смотреть бывает очень неприятно.

И всё равно с ним можно найти контакт, подумал Сашка.

Вспомнил, чему учила бабушка.

«Ты был как я. Я стану как ты. Не стой на пути, дай мне пройти», — говорить лишённым тела, если они тревожат.

«Ты мудрый, а я дурак. Ты видишь, а я никак», — говорить потерявшим разум.

Произносить про себя, молча. И тогда ни те, ни другие не тронут.

Интересно, она сама эти заговоры придумала?

Ерунда. Он не верил в магию, проклятья, присказки, заговоры и наговоры. Есть только психология… и физиология. Правила работы организма и то, что бывает, когда происходит сбой.

Эти правила говорили ему, что, если не готов драться насмерть и не хочешь убивать, лучше сделать всё возможное, чтобы разойтись мирно.

Может, подкупить его?

— Сейчас я открою волшебную банку и дам тебе пожрать, господин немытое чучело. Но только попробуй подойти на шаг ближе. Тогда я принесу волшебное ружье и… Бах! Мозги вылетят. Если они там есть… — Сашка говорил ровно и спокойно, как психиатр в кино.

«Надо более кратко. Ему тоже тяжело. Его мозг сейчас работает на пределе и всё равно воспринимает от силы одно слово из пяти. И только самые простые».

Каким-то образом Данилов понял, что человек его слушает. Хоть и не повернул головы, даже глазом не повёл.

«Он не виноват. Не он сделал себя таким».

— Ты. Не подходить. А то я стрелять, — повторил Младший.

Тот, как будто что-то поняв, посмотрел на Сашу.

— Я — не еда. Вот — еда. Возьми.

Хотелось надеяться, что чужак улавливает интонации, хотя и не понимает всех слов.

Но тот мгновенно оживился, услышав слово «еда». Повернул голову и будто бы втянул носом воздух.

Младший достал из прихожей банку, на всякий случай передвинув ружьё ближе к двери. Открыл ножом, демонстративно съел кусок мяса прямо с лезвия. А после прикрыл крышкой и катнул жестянку по заледеневшему полу к незнакомцу. Жир был белый и застывший. Даже ничего не вытекло. Похоже, говядина.

Банка остановилась прямо у ног бедолаги. Тот схватил ее, оторвал крышку одним движением (хотя та держалась на приличном куске металла), плюхнул содержимое себе на ладонь и начал торопливо, как голодный пёс, пожирать тушёнку!

Младший, кривясь, вытер нож и убрал в ножны.

— Приятного аппетита.

Бродяге понадобилось меньше минуты, чтобы опустошить четырехсотграммовую заринскую банку. Аппетит у него был волчий. Мало какой обжора управился бы за это время. Да ещё без хлеба.

После этого он съел несколько пригоршней снега, который занесло в подъезд через окно, и вытер лицо рукавом.

Младший мог дать ему ещё и кусок собачьей жилистой вырезки. Той, что он недавно отрезал от ещё одной падали. Саша долго варил её, упаковал плотно в целлофан, да так и не решился пока попробовать. Наверное, чужак и дохлую собачатину быстро уничтожил бы.

Но нет, это лишнее. Аттракцион щедрости имел свои пределы.

— Гр-рр, — исторг из себя чужак рычащий звук.

Похоже на слово «убыр».

Звук этот, вибрирующий и то нарастающий, то снижающий тон, звучал совсем не злобно. А даже, пожалуй, дружелюбно. Так мог бы ворчать пёс… или волк, который не считает человека своим врагом.

Человек съел ещё снега. А потом выжидательно посмотрел на Сашу и подтолкнул к нему обратно банку. Хотя тому не очень-то хотелось её забирать.

— Всё! — произнёс парень. — Лавочка закрыта. Вали отсюда, здоровяк. Домой к себе.

Твёрдым голосом, как дрессировщик медведю или льву. Хотя умом понимал, что при других обстоятельствах существо может быть опасным. Но уверенность, что он сильнее даже не потому, что с ружьём, а потому, что имеет разум, вселяла спокойствие. Саше сейчас казалось, что он был бы более встревожен, если бы к нему пришёл нормальный человек, а не убыр.

«Мы с тобой одной крови. Да? — подумалось ему. — Тебя тоже гонят? Люди добрые? Да. Добрые они. Когда спят».

Чужак был высоченный, но очень тощий, руки и ноги его казались тонкими, как спички. На ногах − стоптанные сапоги, штаны ещё более грязные и заскорузлые, чем куртка, из которой там и тут торчала набивка. Ничего похожего на рюкзак при нём не было, как и оружия. Сашка подумал, что справится с ним, если что.

Но тут вспомнил про оторванную крышку и засомневался.

— Гр-рр. Ы-ы-ыы. Гр-рр.

