2069 год, Сибирь

Отряд «Йети» двигался на запад. Делать в дороге было особо нечего, и Данилов много думал и вспоминал. Чаще всего вспоминалось начало похода, сборы, их надежды и энтузиазм.

Сибиряки не могли точно знать, где находится логово того, кто называет себя Уполномоченным, но одно знали наверняка: оно — по другую сторону Урала. Где-то там — Пояс, радиоактивные поля, размеры и границы которых никто не знал. Даже сам уровень опасности этого отравленного региона оставался спорным. Несколько умников из Заринска, читавших довоенные учебники, уверяли, что если бы уровень заразы был таким губительным, от неё дохли бы люди и по обеим сторонам гор, потому что разносило бы всё с ветрами и дождями. А если мрут не сильно — значит, так себе уровень. Мол, у страха глаза велики, и если ты веришь, что отравлен, — то и симптомы почувствуешь.

Но приходилось исходить из худшего. Поэтому автомобили экспедиции были если не герметизированы, то хотя бы основательно защищены от попадания пыли, а бойцы взяли с собой пусть и давно исчерпавшие сроки годности, но ещё на что-то годящиеся средства индивидуальной защиты — ОЗК, противогазы и фильтрующие респираторы.

Ещё до визита в Кузнецово они завернули в Новосибирск, где по заранее составленной схеме сделали несколько «покупок», как поисковики называли сбор нужных бесхозных вещей. В отряде было несколько человек из местных, знающих дорогу.

Сам этот гигантский город, сыгравший когда-то большую роль в жизни сибиряков, был теперь почти необитаем. По данным переписи, которую провели ещё при жизни Богданова-старшего, тут числилось всего человек триста рыбаков и собирателей хлама. Хотя вокруг хватало ресурсов, и всё говорило о том, что жителей там могло быть гораздо больше, просто они не хотели «светиться». И все разборки хоть Подгорного и Заринска полвека назад, хоть Державы и Орды сейчас, им были до лампочки.

«Вот хитрожопые. Многие так живут, автономно, своим умом. Какой идиот будет селиться на виду, платить налоги, в армиях служить, если можно жить втихушку? Трассы им не важны, а вот реки с рыбой, леса и мёртвые города с барахлом важнее, — говаривал Пустырник. — Но когда в их деревню придёт враг, так сразу побегут туда, где хоть какая-то армия есть». Даже на территории Державы, подальше от столицы и поближе к границам, полно диких деревень и людей, которые никому не подчинялись. Что уж говорить про ничьи земли, которые лежат впереди.

Карты, захваченные у разбитого в Заринске ордынского контингента, оказались очень примитивными (если подробные имелись, то их успели уничтожить). Большинство пленных «сахалинцев» оказались не сильны в географии. Для них что Красноярск, что Краснодар, что Крым, что Таймыр. Да и происходили они не из «метрополии» Орды (которая не имела отношения к острову Сахалин, несмотря на то, что это войско якобы подчинялось «Сахалинскому чрезвычайному правительству»). Все они были или с Урала, или жили чуть дальше к западу — в Татарии, Башкирии, Пермских землях. Жили, пока их посулами, угрозами… да не важно уже, чем — не сманили в войско его превосходительства Уполномоченного. Из всех географических названий знали они только название своего населённого пункта и нескольких соседних.

Ордынский ставленник, предатель Бергштейн, бывший временный правитель и регент, отстранивший от власти законного наследника основателя Сибирской Державы — Захара Богданова, — тоже ничего на допросе не сказал. Хотя очень старался выдать всё, что знал. Но даже ему хозяева не поведали точных маршрутов и координат.

Из захваченных в бою врагов отпустили только мордовцев, которые сложили оружие коллективно. Остальные остались в столице на положении «временных рабочих» — короче говоря, батраков, но общественных.

Даром свой хлеб никто не ел. В городе было много работы по разбору завалов и на стройках. Но и настоящим рабством это не было. Взаперти пленные не сидели, хотя должны были отмечаться в комендатуре. Бежать им, не знающим дороги, было некуда.

Всё же из «бесед» с ними удалось узнать, что сердце и центр экспансии СЧП находится на Волге.

Легко сказать. Волга большая. Глядя на карты, Младший прикинул, что её бассейн — почти как половина Сибири. Протяжённость с севера на юг — не меньше двух тысяч километров. Радиус круга с центром в предположительно базовом лагере ордынцев — не меньше тысячи. Хорошо, что среди попавших в плен всё-таки были те, кто успели уже не в одном походе фальшивых «сахалинцев» участие принять. Сопоставив их рассказы, удалось сузить круг поисков. Понять, где сосредоточена активность Орды. Чётких границ, судя по всему, пока не сложилось. Главное их поселение носило несерьёзное название Калачёвка, но чаще пленные именовали её просто Столицей.

Грузовики у заринцев были, это Данилов знал. Он постоянно видел их за работой. Только топливо — на вес золота. В походе, вдали от базы, заправок вдоль шоссе не будет, поэтому, как предполагал Сашка, горючее придётся брать с собой в «наливнике». Или даже в двух. Может, повезёт, и враги «поделятся» по дороге сотней-другой литров, но надеяться на такое было бы верхом наивности.

По Сашкиному разумению, именно проблема бензовозов сильно ограничит численность экспедиционного корпуса. Ведь расход топлива у больших грузовиков совсем не такой, как у мотоцикла с коляской. Много горючего понадобится. Очень много. Младший не понимал, почему одни двигатели «кушают» бензин, а другим надо дизельное топливо. Будь его воля, он бы попробовал залить одно топливо в двигатель другого типа и проверить, что тогда будет. Ведь разница небольшая, всё из нефти сделано. Как и керосин. Должно сработать. Но его к таким вещам почему-то не допускали.

«Как вообще ордынцы могли позволить себе такой дальний поход с такой кучей машин?» — недоумевал Сашка, пока не узнал, что часть вражеских грузовиков была переделана под газогенераторные установки. Хотя и бензовозы у «сахалинцев» были, и машины с двигателями внутреннего сгорания тоже.

Несколько газогенераторных авто попали в руки сибиряков. Именно их и только их было решено взять в экспедицию, которая обещала быть долгой и очень автономной.

Как-то раз Сашка зашёл по поручению дяди Жени в заринскую центральную автомастерскую, и увидел там эти «Уралы». Похоже, они проходили полный техосмотр. Это не «гантраки» с бронёй и пулемётами. Никакого лишнего железа.

Да, у газгена, как его называли, падала мощность и грузоподъёмность по сравнению с таким же авто без него. И скорость они вроде бы не могли выдавать такую же. Но потребляли не бензин или дизель, а дрова, тщательно высушенные порубленные чурки. Такие машины, как оказалось, в Заринске тоже были, топливо к ним заготавливалось централизованно, но то были небольшие «рабочие лошадки» с малой грузоподъёмностью.

Транспорт ордынцев для экспедиции подходил идеально.

Младший угадал. Но он думал, что машин будет больше. Думал, что переоборудуют на газген ещё десятка два, от ЗиЛов до «Газелей». И двинется на Орду целая армия. Он очень этого хотел.

Но Сибирская Держава такое расточительство себе позволить не могла. Впереди зима, экономика и половина столицы в руинах, голода вроде пока нет, хотя продукты выдаются строго по карточкам, чего не случалось уже давно. Часть продуктов, которые «сахалинцы» реквизировали по деревням и складировали в оккупированном Заринске, после победы вернули назад.

Да и послать в поход хотя бы каждого десятого взрослого мужчину с оружием… об этом даже речи не могло быть, как считал Захар Богданов.

Рабочие руки и машины теперь, после окончания оккупации, требовались для мирных нужд. Даже для не такой уж далёкой посевной. Поэтому тратить ресурсы на авантюру Захар Богданов и те, кто теперь были его советчиками, явно не хотели. Кстати, Пустырник, предводитель восстания, уступил власть законному правителю без всяких возражений. Хотя не все считали, что он прав.

В Кузнецово, которое уже официально числилось присоединённым к заринскому государству, остался небольшой отряд людей Захара, которые прибыли туда чуть позже основной колонны. Там же был создан тыловой запас ГСМ, запчастей, патронов. В общем, базовый лагерь. Наверное, если поход сразу «не задастся», можно будет вернуться туда.

Но какое счастье, что ему не надо забивать голову этими вопросами, думал Сашка. Ни техникой, ни провизией, ни размещением людей по машинам. Ни разборками между вчерашними братьями по оружию, а теперь разными ветвями власти возрождённой маленькой страны.

Хорошо отвечать только за себя.

Младший пересчитал «семёру» в подсумках и рюкзаке. Командир требовал: «Берегите патроны, сукины дети». Но именно к нему это относилось в особенности.

В бою за Кузнецово парень хоть и уничтожил нескольких убегавших врагов, но потратил боеприпаса больше, чем другие, за что его не поленились отчитать. Конечно, он не палил в белый свет как в копеечку, но истратил почти в три раза больше патронов, чем другие ополченцы. Хотя у него была винтовка, а не «калаш». Если бы ему дали автомат, мог бы и больше потратить. Хотя сибиряки всегда старались автоматы использовать по минимуму, делая ставку на меткость, а не на плотность огня. Сказывался дефицит патронов. Случай с Сашей, конечно, особый, но Пустырник сказал ему: мол, праведный гнев — это хорошо, но уши за такое в следующий раз надерут, без скидки на возраст.

Впрочем, ему не было стыдно. Он подозревал, что у него наследственная близорукость, и, наверное, надо бы разжиться очками. Но руки не доходили. («Странное выражение древних, — думал он. — Ведь вроде бы обычно доходят ноги?»).

Да и смешно это. В Прокопе очкариков по сути и не было, даже в Заринске — раз, два и обчёлся. Может, потому, что теперь книг почти не читали, а может, как говаривал ядовито дед, мало кто из умных Войну пережил.

Первоначальные планы разжиться трофеями пока разбились о реальность — передовой дозор (проверяя слова пленных) выдвинулся вперёд, а после сообщил, что идти по Омской области придётся через пустынные земли, где на всём протяжении пути почти нет человеческого жилья. А то, что есть, — настолько убогое, что там давно забыли и про бензин, и про нормальные патроны, и про электричество.