— Чего ты сказал? Ещё раз повтори. Если это спасибо, то — пожалуйста. А теперь топай. Это твоё место, согласен. Но завтра я уйду. А пока — хочу спать. Мусорить больше не буду.

На секунды глаза Данилова опять встретились с глазами безумного скитальца. И ему почудился в них проблеск разума, воспоминание о чём-то из прошлого. Узнавание. Точнее, иллюзия узнавания. Человек Сашу, ясное дело, никогда не видел. Может, что-то поднялось со дна памяти. Вспомнил, как когда-то его не гнали, а кормили. Может, он сам кого-то кормил и о ком-то заботился, пока не повредился умом.

Кто знает, что это за умопомрачение? Вдруг это не врождённое, вдруг это даже не от травмы?

Внезапно Сашка чуть не подпрыгнул. Он знал ещё одну причину, кроме травмы и генетики… которая могла повлиять. Он такое в фильмах видел.

Оставалось надеяться, что это не вирус. Что это не бешенство. Что это не заразно. Но позволять этому существу себя кусать или царапать, да хотя бы плевать и чихать, точно не надо. Предосторожность превыше всего.

Вероятность мизерная. Таких вирусов вроде бы не бывает в реальности. Но чёрт его знает. Хорошо, что никакой агрессии оно не проявляет.

И всё же парень пожалел, что не в респираторе.

Тем временем человек встал, ещё раз вытер руки о бороду… и изобразил неуклюжий кивок, будто благодаря. А потом, пятясь, пошёл по лестнице наверх, во тьму. Ритмично тряся руками и что-то бормоча.

От сердца отлегло.

Младший проводил взглядом удаляющуюся сутулую спину странного гостя. Первого, кого встретил в мёртвых землях.

Когда тот исчез из виду, и шаги стихли где-то на четвёртом этаже, Сашка вытер пот со лба.

Как узнать, что тот не подкрадётся к нему снова? Не придёт через пару часов за добавкой?

«Как бы он меня самого не схарчил, тюкнув топориком по макушке».

Кто знает, не делает ли он так время от времени с путниками? Естественно, без зла. Потому что ни добра, ни зла звери, живущие инстинктами, не знают.

Но есть такая штука, как презубц… презумпция невиновности. И пока не доказано обратное, надо считать, что это создание питается мышами, зайцами, ёжиками, воронами, падалью… Несмотря на отдельные проявления силы, оно не выглядит достаточно ловким и умелым, чтобы справиться даже с мелкой собакой. Уж очень неуклюжее. Убивать его точно не за что. Никто не давал Саше права быть санитаром этого города.

Ни у кого нет такого права.

«Такая уж, видать, местная фауна».

Жаль, что стоянку придётся перенести. Спать и надолго оставаться тут точно не надо. Это его подъезд. Чужак тут — Саша, он тут в гостях. И во тьме могут скрываться ещё такие монстры. Вот только монстры ли они?

«Нет. Он человек. Хоть и дикий».

Приглядевшись, Саша увидел на ступеньках, где ещё недавно сидел лохматый убыр, странный предмет. Чудище то ли оставило плату, то ли эта штука выпала у него из кармана. Версия с оплатой была красивее. Шарик из пластмассы или резины размером с грецкий орех, раскрашенный под цвет земного шара, хоть и почерневший сбоку от сажи. Дурацкая игрушка. Попрыгунчик. Должна подскочить до потолка, если бросить об пол.

Младший хмыкнул. Смешно. Брать не стал, конечно. Вернётся, пусть забирает. Но подумал, что любые деньги древних представляли собой такой же бесполезный «шарик».

Самое главное, о чём он думал, когда минут через пятнадцать без спешки выходил из подъезда, неся на себе свои пожитки, — что выродок, которому один шаг до животного, — не тронул и попытался вступить в контакт. А нормальные люди... что они сделали ему, Саше? Что он сделал им?..

И что они делают друг с другом?

Пошёл быстрее. Остановился в соседнем дворе, выбрал подъезд наугад, и, тщательно прислушиваясь, зашёл.

Вскоре разбил в похожей квартире аналогичный лагерь. Но уже повесил в подъезде на лестнице «сигнализацию» из жестянок, привязанных к леске и наполненных дробью и шариками от подшипника. Любой, кто захочет подойти, устроит целый концерт по заявкам и разбудит даже мёртвого.

Дверь тщательно запер. И на замок, и на засов.

Всё это сказки. Зомби не существуют. И никакой такой вирус не выживет в месте, где люди могут год бродить и не встретить себе подобных. Эти бешеные уже давно бы вымерли, если б были заражены чем-то страшнее кишечной палочки и глистов.

Он читал об эпидемиях безумия. Пляска святого Витте в Средние века. Или мода делать сэлфи в начале XX века. Или котики в соцсетях, мода на которых ещё из Египта пришла. Отец, который кошек терпеть не мог и считал, что им место только в подполе или на дворе, хохотал до колик, когда дед рассказывал про эту манию. Дед с бабкой котиков любили, как все прежние.

Никакие вирусы такие изменения не вызвали бы. Только свойства человеческого мозга. Попадая в нестандартную обстановку… тот тоже реагирует нестандартно.

***

Странно, но он всё-таки смог выспаться. А следующим утром, надев всё свое снаряжение, был в дороге. Полдень застал его вдали от города.

Болезненное состояние на время отступило. Его не тошнило, простудные симптомы тоже исчезли, и Александр уже подумал, что справился. Но слабость в мышцах ещё давала о себе знать. Он прошёл за день раза в два меньше, чем обычно. Постоянно останавливался, прислонялся к дорожным знакам, садился в машины, отдыхая. Хотелось взять что-нибудь для опоры, хоть палку, хоть костыль. А снег засасывал обувь, как заправское болото.

Внезапно Сашу шарахнуло озарением. Вот уже почти сутки счётчик не беспокоил его, и он про него забыл. Младший порадовался, что уровень радиации упал, и только тут до него дошло, что счетчик МОЛЧИТ. Совсем. И даже «0», обозначавший ноль зивертов в час перед запятой, — не светился.

Может, сели батарейки? В последние дни он его вообще не выключал. Другие взять негде. Бесполезно искать их в магазинах. Старинные ни на что не годны… И, кроме новых промышленных центров, вроде Заринска, искать работающие — негде.

Да нет. Рановато им сесть.

Наверное, сдох, сломался. Капут.

А значит, дальше надо идти уже на свой страх и риск. Но до этого щелчки только затихали. А если бы там хоть на день появилась единичка вместо нуля… он бы уже заметил по себе. И светился бы сам.

Ещё сутки для гарантии, и можно считать, что выбрался. Убыр в Златоусте — это добрый знак. Если бы там было, как в Чернобыле сразу после аварии, тот был бы уже мёртв.

По Сашиным прикидкам, он уже отошёл далеко на запад от Хранилища в Озёрске и того, что называлось Гиблым или Мёртвым Поясом.

Плохо будет без счётчика. Даже такого дефектного.

Зато сбережёт себе нервы. Прислушивание к треску уже превратилось в паранойю.

«Эх, помирать — так с музыкой. Если зона тянется ещё километров на двести, меня всё равно ничто не спасёт. Нахватаюсь дозы даже с этой фиговиной на лице. Сил никаких нет больше париться в этой дряни. Если астма разовьётся, от этого скорее сдохну».

Он решил, что не будет надевать респиратор. Сразу стало легче. Снял и плащ. Тут же бросил всё на снег, радуясь, что на пару килограмм стало легче. Не стал чистить. Всё равно идеально сделать это не сумеет, какие-нибудь частицы останутся. Даже рюкзак, и тот выкинул, найдя в багажнике одного джипа на шоссе более потрёпанную и полинялую, но пригодную замену. Постирал его на привале и переложил свои вещи. Подумал, что всё равно тот будет чище, чем старый, с которым он прошёл через Пояс.

Прошёл ещё один день, и вот в какой-то момент Саше показалось, что он слышит голоса за спиной.

Нет, не показалось! Голоса приближались. Их обладатели откуда-то свернули на шоссе и сейчас шли прямо за ним. Повернувшись, Младший увидел в вечернем полумраке несколько фигур.

Он вначале надеялся, что они просто случайно идут с ним в одну сторону, но те тоже ускорились.

Его окликнули. Ветер унёс точный смысл фразы, которая могла означать только одно: «А ну стой!». Когда он не подчинился, прозвучали ругательства, их тоже было не разобрать. Ветер дул в лицо и уносил прочь слова идущих за ним. А вот его они, наоборот, хорошо слышали.

Ветер ещё мешал бежать, но одинаково и ему, и незнакомцам.

Следуя безошибочной интуиции, Саша не остановился, а ускорил шаг. Шоссе в этом месте как раз делало поворот, и над ним нависал мост. Другая автодорога. Мост был широкий, и под его пролётами было темно.

К счастью, чужаки были пешие. И он не слышал лая собак. Его явно преследовали. Если бы это были хорошие люди, то не стали бы тратить силы и гнаться за кем-то, кто очень не хочет знакомства. Плюнули бы и отпустили. Но они бежали за ним, как угорелые. И костерили, похоже, матом, на чём свет стоит.

Ружей у них, видимо, не было. Хоть это радовало. Ножи и пистолеты могли быть вполне, но на бегу с такого расстояния попасть из пистолета невозможно.