В общем-то, оно и раньше так было, ещё во времена похода в Ямантау. И за прошедшие пятьдесят лет никто вдоль этого шоссе не поселился.

Из Сибирской Державы, номинально охватывавшей часть территории Кузбасса, Новосибирского региона и Алтая, в такую даль на запад, до Омска, за эти полвека небольшие экспедиции забирались считанные разы. Просто потребности не было горючее тратить.

Как говорил Пустырник, старший Богданов какие-то разведгруппы вполне мог туда направлять, но курировал сам и, зная его характер, наверняка всё было засекречено. А после смерти правителя, естественной, но внезапной, в государстве начался дурдом, который закономерно закончился утратой независимости. Про это тоже Пустырник говорил: мол, так всегда происходит. Трудные времена рождают сильных людей, сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена рождают слабых людей, а слабые люди создают трудные времена.

Отряд «Йети» оказался почти в первопроходцах.

— Танки, — вдруг громко произнес Младший, указывая куда-то за грязное боковое стекло.

И действительно, на другой стороне шоссе, за разделительной полосой, застыли три мощные боевые машины когда-то болотно-зелёного цвета, а теперь бурые, с облезшей и выгоревшей краской.

На броне не было заметно ни одного следа от пули или осколка, они стояли нетронутые, но никому не нужные. Может, внутри находились скелеты экипажа, этого Сашка не мог знать. А вот тем, кто занимался дальней разведкой, «достопримечательность» хорошо известна.

Это был практически западный рубеж известных им земель.

— Не танки, а БМП, — поправил его Пустырник, скосив глаза. Командир, конечно, знал про боевые машины, поэтому проявил ноль интереса. Всё ценное из этих бронированных монстров забрали ещё мародёры далёкого прошлого, — Тебе стыдно не знать разницы, Саня. Помнишь, я вас учил?

Ну да, ещё когда Евгений Мищенко был отшельником-пчеловодом, он немного занимался с пацанами в Прокопе военной подготовкой, и не только ходил с ними на стрельбище и преодолевал полосу препятствий, но и показывал картинки с техникой разных стран и эпох, начиная с Первой мировой и до Третьей, объяснял ТТХ (страшно звучащее слово, будто заклинание). Рассказывал и про тактику ведения боя. Говорил, его этому никто не учил, просто отец сказал: если ты мой сын, а не хрен с горы, то оправдаешь. Отец его, Александр Мищенко по прозвищу Мясник, был легендой. Вожака из него, как говорили, точно бы не вышло, слишком буйный, но бойцом он был выдающимся и сильно отличился при борьбе с олигархом с Алтая, который когда-то Заринском правил. Сын вышел поспокойнее, но не менее стойкий. И хотя он был самоучкой, но по меркам Прокопы лучше военрука для мальчишек было не найти.

А ещё дядя Женя верил в генетическую способность мужского пола разобраться с любой техникой любой страны и эпохи, так же, как и с любым стрелковым оружием и боеприпасами к нему. С первого взгляда. Хотя в реальности мало кто из молодняка соответствовал его ожиданиям. Когда он учил выживанию, охоте, рыбалке, всё шло нормально, но когда пытался давать знания, выходящие за рамки жизненно важных (как казалось тогда мальчишкам), — подопечные начинали «тупить», и ему не хватало терпения. Он мог наорать, а в отдельных случаях и по шее треснуть. Поэтому быстро терял энтузиазм, махал рукой и уходил на свою пасеку — пить и выращивать пчёл. Они, мол, и то умнее. Может, из него и получился бы хороший лидер общины, но рутину он терпеть не мог.

«Танки» остались уже далеко позади.

— Это не армейские, — снизошёл до объяснения дядя Женя. — Внутренние войска. Мне отец говорил, их куда-то передислоцировали в те последние дни. Эх, как я рад, что не жил тогда. Страшно… когда твой дом рушится, и ни хрена нельзя сделать. А мы… Что мы? Мы тут с самого рождения живём. У нас сплошной пожар в психушке. Даже те слегка спокойные пятьдесят лет, которые у нас в Сибири были… и те кончились.

В целом трасса была удивительно пустой.

«Война случилась в субботу, — рассказывал Сашке дед. — Большинство или по домам, или по дачам сидели. Мало кто куда-то ехал».

Все желающие успели поглазеть на боевые машины. Хоть какое-то разнообразие. А Пустырник… Младший подумал, что Евгений Мищенко тут уже бывал, ещё когда был просто отшельником, живущим на отшибе. Ни за кого не отвечал и мог сорваться в любой поход.

Экспедиция двигалась на запад, к Омску, когда в том месте, где начинался поворот с трассы на Калачинск, дозорные заметили чуть прикрытую снегом покрышку. Одного взгляда хватило, чтобы понять — шина пролежала тут не десятки лет, а несколько дней. Чужаки поменяли её, напоровшись на что-то острое. Они могли быть уже далеко — уехать в сторону деревни Куликово, сделать крюк к северо-западу, просёлочными дорогами выбраться на трассу Р-254 и двигаться в сторону Омска. Но Пустырник решил проверить поворот.

Прямо к северу от трассы лежал Калачинск — небольшой мёртвый город. Кирпичные дома в три-пять этажей и привычные уже покосившиеся деревянные домишки — без стёкол, с ввалившимися крышами. Проезжая мимо полуразрушенной часовни, некоторые крестились.

Всего через десять минут дозорные заметили на главной улице в здании, где когда-то находилась «Семёрочка» (магазины эти были оформлены однотипно, и какие-то элементы вывески сохранились на фасаде), — движение. Из окна второго этажа шёл дымок. Кто-то грелся и даже не скрывал, что топит печку-буржуйку или жжёт костёр. Сомнений быть не могло.

Дополняло картину то, что рядом с бывшим магазином удалось рассмотреть два враскоряку припаркованных грузовика. После подхода основных сил здание окружили и попытались подобраться незамеченными.

Но наружное наблюдение у «сахалинцев» велось. В том, что это именно старые знакомые, бойцы «Йети» вскоре убедились. Кто-то из разведчиков узнал их грузовики — обе машины были в составе оккупационных сил в Заринске. И у обеих кабины имели нанесённую вручную камуфляжную раскраску. Это тоже были «Уралы», но удлинённые, с повышенной грузоподъёмностью. И без всяких газогенераторных переделок.

Гостям с запада просто и прямо предложили сдаться. У сибиряков были свои резоны. Сашка слышал разговор Каратиста и Пустырника (а слух у него был хороший, в отличие от зрения). Лидер киселёвцев убеждал Пустырника, что в «Уралах» — очень ценный груз. Мол, за ним они сюда и заехали, временно отделившись от основного отряда. Что-то важное было у них тут припрятано. Дядя Женя качал головой, то ли сомневаясь, то ли раздумывая. Может, и не рассчитывал на трофеи. Но и оставлять эту группу у себя в тылу было неразумно.

Те решили отбиваться до последнего, надеясь на чудо. Конечно, они тоже сразу поняли, кто к ним пожаловал. Снайпер застрелил парламентёра, посланного для отвода глаз. Ефим Бурлюк, здоровенный новобранец из Заринска, вызвавшийся на роль переговорщика, отчасти сам был виноват — стоял в полный рост, хотя ему велено было поостеречься. Гибель его взбесила и без того злых бойцов «Йети» до предела.

После этого ордынцы — потом оказалось, что это добровольцы из Перми, — отстреливались до последнего патрона и дрались за каждую комнату, с отчаянием обречённых.

Магазин «Семёрочка», большой домина с окнами, половина которых была разбита лет пятьдесят назад, мало подходил для обороны. Но чужаки, надо отдать им должное, попытались. Стреляли они нечасто, но метко. Видимо, какую-то подготовку прошли, не были зелёными. И всё закончилось бы ещё хуже для осаждающих, но у защитников древнего магазина не было пулемётов или патронов к ним, а у «Йети» их было несколько. Штурм закончился короткой рукопашной в узких коридорах небольшого подвала, несколько отсеков которого пришлось просто забросать гранатами.

В здании оказалось много наскоро устроенных баррикад из тележек и стеллажей, из-за которых защитники отстреливались.

Младший хотел быть в самой гуще, как тогда при штурме Санатория с заложниками (хотя от страха подрагивали колени), но Пустырник запретил ему лезть вперёд. Мол, ты теперь при штабе, там больше пользы принесёшь.

Сашка не хотел себе льстить: вряд ли его считают таким ценным, скорее, просто дядя Женя хочет его сберечь, выполняя какой-то долг перед Сашкиным отцом, погибшим вождём, с которым он так часто спорил и ругался до хрипоты.

Кроме парламентёра, потеряли ещё одного убитым — это был их сосед из Прокопы Лёва Зенков.

Младший вспомнил, как проходил мимо Лёвкиного дома и перебросился с ним парой фраз в тот день, когда закончилась их мирная жизнь в Прокопе, в день их отъезда. И вот теперь Зенков мертв — пуля из винтовки пробила ему живот, и он умер в мучениях. Сашка уже в который раз подумал, что страшна не сама смерть, а умирание.

Ещё четверо были тяжело ранены. А «лёгких» было не меньше десятка. И не только с пулевыми ранениями — гранаты гости из-за Урала тоже швыряли из окон. Поэтому имелись и контузии, и порезы осколками.

После победы пленных казнили — перекололи штыками и ножами.

«Сдались бы сразу, остались бы живы, — сказал им Пустырник. — А теперь извините».

Он кривил душой, скорее всего. Один чёрт бы перебили. Ну, что было с ними ещё делать? Отпустить, чтобы они добрались-таки до своих хозяев и предупредили их? Эскортировать под охраной в Кузнецово? И кто за ними там будет следить? Конечно, вырезать гораздо проще. Роль палачей исполнили братья Красновы. Из комнаты, куда согнали пленных, доносились звуки, как со скотобойни — вой, удары и крики, перемежавшиеся матюгами. Слушать это было тошно, и Пустырник вмешался, собственноручно пристрелив нескольких пленных, предельно экономя патроны. Стоя за дверью, Сашка прислушивался к тому, что творится у него в душе. Гнева, который он испытывал во время битвы в столице, сейчас не было в помине. Только усталость и отупение.

Что с ними происходит? В Заринске, когда выгоняли ордынцев и предателей, после кровавой мясорубки, казалось, что уж теперь-то всё закончится. Но этот ужас никак не заканчивался… И неизвестно, что будет дальше. Хотя тогда они расправлялись с вооружёнными врагами, незваными и причинившими много зла.

Парень подумал, что на него смотрели бы косо, узнав о его сомнениях. Хотя Саша хорошо понимал, кто для него свои, даже если они в чём-то неправы. Просто он не мог представить себя на месте Красновых. И за эту слабость ему было стыдно. И еще за мыслишку: «Они делают это не потому, что мстят, а потому, что теперь можно. Здесь их не видят жёны, дети… Поэтому можно покуражиться».

Фигня. Не надо приписывать нормальным людям такие гадкие помыслы. Они просто через многое прошли. Его деду зрелище казни точно бы не понравилось. Но сам Сашка, выросший в чистилище, повзрослевший в аду, считал, что старый Данилов был в своей мягкотелости неправ. Парень думал, что уж сам-то не подвержен тому, что дед называл «интеллигентскими соплями». Младший не представлял себе, какая болезнь может так называться. В детстве думал, что речь идёт о какой-то особой простуде. Потом понял, что это метафора. И ему было даже обидно, когда оказалось, что он всё-таки к этому немного склонен. Иммунитет оказался неполный.

Сибиряки не собирались задерживаться, но Младшему всё-таки удалось посмотреть на супермаркет изнутри. Рекламный стенд в виде человеческого силуэта валялся у входа, краска вся слезла, но табличка в руках плоской фигуры ещё что-то обещала. Скидки? Карьерные перспективы? Парень попытался вспомнить, чего там было у них в прежней жизни... Но всё настолько выцвело, что ни слова не разобрать.

Он знал, что теперь их перспектива − драться насмерть в старых, давно не видевших людей развалинах, где обитали только призраки, да ещё временами — дикие звери. Или сдохнуть, или победить и увидеть следующий день, наполненный новыми испытаниями.

Всё свободное место в грузовиках «сахалинцев» было занято оружием… которое находилось в таком состоянии, что Пустырник с Каратистом заключили: почти всё оно стрелять никогда не смогло бы. И боеприпасов к нему не было. Судя по всему, в подвале здания находился временный склад, при котором дежурили человека два-три и куда свозились ценности. А остальные пермяки приехали забрать всё ценное для эвакуации на запад, в тыл. Это вооружение наверняка добыто из воинских частей в мёртвых городах, где оно лежало, открытое непогоде и коррозии, с самой Войны. Пулемёты, гранатомёты, миномёты.

Для чего эти «стволы» вообще везли? Думали, чтомеханики-оружейники сумеют их восстановить? На запчасти? Всё это уже роли не играло и значения не имело.

Что касается грузовиков «сахалинцев», мотор одного из них был неисправен. Младший особо не понял из разговоров взрослых, что там полетело — аккумулятор или карбюратор, но этим и была вызвана задержка.

А ещё у них были почти полные баки, но явно этого недостаточно для поездки за Уральские горы. Значит, в радиусе пары сотен километров у врагов могла быть база с хранилищем топлива.

Оружие сибиряки в основном оставили. Может, когда-нибудь заберут, но это не к спеху. А тот из грузовиков, который был на ходу, решили временно присоединить к своей колонне. В него, где теперь освободилось место, поместили раненых.

Увечного, колченогого пленного оставили в качестве «языка». Такой, мол, не убежит. Один проводник, ордынец по имени Павел, у них уже был, но пригодится и этот. Чтобы не сговорились, пленных держали раздельно, почти всегда связанными или с мешком на голове. И если Пустырник и Каратист пытались держаться с ними ровно и слишком сильно не ломать — из прагматичных соображений, чтобы получить больше информации, — то остальные относились хуже, чем к собакам.

Кровавый угар прошёл, бойцы «Йети» спешили покинуть место бойни.

Вечером один раненый умер, чуть позже скончался другой, несмотря на все старания их фельдшера. Третий, Лёха Мещеряков, был очень плох, лежал в лихорадке и бредил. Тряска в дороге оказалась ему совсем не полезна. Четвёртый, по имени Степан, родом из Киселёвки, хоть вроде и шёл на поправку, оказался теперь бесполезен — рука его, пробитая пулей калибра 5.45, повисла плетью, и он не мог даже просто поднять ружьё, не то, что стрелять. Это только Колотун с детства даже гвозди умел забивать своей рукой-«варежкой» (по поводу его мутировавшей руки ходило множество скабрезных шуток).

Боли у Степана тоже были сильные, и могло начаться нагноение.

Несмотря на огромный «профицит» в соотношении убитых и погибших, радости не было. План «Ответный визит» начался не с той ноги.

На первом же после боя привале бойцы ворчали — с оглядкой, косясь на Сашку. Костерили всех, начиная с правителя Заринска — Захара Владимировича Богданова. Мол, он не лучше зарытого в землю за измену временного правителя Бергштейна и во всём слушает свою старшую сестру Татьяну Владимировну, которая при жизни их отца отвечала в Заринске за социальные вопросы.

Про неё, кстати, ходили слухи, что якобы лет пять назад она уморила своего мужа. Но всё равно в городе её уважали. Говорили даже, что если бы она родилась правильного пола, то сменила бы отца. Но её угораздило родиться женщиной, а подчиняться бабе, пусть даже очень умной и дочке самого Владимира Богданова… это позор. Даже если она не «чёрная вдова», и муж её Григорий, который занимал пост в заринской милиции, помер сам, действительно подавившись огурцом с похмелья.

Кто-то поругивал самого Богданова-старшего, человека, каждый факт биографии которого превратился в легенду. Хоть и оговорившись, что лучшего всё равно не бывало. Разве что Демьянов Сергей Борисович, но тот слишком рано умер.

Но, по их словам, в последние годы жизни грозный правитель Владимир Первый (хотя он и запрещал так себя звать) был сам не свой, и Сибирская Держава стала для него чем-то вроде личной собственности. На все важные посты он пристраивал не толковых людей, а своих родственников, потому что больше никому не доверял. И в первую очередь думал о создании династии, а не о государстве. Вот такие велись разговоры...

Сашка порадовался, что Прокопа так далеко от Заринска и они жили себе и не знали всех этих «скандалов, интриг и расследований». В их глуши всё было как-то проще и яснее: понятно, кто сволочь, а кто хороший человек. Хотя теперь он стал понимать, что и власть Андрея Данилова была неидеальной… как и любая власть.

Требовалось найти место, где раненым можно будет обеспечить хоть какой-то уход. И где можно остановиться на несколько дней.

Под вечер они въехали в деревеньку, на этот раз живую, со странно уютным названием Кормиловка.

Сибиряков тут встретили прохладно. Хотя омичи были такими же жителями Сибири, но граждане Сибирской Державы эксклюзивно присвоили себе это название, а всех, кто жил западнее или восточнее, считали «неправильными сибиряками». Сашке это казалось смешным и странным. Хотя он понимал, что всё, что в тысяче километров без нормальных дорог, — уже чужая земля, даже если язык там такой же. Но этот «шовинизм» его раздражал.

— Здорово, деревня! — приветствовал местных Пустырник.

— Здоровее видали, — отвечал высокий кряжистый мужик в лохматой шапке, назвавшийся «старшим». — И у нас село, а не деревня.

В голосе его слышалась обида. Мужики все были с бородами-лопатами и напоминали крестьян старой Руси, ещё до советской революции, каких Сашка помнил по картинкам в учебниках.

По размеру это, конечно, была деревенька, где и ста человек не набиралось. Даже старая Прокопа по сравнению с ней выглядела бы мегаполисом.

Приглашать пришельцев к столу никто не собирался, но на их машины и пулемёты косились с уважением, воды принесли в вёдрах, и вёдра почему-то не забрали назад, а оставили, будто подарки гостям. Хотя уж такого добра у экспедиции хватало.

«Старообрядцы, — пробормотал кто-то. — Вон, какие бороды, ни одного бритого. И речь странная. Как будто древняя. И крестятся двумя пальцами, а мы для них нечистые, как мусульмане. Поэтому еду и питьё с нами делить не могут, и в дом приглашать не хотят».

В Державе тоже жили кержаки, почему-то их в процентном отношении много выжило. Да и оборотами «бела берёза», «муха летат», словом «исть» вместо «есть», словечком «вехотка» вместо «мочалка» сибиряков с Алтая и Кузбасса удивить было трудно.

Но эти, похоже, были другого толка, то есть направления. Возможно, когда конец света, который был обещан, всё-таки случился, они долго сидели в лесу и вышли не так давно.

Старший честно признался, что ордынцев видели, но те надолго не задержались. Да тут и нет ничего интересного. Дотягивали свой «возраст дожития» старики и старухи. Детей почти не было, и мало кто мог без труда держать оружие. Даже защиту тут предлагать некому, потому что с местных нечего за неё брать.

Остановились «Йети» в необитаемой части деревни, разбив лагерь. Решили сделать остановку на три дня, Больше нельзя. Зима не ждёт. Если улучшений не будет, придётся оставить раненых здесь.

Пустырник приказал местных не обижать, хотя те смотрели по-волчьи. А ещё приказал Кормиловку незаметно проверить на предмет чего-нибудь подозрительного. Ночью деревню быстренько и аккуратно осмотрели несколько самых способных к маскировке разведчиков, проверив сеновалы, чердаки и погреба, причём командир «Йети» отдельно распорядился, чтобы в дома не заходили и ничего к рукам бойцов не прилипло. Ничего и никого не нашли, а в домах никакого подозрительного движения не заметили.