На том километре, который оставался до моста, Сашка поставил, наверное, два мировых рекорда. Добежав и пройдя под ним, понял, что временно скрылся из виду, и, вместо того чтобы бежать прямо, резко свернул с дороги и скатился вниз с откоса. Там увидел что-то вроде трубы ливневой канализации. Наполовину забитая сором, эта пещерка казалась спасением. Туда он и забился.

Вскоре голоса послышались прямо над ним, потом стали удаляться.

Младший только теперь понял, что, пока спускался или лез в эту дыру, ушиб ногу обо что-то металлическое. Хорошо ещё, что не сломал и не порезался.

Наверное, это были не «сахалинцы», а местные охотники. Но при случае они могли стать и охотниками на людей. Ведь он забрёл не просто на чужую территорию, а в далёкий край. В любом случае, только идиот стал бы останавливаться, чтобы поговорить и всё объяснить. Мужики были настроены не на разговор. И даже ружьё могло не помочь против четверых с ножами или топориками. А может, у каждого по ПМ в кобуре.

Нога сильно болела. И вытянуться в этом убежище было трудно. Саша долго терпел, но это стало последней каплей.

Выглянув из укрытия и убедившись, что бандиты (а кто ещё это мог быть?) исчезли, парень заковылял дальше, но не по дороге, а в отдалении, параллельно ей, по целику. Вскоре устал как лошадь, на которой пахали.

Увидел вдалеке строения — оказались железные бытовки рядом с какой-то незаконченной стройкой. Здесь он и остановился на привал. Чтобы не потерять направление к шоссе, сверялся с компасом.

Развёл в бытовке костерок. Есть совсем не хотелось.

Вскоре у него снова начался жар и ломота. А ещё вырвало. Но Младший списал это на раздёрганные от опасных передряг нервы.

У страха глаза велики. Может, эти люди не желали ему зла? Может, хотели предупредить, что впереди опасность, поэтому так материли? Но от такой версии даже самому стало смешно до колик.

Сашка был почти уверен, что это не ордынцы. На них был не камуфляж, а что-то вроде фуфаек. И не ходят ордынцы без нормального огнестрела. Но он уже знал, что опасаться надо не только ордынцев.

«Ага. Дорогу в библиотеку спросить хотели. Или корень имбиря тебе продать, для иммунитета».

Утром слабость накатила такая, что только усилием воли он заставил себя подняться. Снова вырвало. Лицо, отразившееся в луже талой воды, было белым. Похоже, все-таки не нервы. Надо бы найти жилище.

Александр пожалел, что нет поблизости укрытия, похожего на комфортабельный вагон поезда.

Он всё-таки продолжал медленно и упрямо идти. Иногда останавливался, и его желудок пытался исторгнуть из себя что-то, но ничего не выходило — один желудочный сок. Он давно не ел, аппетит был на нуле, и мрачный юмор ситуации состоял в том, что, похоже, нашёлся способ радикально урезать свой рацион. Остаться бы ещё живым. В какой-то момент его ноги отказались подчиняться, в голове все плыло, Саша свалился на снег и несколько часов пролежал не то в бреду, не то во сне. Когда пришёл в себя, солнце садилось. Вяло подумал, что вчерашние преследователи очень обрадовались бы, найдя его, такого беззащитного, если бы им вздумалось сегодня возвращаться. Но страха не было.

Наоборот, Саша окончательно решил, что пора прервать обет молчания и попытаться выйти к людям. Найти временный кров, пережить недомогание, восстановить силы и разжиться информацией. До этого такой острой потребности не было. А сейчас появилась.

«Агрессивные или нет, но они люди. Где-то живут и более цивилизованные, чем те с шоссе. Ведь ты прошёл Пояс. Тут начинаются населённые земли. И если явиться с миром в какую-нибудь деревню, аборигены не обязательно поведут себя враждебно. С чего бы им? Они же не знают, кто ты такой. И к тем преследователям они могут не иметь отношения».

Конечно, предосторожность нужна. Куда без неё. Поставив мощность фонарика на минимум — тот всё равно разгонял мрак, но лишь на несколько шагов, — оставаясь почти незаметным, Александр продолжил путь в темноте, внимательно осматривая все повороты с шоссе на предмет колеи от полозьев или человеческих следов.

Слабый огонёк в бесконечной тьме, Младший двигался на запад, не отступая от плана. Он видел себя со стороны и подозревал, что он инфантильный дурачок, а не герой. Но не осталось больше никого для этой миссии.

И пусть это нелепо, как сюжет фильма про воина дороги. И пусть он один, а их легионы. Но этот путь надо пройти до конца. Ради живых и мёртвых. Ради успокоения своей души.

Луч фонаря выхватил из темноты дорожный знак. Это был древний указатель, который сообщал, что близко посёлок под названием Еловый Мост.