Хотя местным это бы, конечно, не понравилось. Но они ничего не заподозрили, или просто не подали вида. На ночь были выставлены караулы, в одном из них успел отстоять и Данилов-младший. Когда он зашёл в штабную избу, то увидел собравшихся в ней командиров и приближенных к ним бойцов. В комнате было накурено, на заменявшем стол ящике стояли кружки с чаем и нехитрая еда. Они вели какой-то важный разговор и разом замолчали при его появлении.

— Ничего, — успокоил всех дядя Женя и указал Сашке на место с краю скамьи, — пусть слушает. Я ему доверяю.

— Ну, хорошо, — кивнул Семён Плахов, правая рука командира. — Пусть малец посидит. Только я вам ничего нового не скажу. Они звездят как дышат. Мы наших оставим, а их на бешбармак порежут. Я этих боговеров знаю. Врать в лицо не могут, им нельзя, но они могли пальцы скрещенные за спиной держать. Не может быть у них в семьях меньше пяти-шести детей! Спрятали всех, кто помоложе. Их тут, может, две сотни, а может, и три-четыре. Враги они, раз темнят.

— Не друзья — ещё не значит, что враги. Они выжить пытаются. Наказывать их вроде не за что. Но надо ехать. А наших тут оставлять нельзя, ты прав, — ответил Пустырник.

— Они за ордынцев, хоть и отнекиваются, — упрямо произнёс Волков, державший горячую металлическую кружку мутировавшей рукой. От кружки шёл пар — похоже, воду только что вскипятили, даже иван-чай ещё не совсем заварился. Но если он и чувствовал боль, то умел её переносить.

— Не обязательно, — ответил Пустырник. — Я тоже эту породу знаю. «Сахалинцы» для них такие же чужаки, как мы, а может, и хуже. Мы сюда ещё вернёмся. Но с миром и торговлей. А пока сделаем отметку на карте.

— Херово уезжать, оставляя за собой недовольных.

— Но ещё херовее ехать, оставляя за собой развалины и обиженных. Всё, я сказал. Я этим людям верю, — Пустырник ударил кулаком по импровизированному столу. — Ведём себя так, будто ничего не подозреваем, и уезжаем не позже, чем через три дня. Причём поедем якобы назад, на восток. Следы надо запутать.

Младший тоже налил себе чаю. Все понимали, что он замёрз, и не требовали от него пока исполнять обязанности денщика. Вроде принести воды или посуду помыть…

Разговор продолжался. Плахов рассказывал, как пообщался с местными охотниками. Через пень-колоду, но кое-что из коллег вытянул. Несколько местных ходили «на запад». Не в Европу, конечно, а до Урала, до Екатеринбурга. И они подтвердили, что радиация там до сих пор есть. И что дороги очень плохие. Кое-где размыты, разрушены обвалами, проседанием грунта, перегорожены пробками из авторухляди. Даже какие-то простенькие схемы ему набросали. В благодарность Семён заплатил немного боеприпасами. Такими, что в настоящем бою трудно использовать — дымным порохом, мелкой дробью…. Отдал даже несколько старых гладкоствольных ружей. Потом расщедрился и добавил горсть винтовочных патронов из Заринска. Как у мужиков-лесовиков сразу глаза загорелись! Оказывается, они разбирались в боеприпасах. Поняли, что и порох другой, и патроны на заводе сделаны.

Пустырник сказал, что именно за патроны и покупали всех ордынцы. А уж во вторую очередь − за ценные устройства, которые в остальном мире давно приказали долго жить, и за горючее, которому, даже если нет машин, можно применение найти. И уже в последнюю — за свои нелепые сказки о новом мире. Слушая его, Данилов призадумался. Так почему же тогда в этой деревне не продались, если во многих других развесили уши?

Оказывается, дядя Женя всё-таки вытянул ещё кое-что из старейшин.

Мол, предки их успели пожить и в Китае, и в Бразилии, выращивали авокадо, бананы, кокосы. Поэтому и речь у них необычная. А вернулись перед самой Войной. «Вернулись-то почему? Крутили бы дальше хвосты крокодилам».

«Здесь родина». Сначала они жили севернее, но совсем недавно переехали ближе к трассе. Там земля совсем стала плохая из-за какого-то разлива химии. Больше ничего не сказали, а Пустырник допытываться не стал. Но видел, что деревня, если приглядеться, не такая уж убогая.

Почему-то Саша вспомнил рассказы о коммуне почитателей Ленина, из которой происходили предки Киры. Хотя такое сравнение вряд ли понравилось бы и тем, и другим. Эти — верующие, и другие идеологии не любят. Точнее, считают дьявольскими. Когда ордынцы стали затирать про светлое будущее и про то, что новую церковь откроют, для них это было, как уксуса выпить.

Ну а мужики из других деревень, пошедшие в услужение к «сахалинцам», — просто продажные шкуры, и бог их суди. Думать так Сашке было проще. Ещё он понял, что Пустырник поверил кержакам, именно зная их строгие моральные нормы.

Через три дня раненым полегчало, но ни о каком продолжении пути с ними и речи не было, хотя оба храбрились, даже тот, которому живот зашили недавно, как фаршированной курице.

Жители Кормиловки божились, что помогут. Да, местные обещали их подлечить, а потом переправить в Кузнецово на телеге или на санях, если снега больше ляжет.

Но Пустырник держал в голове совсем другой вариант. До Кузнецово — сто километров. Можно было по рации сообщить на эту тыловую базу, чтобы приехали за ранеными. Но лишний раз не хотелось «светиться» в радиодиапазоне. Всюду могли быть уши. Зато было разумно отослать туда свежезахваченную машину вместе с бесполезными в пути трофеями. И ранеными, которые не смогут продолжать путь.

Везти их на машине уж точно лучше, чем на тряской телеге. А отряд должен ехать дальше. И вот после небольшой вынужденной передышки, пополнив запасы воды, дров и картошки с морковкой, тронулись в путь.

Местным намекнули, что с Сибирской Державой лучше дружить. Сашка видел, что опасения всё же оставались.

Выехали затемно, хотя понимали, что деревенские могли вставать ещё раньше. Отправку немного задержало неприятное происшествие − «язык» из пермяков, который ещё раньше пытался сбежать и был за это страшно избит младшим Красновым, вскрыл себе вены повдоль об гвоздь, торчащий из стула, к которому он был привязан на ночь. Так его и нашли — сидящего и мёртвого. Не доглядели.

На всякий случай всё-таки немного запутали следы, потратив на это лишних полчаса. Уже сейчас, в ноябре, многие машины стали бесполезны до весны. Но их газогенераторные «Уралы», трофеи битвы за Заринск, обладали как раз такой проходимостью, которая была нужна в дальнем походе. Не зря «сахалинцы» ими пользовались.

В крайнем случае, можно будет установить цепи на колёса. Но пока не возникало необходимости даже в этом — снежок падал умеренно.

Проводник у них теперь был снова один − Павел, точнее, дед Паша, как он сам представился. По его словам, было деду сорок лет, но выглядел он гораздо старше. Мелкий, вертлявый, со шрамом через всё лицо, который был почти незаметен на фоне глубоких, не по возрасту морщин, с лысиной и бородкой, Павел казался Младшему похожим на немолодого шимпанзе. Такой же сутуловатый и длиннорукий.

Фамилию свою он не назвал, объяснил, что в его родном посёлке фамилии уже давно не в ходу, он и не знал её никогда. Такое тоже бывало. История Павла была странная, но совсем не уникальная. Он говорил, что в гробу видал эту Орду, а пошёл с ней, чтоб с голоду не умереть. Был он родом из-под Саратова. Посёлок его перешёл под СЧП добровольно. Раньше им приходилось платить дань городу Муравейнику «за право пользоваться шоссе», а в неурожайные годы, когда платить было нечем, отдавали нескольких детишек в рабство. Почему-то там предпочитали мальчиков. Может, перепродавали куда…

Поэтому Орда, которая сожгла этот Муравейник, не казалась таким уж плохим выбором.

И вроде бы всё было ничего, рассказывал Павел, мол, жизнь начала налаживаться. Ордынцы много обещали и кое-что даже выполнили. Открыли в соседнем селе комендатуру, начали собирать десятину и ввели боярщину. Типа обязательных работ. Но всё это в строго установленном размере, а не так, как прежние хозяева, три шкуры дравшие.

Но однажды из-за пьяных «сахалинцев» погибла его маленькая дочка — «ихний грузовик её сбил». С семьёй он на тот момент уже не жил, ушёл к другой женщине. Жена его бывшая попыталась права качать… в результате была выпорота и отправлена в каземат, а там вскоре померла.

Да и в целом боярщина оказалась ничуть не лучше поборов Муравейника, становясь все жёстче.

После гибели дочки и своей бывшей он начал пить. В итоге новая баба его бросила, а он тогда запил по-чёрному и словил «белочку». Та, приняв облик громадного зайца-русака, на которого дед Паша полдня неудачно охотился, сказала ему: мужик, ты должен вступить в войско Уполномоченного, чтоб, как говорится, двух зайцев убить: и самому кормёжку иметь, и «сахалинцам» рукожопостью своей максимально вредить. Почему вредить? А он считал себя проклятым. Потому так считал, что последние годы у него всё было не слава богу. То сарай сгорит, то овцы убегут, топча по пути чужие огороды, то целый курятник, который он нанимался сторожить, лисы выжрут за ночь. Вся деревня была рада, когда он в рекруты записался. На самом деле его проклятьем, конечно, был алкоголизм, но сам Павел думал, что цыганка навела на него порчу.

К слову, ордынские власти пить не мешали, только самогон гнать запрещали. Спирт у Орды был свой, заводской, его разводили и поставляли в деревни централизованно. Поэтому долговая кабала никуда не делась. Пить запрещалось только во время посевной-уборочной и каких-нибудь авралов. За ослушание пороли. Наказаний было много и все заковыристые. Жаловаться бесполезно, да и некому. «Жалобщику первый кнут», как говорится.

Младший Павлу верил. История была слишком дикой для вымысла… Ну, не может врать человек, который такое пережил. Дед Паша просил освободить себя и выдать оружие. Пустырник оружия не дал: «Извини, я предателям не верю, даже честным». Но пока все советы и указания деда Паши по маршруту были правильными и позволили им сэкономить время. Этот ордынский перебежчик выдал несколько таких секретов, которых они по-другому никогда бы не узнали. Например, про то, как у «сахалинцев» организованы боевые отряды, охотничьи партии, как они проводят мелкий ремонт. Мало что из этих «лайфхаков» можно было напрямую использовать. Зато понимать врага они стали лучше.

Около полудня увидели на обочине свой снегоход. Рядом с ним маячили две фигуры дозорных.

Командир с заместителем вышли из КШМ, взяв с собой Сашку.

— Командир, смотри, что нашли, — Лысый протянул Пустырнику находку.

Это была большая, необычной формы консервная банка. Под незнакомыми буквами какого-то чужого языка было изображено животное, похожее на корову, но покрытое длинной густой шерстью. Тот повертел её в руках.

— Ещё жирная. И пахнет мясом… и солидолом…. Из стратегического резерва...

— И не боятся они такое жрать... Ей же сто лет в обед. Даже я бы не стал.

Все знали, что Лысый в походах может хоть улиток есть, хоть крыс, хоть собачью ляжку нежареную.

— Смелые… или слабоумные. Ничего, нам только на руку, если продрищутся. Не знаю, в каких убежищах они это нашли. Но там могло быть и что-то более ценное.

Все свои следы — кострища, кости и потроха съеденной дичи или рыбы, отхожие места — уходящие «сахалинцы» пытались маскировать, но делали это довольно небрежно. Да, они всё закапывали или прятали в подвалах развалин,почти не выходили из машин, не устраивали лежбищ снаружи. Но глаза сибиряков, привыкших к охотничьим вылазкам в мёртвые города, замечали каждую мелочь.

Ясно было, что враги совсем недалеко. И едут медленно. Известно, что скорость колонны равняется скорости самого тихоходного в ней транспортного средства. Наверное, есть у ордынцев что-то очень небыстрое.

А вот сибиряков ярость заставляла увеличивать темп движения. Злость и желание отдать долги. И плевать, что неприятелей больше. Те едут и, скорее всего, не ждут погони.

Наблюдатели, даже не передохнув, снова поехали в авангард. Ближе к вечеру они ещё должны будут присмотреть место для ночёвки.

Остальные вернулись в машину. Проводник сидел сзади и ел сухарь. Его теперь связывали только на ночь и не заковывали в «браслеты», но он всегда находился под присмотром одного бойца. Пустырник внимательно следил, чтобы Павла не трогали.

Но Сашка за напускным спокойствием видел во взгляде ордынца тревогу. «Что со мной сделают, когда я стану не нужен?». Ведь он должен был понимать, что при нём обсуждали разные вопросы. И он теперь слишком много знал.

Увидев у Пустырника в руках банку, Павел чуть не подавился своим сухарём.

— Мясо яка! Это томский отряд. У них такая тушёнка. Они возят трофеи из Томска в Новый Ёбург.

Проводник рассказал, что группа из Томска возила много всего, включая оружие и станки из убежищ. В Кузбасс она не заходила. Если там и были пленные, то абсолютно чужие. Томская область находилась далеко к северу, за пределами Сибирской державы. Там тоже оставались островки цивилизации, хоть и небольшие. Пустырник вспомнил, что Богданов-старший когда-то давно говорил про объединение, но ему это не удалось, не захотели томичи с ним объединяться. Очень обиделся тогда несгибаемый правитель, тема слияния стала в Заринске почти запретной. Каких-то торговых контактов с томичами тоже не было.

Дед Паша сказал, что охрана каравана большая. Человек семьдесят, но в основном — некондиция — пожилые или совсем зелёные, много почти инвалидов. Он сам там сначала служил, потом, когда узнали, что он охотник и следопыт, его перевели в другой отряд, в Кузбасс.

— Я вот чё думаю… Не стоит за ними идти, шеф, — вдруг заговорил Семён Плахов. — Вообще... этот поход — ошибка. Может, вернуться? В Кузнецово, а?

Это было равнозначно тому, чтобы вернуться в Заринск. Сашка оторопел от такой наглости и испугался: вдруг большинство поддержит Семёна? Наверное,тот давно уже вынашивал эту идею.

— Тогда про пленных придётся забыть? — спросил Пустырник.

— Про них и так пора забыть! — не выдержал Семён. — И ты это знаешь, Евгений.

В разговор вмешались Артур и Артём Красновы. Братья шумно высказались, что надо продолжать. Данилов их поддержал бы, но его мнения никто не спрашивал, и он сидел молча.

— Да вы чё? Это самоубийство, — упрямо пробормотал Плахов, помотав головой. — Их раза в два больше, чем нас.

— Вся наша жизнь — сплошное самоубийство, — ответил дядя Женя. — Вот мой приказ — идём вперёд.

Пустырник в демократию играть не хотел, и мнение бойцов спрашивать не собирался.

— Да мы не боимся, командир. Просто эта месть… кому она сдалась? Я пошёл, потому как думал, что мы дальше Кузнецово не поедем.

— Зассал? — произнесли хором Артур с Артёмом, синхронно повернувшись к Плахову, и Младший испугался, что сейчас будет драка.

— Тихо! — Пустырник поднял ладонь, и спорщики замолчали. — При чем тут мстя? Мы пошли не за этим. Это вот пацан, — он указал на Сашку, — может думать, что мы мстим и наша мстя страшна. А мы вышли на разведку. Нас так много только потому, что разведка эта дальняя, для неё необходимы ресурсы, она может сочетаться с нанесением ударов и захватом трофеев. Её три хоббита на ослике не проведут. Но главная цель — не ответный удар, а рекогносцировка. Сейчас они нас не ждут. Но до Волги мы вряд ли поедем. Наша цель — разведать наш западный рубеж.

«Вся наша жизнь — отложенное самоубийство», вспомнил Саша. Так дед всегда говорил. Правда, смысл в это вкладывал немножко другой.

Отец часто повторял, что на миру и смерть красна. Мол, надо не бояться, а смело идти вперёд, потому что все вокруг на тебя смотрят, нельзя опозориться, и один чёрт, всё равно никто не будет жить вечно. А вот дед… дед говорил — жизнь настолько мучительна, что смерть — это долгожданный отдых. Так он приговаривал, когда у него болела спина, или зуб, или предстояла тяжёлая работа в огороде, или когда кто-то съедал его жареную курицу. Говорил, что его всё достало, что жизнь не сложилась, всё с самого начала пошло не так, как надо, и вишенкой на торте произошёл Апокалипсис 23 августа 2019 года. Правда, нытьё не мешало ему делать дела и заниматься тяжёлым трудом, хоть он и вздыхал время от времени. Может, просто присказка такая была, а может, эмоциональная разрядка. Бабушку это, понятное дело, бесило. Хотя временами она сама жаловалась не меньше. Причём, если дед говорил со смешками и иронией, то бабушка была предельно серьёзна, заявляя о том, что жизнь тяжела и бессмысленна. А в состоянии депрессии просто лежала пластом и смотрела в окно. Потом это проходило, и она снова становилась обычной. Но выглядела её депрессия пугающе.

— Короче, мы не должны дать этому каравану уйти. Нам вполне под силу его «наклонить». А жители Томского края нам после этого будут по гроб обязаны за то, что мы вернём ихнее. Понятное дело, не за просто так.

— Это ты сам решил, Евгений Александрович? — не унимался Семён. — Сильно сложная дипломатия.

— С Захаром согласовано. Атаковать любые караваны СЧП. Он связывался с Томском, они говорят: делайте с предателями что хотите. Видимо, тоже имеют зуб на этих благодетелей. А ещё Богданов сказал: «Мы будем строить противовес Орде». Свою империю. С блэкджеком и шлюхами.

— Что за выражение?

— Сам не знаю, кто первый это придумал. Но раньше так говорили. Это означало — «что-то своё, но круче оригинала».

И вот они преследуют новый караван, и скоро случится ещё один бой с теми, до кого он так хотел добраться. Парень надеялся, что уж теперь у него получится не отсиживаться за чужими спинами. И пусть даже это не те самые гады… всё равно.

Шоссе уходило на запад, прямое, как стрела.

Только в одном месте, о котором их заранее предупредил дозор, пришлось съехать с дороги, чтобы обойти заграждение из нескольких автобусов, в незапамятные времена поставленных поперёк всех полос.

Но сейчас опасности попасть в засаду почти нет, даже если бы лето стояло на дворе. Раньше вдоль дороги были зелёные насаждения, но почему-то тут они не разрослись, как в других местах, настоящим лесом, а, наоборот, засохли и погибли. Деревья почти все упали, только отдельные стволы стояли, скрюченные и облезшие. Жутковатое зрелище.

Вот проехали мимо автопоезда из навсегда замерших самосвалов. Зачем и куда они ехали?

Чуть дальше почти двадцать километров шоссе когда-то начали ремонтировать, частично сняв дорожное покрытие. Тут стояла разнообразная дорожная техника, названий которой Сашка не знал. В этой жизни ремонт данного участка трассы Р 254 никогда не закончится…

Погода портилась, на горизонте сошлись тучи, так что потемнело ещё до наступления вечера.

— Похоже, начинается, — пробормотал дед Паша.

Никто не стал переспрашивать, что именно. Варианты могли быть — или небольшой снегопад, или сильная буря. Или очень большой буран. Но один бог мог знать, что именно.

Ненадолго остановились. Младший увидел, как надевают цепи на колёса. Ему казалось, что это займёт полдня, но бойцы с водителями сделали всё буквально на ходу, быстро и споро.

Снова тронулись. Время тянулось медленно. Кругом была только бесконечная голая степь, такая же, как в Новосибирской области. В Кузбассе такие ландшафты трудно найти. Там всё изрезано оврагами и покрыто пусть не горами, но холмами, похожими на древние терриконы. Будто в тех местах уголь добывали ещё атланты сотни миллионов лет назад, да так и бросили свои отвалы, не стали разравнивать. А может, поверхность земли изрыта уже руками людей.

От мыслей об оставленном родном крае стало больно.

Именно там родина. Там, где родился. А всё остальное — чужая земля. Правда, Прокопу они сами решили покинуть ещё до приезда ордынцев. Те уже, наверное, пожалели, что сцепились с крохотным анклавом то ли ссыльных, то ли дозорных, которых и сама Сибирская Держава терпела, но, скорее, как мачеха. Просто, как говорил, дед, идеей-фикс старшего Богданова было, что кто-то может напасть с востока. Но за последние лет двадцать ни одна живая душа не пришла со стороны Красноярска. А вот с запада нагрянули.

Смеркалось. Включили фары, которые издалека не было видно, — на них поставили какие-то колпачки, и они давали теперь более узкий пучок света.

Снег валил всё сильнее.

Из темноты то и дело выступали силуэты автореликтов. Автомогильников. Несколько раз чуть не врезались.

Вот, не останавливаясь, проехали мимо чего-то, похожего на кафе с заправкой. Больше никакого жилья вокруг. Только столбы и щиты, на которых когда-то висела реклама или указатели. И редкие дорожные знаки, которые ещё не упали. Стояли они вкривь и вкось, будто пьяные, у некоторых только макушка из-под снега выглядывала.

Снег уже падал сплошной стеной. Боковой ветер сбивал с трассы. Несколько раз они с трудом избежали столкновения с коварными обломками, прикрытыми снегом и потому почти неразличимыми, епе, например, выпавшее из лесовоза бревно или мотоцикл, лежащий на боку, или оторванная дверь легковушки. Скорость упала до минимума. Сначала ехали будто сквозь молоко. А теперь — через кисель. Бурю было слышно, несмотря на плотно закрытые окна командной машины. Она ревела громче, чем натужно звучавший двигатель.

— Всё. Пиндец, — объявил Пустырник. — Здесь.

Наконец-то они могут остановиться.

Как раз слева от дороги появились очертания небольшого скопления зданий.

— Вон они! Лысый семафорит. Выходим.

Вспышки от фонарей дозорных Младший увидел не сразу, хотя прижался лицом к холодному стеклу. У остальных зрение получше. Но вот и он заметил слабый проблеск.

Сашка напрягся. Его воображение сразу нарисовало жуткую картину… Сигналят враги, убившие двойку на снегоходе, предварительно под пытками выбив все сведения, в том числе и условную последовательность световых сигналов.

Конечно, и старшие не исключали такую вероятность.

Почему нельзя связаться с дозором по рации? Можно, но крайне нежелательно. Их ведь могут подслушать. Техника такая у СЧП была. Рация теперь — только на самый крайний случай.

Бойцы высыпали из машин, все при оружии. Остались только водители и, наверное, стрелок за турелью. Только высунувшись из тёплого нутра КШМ, Младший понял, насколько снаружи похолодало. Градусов на десять стало холоднее, чем вчера.

Двинулись пешком, разделившись на несколько групп, и у тех, кто шёл впереди, были такие-то средства наблюдения. Потому что фонарей не зажигали. Младший видел только несколько спин перед собой, да ещё непосредственных соседей справа и слева.

Стемнело окончательно, хотя прошло всего лишь десять минут. Он специально глянул на слабо светящийся циферблат.

Никогда раньше Младший не придавал такого значения цифрам на часах. Даже когда ждал встречи с той, которую любил. Тогда казалось, что вечность впереди. А сейчас каждая минута могла означать встречу со смертью. Смерти он не боялся, но не хотел погибнуть напрасно и позорно.

— Будет буран, — произнес рядом дед Паша, которого так и вёл младший Краснов, сильно выкрутив ему руку.

— А разве это ещё не он? — спросил Сашка к неудовольствию остальных.

— Нет, пацан, — ответил пленный. — Это пока снежок.

На Сибирской равнине — ближе к Новосибу — такое случалось. А в Кузнецкой котловине, ограниченной горами, хоть и адски холодно бывало, но бурь таких Сашка не видел. И на Алтае рядом с Заринском — тоже. В самих горах, как он слышал, могло быть и хуже. Но там никто не жил.

— Мы уже вас заждались, блин, — голый череп Лысого был прикрыт ушанкой, но Сашка сразу его узнал и выдохнул с облегчением.

Кто-то говорил, что в детстве у него была кличка Хитман. Он уже тогда был не сильно волосатый.

Отряд вливался на территорию небольшого… Младший голову сломал, думая, как это можно назвать. Выселок, хутор, поместье? Огромный трёхэтажный дом и несколько поменьше. Кто-то, видимо, солидный жил. Даже фонтан во дворе с какой-то скульптурой типа нимфы с веслом. Понятно, что в чаше снег, а не вода.

Подошли грузовики. Для них расчистили проход, отодвинув наполовину закрытые ворота, отбросив в сторону обломки железа и шифера, упавшие с крыши. Снег нетронут. Тут давно никого не было. В домах всё давно выпотрошено и дозорными проверено. Но сейчас они полным составом перепроверят всё от чердаков до подвалов. Главное, стены и перекрытия целые.

На стоянке — большой длинный грузовик, покрытый снежной шапкой. Кованый решётчатый забор почти весь упал… но Сашка знал, что защищает не забор, а люди, поэтому даже хорошо, что тот не помешает просматривать окрестности. Зато место открытое. Деревьев поблизости нет.

В большом доме на втором этаже расположился штаб.

Никакой роскоши там не осталось. Вся мебель, похоже, задолго до них сгорела в печи, которая выглядела так, будто её сложили впопыхах, переделав с помощью раствора и кирпичей когда-то красивый расписной камин. Печь была закопчённой до ужаса, с криво висевшей дверцей. Посреди большой комнаты на вспученном паркетном полу валялись щепки, куски шлака, задубевшие в камень тряпки. Те, кто здесь жили последними, о красоте и уюте уже не думали.

В ванных комнатах — расколотая сантехника, потрескавшаяся плитка. Повсюду со стен и потолков неопрятными языками свисали куски какого-то покрытия, явно роскошного и дорогого. В Прокопе знали про обои, но были они только у нескольких семейств, остальные жители считали это ненужным выпендрёжем.

В самой дальней комнате нашли кучи обглоданных старых костей, больших и маленьких. Тут же брошены ржавые-прержавые пила и топор.

Кости собрали, не разделяя на «наборы», в мешки из-под угля. Разбирать мрачные тайны этого места бойцам «Йети» не с руки. Кто бы это ни был, они уже давно мертвы, и те, кто их съел, тоже. А у мстителей хватало других проблем.

Сашка предположил, что это останки бывших хозяев, погибших от ядерного удара.

— Херню не городи, — фыркнул Пустырник. — Здесь в такой Тьмутаракани никто не стал бы бомбить. Доктор, что скажешь?

Фельдшер Коновалов, успевший посмотреть на кости, сказал, что они древние, как мамонт. На этом и закончили. Кости сбросили в свободную яму в саду, где было целое импровизированное кладбище с криво сколоченными деревянными крестами.

В подвале нашли ещё больше костей. Но всё это были дела минувшие. Что тут произошло, значения для сибиряков не имело. Кто-то крестился, кто-то плевался, но осуждать тех, кто пытался выжить, вслух не стали, потому что уже достаточно наслушались таких историй. В первую Зиму так много было мёртвых и было так холодно, что никто, кроме сумасшедших, на живых не охотился. Убить, чтобы ограбить, — это запросто, а убить, чтобы позавтракать… зачем лишний труд?

А легенды про рабов в подвалах, которых держали на мясо... не имели подтверждений. По крайней мере, в Сибири.

Теперь-то молодым не понять, какой страшной была первая Зима. Голод делает с людьми жуткие вещи. Дед рассказывал Сашке, как задолго до Войны упал где-то в горах самолёт, и несколько человек уцелели при аварии, но они не смогли бы выжить, если бы не погибшие. И про блокаду Ленинграда рассказывал. И про голод во время гражданской войны и после…

Пустырник приказал выставить посты. Не один и не два. Избежать дежурства никому не удалось. Через пару часов в одном из них оказался и Сашка. Не самое неприятное время, восемь вечера. Всё-таки не два ночи и не четыре утра. Хотя в аномальную снежную бурю стоять на посту в домике, где раньше жил кто-то из прислуги, — удовольствие небольшое.

У них с кузнецом Григорьичем из Киселёвки, который, похоже, уже сильно пожалел, что пошёл в этот поход, было с собой всё необходимое. И пайки, и термос с чаем, и даже прибор ночного видения (Сашка впервые пользовался таким).

Но сладко спать или читать книжку в эту ночь никто не сможет. Все будут начеку, с оружием под рукой. И тот, кто попытается напасть на них, окажется в невыгодном положении. Центральное здание того, что, судя по всему, раньше было усадьбой какого-то «шишки» — капитальное, с очень толстыми кирпичными стенами.

С железобетонной коробкой, где была «Семёрочка», которую они брали штурмом, — не сравнить. Конечно, мелкие постройки гораздо более хлипкие. Но там — только дозоры.

Когда непогода уляжется, преследование возобновится. Командир мог бы и не говорить этого. Все и так понимали, что в таком киселе ехать куда-то — дурость и самоубийство. Те, за кем они гонятся, тоже наверняка встали, им тоже сейчас несладко. Машины у них хуже. Груза гораздо больше. Цепи — не факт, что есть.

Казалось, что ночь наступила уже давно. Из-за валившего снега не видно было ни луны, ни звёзд.

Часы показывали восемь тридцать. Младший вдруг подумал в порядке бреда, не демаскирует ли его их свечение. Нет, ерунда…

— Пропади оно всё, — прошептал себе под нос Василий Григорьевич. — Опять барахлит ПНВ. Ни фига не видно. Достало всё! За каким хером я с вами…

Кузнец не договорил и вдруг повалился как куль с мукой, лицом вниз на пол. Секунду Данилов стоял, застыв. Как суслик перед ястребом. А потом кинулся на пол сам.

Его напарник лежал неподвижно. Крови не было видно. Но то, что Григорьич мёртв, Младший понял сразу. Даже не попытался окликнуть. И не попытался поднимать с пола, бестолково метаться, звать на помощь. Он не слышал выстрела. Ничего, что выбивалось бы из шума бури, который вдруг стал громче. Но увидел дыру в полиэтилене, которым было затянуто окно вместо отсутствующих стёкол.

Следующая пуля ударила в деревянную стену близко от того места, где парень пару секунд назад стоял. Перекатываясь поближе к стене, Данилов увидел, как плёнку на окне рвут в клочья выстрелы. От стен летели щепки, сыпалась пыль и труха. Слабый источник света — керосиновый фонарь, стоявший на полке и прикрытый специальной шторкой для светомаскировки, опрокинулся и погас. Хорошо ещё, что ничего от него не загорелось. Кругом было слишком сыро.

Он ужом заполз в угол.

И в этот момент дом содрогнулся. Из полной тьмы вспышка вдруг так сильно ударила по глазам, что парень на какое-то время лишился зрения. Шарахнуло и по ушам, но не до полной глухоты, а до состояния, когда все звуки доносятся, будто сквозь вату.

Взрыв. В господском доме. А с ним начался ад.

Уже через эту «вату» он слышал крики, жуткие вопли, голоса, которые казались знакомыми. Слышал окрики, похожие на команды, треск ружейных выстрелов, автоматные очереди, и даже тяжёлое уханье чего-то крупнокалиберного. Откуда-то с разных сторон. Со всех сразу.

Всё это он воспринимал, не рассуждая. Краешком сознания Сашка понимал, что от него что-то требуется, но страх парализовал его так, что он не мог делать ничего, только лежать в этой чёртовой будке, сжавшись в комок, чтобы занимать как можно меньше места.

Он с трудом понимал, сколько прошло времени.

Где-то ещё стреляли, очередями и одиночными. Тарахтел пулемёт. Несколько пуль прошили насквозь тонкие стенки домика на высоте человеческого роста, вырывая куски дерева из внутренних перегородок и прошивая панели, которыми постройка была обшита снаружи. Металл дребезжал, грохот был такой, будто небо собиралось рухнуть на голову.

Когда Данилов собрался с духом и змеёй подполз к окну, которое выходило в сторону леса, ещё не до конца понимая, зачем это делает, пулемёт уже не стрелял. Но одиночные выстрелы ещё раздавались, прорывались сквозь шум бури и «вату» в ушах, которая так и не хотела исчезать. Они заставляли его вздрагивать, звучали с разных сторон, как звуки инфернальной дискотеки.

Парень приподнялся, и его лицо оказалось вровень с окошком, которое снаружи закрывала решетка.

Видимо, луна всё же слабо светила. Обзор вдруг перекрыло что-то непрозрачное. Тёмный силуэт на фоне тёмного неба. Грохнул выстрел. Искра или пламя от ствола автомата осветила на доли секунды фигуру в маскхалате с «калашом». Автоматчик уже был по эту сторону разрушенного временем забора. Стрелял он не в Сашу.

Но Младший тут же снова нырнул вниз, на пол. Заметили или нет? Подтянул к себе за ремень ружьё. Перехватился, упёр в плечо. Рукой держал штуку, которая вроде бы называется цевьё. Короче, фиксировал ствол, чтобы тот не трепыхался в такт его нервной дрожи.

Сумеет ли нажать на курок? Когда враги сунутся сюда.

«Это не курок, а спусковой крючок или спуск, балда!» — вспомнились слова Пустырника.

Ему показалось, что прошло полминуты, но скорее всего, миновали пять или десять.

Он осторожно подполз к двери, обшитой рейками, открыл её без скрипа и подтянулся на руках вперёд, в «предбанник». Наружная дверь была заперта на засов, но он понял, что тот чужаков не остановит. И сам его отодвинул. Закинул за спину рюкзак, взял ружьё и толкнул дверь. Он понимал, что ему надо выйти наружу до того, как они зайдут, чтобы не оказаться в западне.

Эта сторона постройки выходила на господский дом. Здесь было почти светло, то ли от отблесков огня, то ли от мельтешивших фонарей. Саше показалось, что он видит среди этих отсветов людей. Ещё он успел разглядеть, что центрального коттеджа, где ещё недавно находились почти все бойцы «Йети», исключая дозорных, и все командиры, — просто больше не было. Парень даже не пытался думать, как такое могло случиться.

Он не стал ждать. Помнил свой единственный шанс. То ли овраг, то ли искусственный котлован совсем рядом… который он заметил, когда шли с кузнецом на дежурство. Тут что-то начали строить до войны. Саша тогда в эту яму чудом не свалился. На дне лежали проржавевшие, лопнувшие трубы. В прошлую эпоху, в седую древность кто-то их раскопал, но больше ничего сделать не успел.

Младший кинулся через порог, чуть не споткнувшись, и побежал к цели, низко пригибаясь. Несколько фонтанчиков взметнулись над снегом у соседней избушки, похожей на баню. Сашка упал и затаился.

Кто-то шёл в его сторону. Он слышал звук сминаемого снега и голоса. Кто-то шёл, без угроз, без криков, спокойно и методично постреливая. Словно добивая.

До котлована оставалось метров пять. Можно вернуться в домик. Можно остаться лежать здесь, это кажется более безопасным. Нет. Только вперёд. И он, пригибаясь как можно ниже, добежал и оказался внизу котлована.

Упал на дно ничком, пробив толщу рыхлого, не успевшего слежаться снега. И сразу, как крот, начал зарываться, забрасывая себя жухлыми листьями и какими-то обрывками, которые тут лежали. Замерев под этим хламом, он думал только о том, как бы его не выдало громкое дыхание.

Попытался изобразить даже не мёртвого, а то, что живым не было никогда. Ветошь или мусор. Ни малейшего стыда, только инстинкт. Самый важный.

Вот кто-то прошёл совсем рядом с канавой. Хруп-хруп. Шаги. Без фонаря.

«У них, наверное, тоже есть ПНВ».

Молиться? Не поможет. Винтовка под рукой, слава богу, не бросил, а то было бы совсем позорно. Пистолет тоже при нём, в кобуре, и может, достать его сподручнее?.. Выстрелить? Если выбора не останется, придётся. Но враг там не один. С другой стороны ещё шаги. Тихий голос:

— Там жмур. Кажись, последние.

— Хер там, — зло бросил другой. — Кто-то мог свалить.

Скрип двери — один из них зашёл в дом. Выстрелы, похожие на пистолетные. Стреляет в мёртвого кузнеца, понял Сашка. Если бы он сейчас там был, его ничто бы не спасло.

Младший надеялся, что достаточно замёрз и как следует закопался, чтобы тепловизор… если это был он… не выдал его врагам.

Внизу на дне лежало что-то круглое и твёрдое, что вначале казалось куском пластика. Детской игрушкой. Мячиком. Или головой старого пупса. Только потом он понял, что щекой прижимается к черепу. А в живот впились чьи-то рёбра.

Сашка не мог и не хотел знать, чьи это кости, какого пола и возраста был их хозяин, откуда они взялись, кто очистил их от плоти, огонь или зубы животных, кто сбросил их сюда и сколько лет назад… Для него существовало только сейчас.

Лежал он долго. Череп и костяк уже стали казаться родными и привычными, по сравнению с теми, кто ходил наверху. Те двое ушли дальше.

Стрельба стихла. Может, пора менять укрытие? Пробираться к своим. Кто-то же должен был выжить.

Данилов выбрался из-под снега. Осторожно выглядывая из канавы, Сашка пытался разглядеть хоть что-то.

Вокруг всё изменилось. На месте исчезнувшего большого дома что-то тлело, освещая всё вокруг. Двухэтажная пристройка тоже была разрушена. Остался только гараж и несколько небольших хозяйственных строений. Там теперь враги, хотя ещё недавно были постовые из «Йети». Неподалёку единственным из возможных укрытий виднелся развороченный скелет ржавого грузовика. Заползти под него? Нет, там его смогут легко заметить. А то ещё и тепловизором посветят. Конечно, он окоченел, но не настолько, чтобы быть неразличимым для такой штуки. У ордынцев такой прибор может быть. Он сам не понял, почему был уверен, что это именно ордынцы. Хотя какая разница?

Ему показалось, что темнота метрах в двадцати сгустилась. Силуэт. Вряд ли кто-то из своих. Он это кожей чувствовал.

Ветер донёс приглушённый звук.

«Стреляй, — сказали сознание и долг. — Прицелься и стреляй, трусливая тварь. Будь мужиком, наконец».

«Не выдавай себя. Просто ложись и опять закопайся, — подсказал инстинкт. — Может, это кто-то свой. А ты его подстрелишь. Ну, а если враг… то их много вокруг, они повсюду. Ты не уйдёшь. И даже не то страшно, что убьют. Все умирают. Но ведь убьют не просто, а очень болезненно. Мучить будут и резать».

Всё-таки винтовка лучше. Про ПМ он слышал много историй, когда люди выживали после пяти точных попаданий. А у этих и бронежилеты могут быть. Стрелять из такого положения было нетрудно, край ямы был удобным упором. Да, мешали замёрзшие руки, «вата» в ушах, внезапность перехода от спокойной рутины к адской круговерти… Но ещё больше мешал страх.

Маленький язычок пламени осветил силуэт. Это был человек в камуфляжном костюме и валенках.

— Охерел? — прошипел кто-то из темноты. — Не свети.

— Не могу, курить охота.

— Ты прям, как атаман. Тот тоже…

— Его бы сюда…

— Да уж. Жёсткие были.

— Если бы не сюрприз, хрен бы мы их…

— Шухер. Ящер идёт.

Голоса замолчали. Огонёк пропал. Сигарету бросили и затоптали.

Несколько человек пробежали мимо. Уже не таясь. Выходит, поместье в их руках.

Шарахнуть бы по ним. Был бы автомат… А так… от силы в одного попадёт, и то не факт.

Младший сел на дно оврага и прислонился спиной к холодной земляной стенке. Видимо, он сильно промёрз, потому что падавший за шиворот снег уже не обжигал. Сел, не прячась, не зарываясь. Пропади оно всё. Похоже, он всех подвёл. Только теперь вспомнил, что у кузнеца в разгрузке была сигнальная ракета. Света и шуму от неё должно было быть много. Конечно, могла не сработать. Но если бы взлетела... Предупреждать об атаке было бы, конечно, поздно. И главный дом всё равно бы рванул. Но может, чуть-чуть отвлекло бы врагов. Или нет? Плохо, когда у тебя мало опыта и тебе мало лет. Старшие, конечно, тоже ошибаются. Но их хотя бы никто не обвиняет, что ошиблись, потому что сопляки.

Тогда Сашка подумал, что будет винить себя за трусость до конца жизни. На самом деле, забудет уже на следующий день. Другой бы, может, и мучился. Но у него психика по-иному устроена. Если чего-то не вышло, значит, само мироздание против, так что идите все лесом. В каком-то смысле с гибелью Киры и отца ему помогла примириться простая уловка. Мысль, что это было неизбежно и заранее предопределено.

Со стороны врагов не было проявлений буйной радости, они не палили в воздух, не переговаривались громко и возбуждённо… Несколько быстрых команд. Кто-то таскал какие-то грузы. Слышался звук моторов. Иногда мелькали лучи фонариков.

И именно эти молчаливые и слаженные действия пугали его сильнее, чем могло бы напугать безудержное варварское веселье.

Вот тебе и неумёхи из Томского края. Новобранцы.

Ему показалось, что эти люди — профессионалы. Солдаты. Не больше часа им понадобилось, чтобы раскатать «Йети» в блин. И если уж дядя Женя и остальные ничего не смогли против них сделать… то что может он? Только умереть.

Странное чувство дежа вю. Как будто это уже происходило с ним. Но нет же. Никогда в его мирной и спокойной жизни не было ничего такого. Даже в дни, когда они прошли «Дорогу слёз».

Когда до Саши дошло, он мысленно расхохотался.

Рассказы деда. Это было похоже на то, что рассказывал ему о своих мытарствах дед.

Минут через двадцать все звуки и ходьба переместились в дальний конец двора. Он поднялся. Пошёл украдкой, пригибаясь и ожидая выстрела.

Но никто не заметил его. Не стрелял вслед. И не погнался. Никому он был не нужен.

«Хоть бы не было собак».

Но, конечно, никаких собак у них не оказалось.

Саша пошёл в сторону, противоположную от развалин коттеджа. И, уже перейдя на другую сторону шоссе, видя перед собой только лежащее за насыпью бескрайнее поле, побежал. Вперёд, в бескрайнюю темноту, где не было ничего, кроме пожухлой травы, покрытой снегом.

Ему всё казалось, что сейчас поднимется шум, и вслед ему заорут: «Стой, падла!». А друг другу: «Лови козла!», «Стреляй суку!».

Но всё было тихо. Никто не заметил его бегства. Никто не преследовал его.

В детстве Сашка много бегал. Среди своих приятелей в Прокопе он был, может, не самым сильным и ловким, но самым шустрым — всегда.

Прошло минут десять, когда из ворот выехали грузовики.

На одном из них зажёгся дальний свет, но тут же переключился на ближний, совсем слабый.

В свете фар Данилов увидел у ворот имения рядом с будкой охраны пару теней. Ещё несколько силуэтов стояли вдоль шоссе. У одного был фонарь, ион помахал им. Судя по всему, человек с фонарём запрыгнул в остановившийся рядом «Урал». Тот самый, у которого была турель, как горб на крыше. Да, это были «Уралы» экспедиции. Трофейные ордынские машины вернулись к своим хозяевам. И командная машина наверняка тоже досталась им, хоть Саша её и не видел. Но он не стал больше высматривать и искушать судьбу.

Всё. Их больше нет. Они уехали.

Данилов прождал ещё час. Несколько раз переползал или перекатывался на новое место. Однажды позволил себе поесть снега, потому что дико замучила жажда. Снег был безвкусный, гадкий, совсем не похожий на воду. Плевать на то, что там может быть вся таблица Менделя. В горле пересохло.

Наконец-то разрешил себе сходить в туалет по-маленькому. Потому что было уже невмоготу и это сильно мешало, отвлекало. Почему-то казалось, что лучше сдохнуть, чем мочиться в штаны.

Снег всё падал, и, чтобы было не так холодно, выживший зарылся в него полностью, как в берлогу или в могилу. Дышать стало труднее, хотя пока воздуха хватало. Несколько раз он проковыривал дырочку, но тогда снег начинал осыпаться на него, лез за воротник, в глаза, и приходилось дышать через шарф.

О еде вообще не думалось. Даже боль от синяков и ссадин, полученных, когда он прыгнул в канаву, не сильно беспокоили.

Иногда появлялся страх, что над ним наметёт целый курган, и он не сможет выбраться, но парень старался отбрасывать от себя эти мысли. Всё-таки не лавина в горах. Главное, не уснуть — вот тогда точно хана.

Выжидал, и, оказалось, не зря. Со стороны усадьбы прозвучал приглушённый расстоянием звук выстрела.

Может, кому-то нужна помощь… Может, есть мизерная вероятность, что кто-то уцелел и стреляет по ордынцам, не уехавшим с колонной.

Но Сашка понял, что в усадьбу не вернётся и на помощь не придёт. Он ни за что не решится приблизиться к потухшим развалинам. Наверняка стреляют не свои. И главное — ордынцы еще здесь, сколько бы их ни уехало с захваченными «Уралами» в сторону Урала. Они здесь, выискивают и караулят, не появятся ли такие как он — отбившиеся от основной группы.

Голова пухла от сомнений. Как быть? Никто его к такому не готовил. Вдруг всё-таки кто-то из «Йети» выжил?

Да пропади оно!

Во всех непонятных ситуациях надо или драться, или убегать и прятаться. Драться сейчас — бесполезно.

Пригибаясь как можно ниже, чуть ли не на корточках, Сашка направился в темноту заброшенного поля.

Он шёл до тех пор, пока не заблудился настолько, что возвращение к поместью стало бы непростой задачей даже с компасом. Парень уже сомневался, во сколько всё началось. И даже с часами не понимал, сколько уже плутает. Укрытия не находилось. Даже самых жалких завалящих лесопосадок. Хотя сейчас ему нужна была крыша над головой. Хоть хижина, хоть сарай, хоть контейнер из металла. Что угодно.

«Ты ни в чём не виноват, — твердил он себе. — Похоже, погибли все, в полном составе».

Пустырник... Жив ли он? Уж если кто и смог бы выжить, так это дядя Женя. А вдруг он и ещё кто-нибудь уцелели в этой битве, похожей на бойню… и ушли? А вдруг они найдут его, Сашку? А с чего бы им искать и ждать его? Они считают его мёртвым. У них есть для этого основания. Наверное, неправильно им будет рисковать жизнью ради такого бесполезного салаги. Да и вообще ради кого-то. Особенно если их преследуют и хотят добить.

Дай бог, чтобы хоть кто-то ещё сумел вырваться.

Эх, Василий Григорьич... лучше было тебе оставаться с женой, которая пережила такой стресс в плену в Санатории.

«Наверное, она расстроится», — подумал Младший и вдруг захохотал. Буря кружилась вокруг, ветер завывал даже не волком, а адским Цербером.

Он сам видел, что немного не такой, как все, особенный. И была злая ирония в том, что он остался, а другие, более сильные и умелые, погибли. Даже если и не все.

Сашка вдруг понял, что ничего не чувствует. Перегорел, как нить в лампочке.

После Киры, после отца, после привычного мира. Теперь уже ни слёз, ни боли. Всему есть предел.

А ловушку ордынцы подготовили — будь здоров… Но не могли же они знать…

Или могли? Почему-то Сашка подумал, что проводник, который изо всех сил старался изображать свою полезность и свою нелюбовь к Орде, мог быть хитрее, чем казался.

А может, всё проще? Эта трасса — самая главная и удобная. Может, заминировали не одно здание, а несколько — и на других маршрутах…. Но находиться-то поблизости для внезапного удара они могли только в одном месте… вряд ли «сахалинцы» стали бы дробить силы.

Надо же, как им повезло. Бывают ли в жизни такие случайности? Ему этого никогда не узнать.

Да, Пустырник мог ошибаться. Он не бог. Всего не предусмотришь. Они воевали недостаточно долго, чтобы научиться. У ордынцев могли быть части куда более опытные. И спецы, которые собаку съели на противостоянии людям, а не животным на охоте.

А на одном героизме далеко не уедешь. Это даже дядя Женя признавал и требовал больше времени тратить на подготовку.

Сложились усталость, непогода и удача врага. Но не ему, сопляку, рассуждать об этом.

Хотя… позвольте? Почему не ему? Он живой, и если кто-то и может продолжить выполнение задачи, то это только он. Александр Данилов-младший. Сын Андрея Данилова, погибшего вождя жителей Прокопы. Внук Александра Данилова. Негласного основателя этой самой Прокопы. Тоже человека-легенды, хоть и не такого великого, как Богданов-старший… Один в поле не воин? Но он и не собирается быть воином. А вот разведчиком, диверсантом… или убийцей… может быть и одиночка. Иногда одному даже проще выполнить такую задачу.

Но пока надо подумать о том, куда идти… Выбор небольшой. Даже вернуться самостоятельно в Заринск… или в Кузнецово будет трудно. К тому же это будет провалом.

Я подумаю об этом… когда утихнет буря. А она пока не собирается утихать.

Для начала надо придумать, как спастись от холода и ветра. Он ужасно замёрз, руки и ноги почти не слушаются.

Словно услышав его мольбы, небо сжалилось. Нет, буря не прекратилась. Просто поле закончилось, показалась дорога. Это была узкая грунтовка. И на ней, у самой обочины, стояла машина.

У страха глаза велики. Сашке сначала подумалось, что это «Урал», захваченный чужаками. Он уже собирался бежать, когда понял, что машина — микроавтобус — гораздо меньше «Урала», и увидел явные признаки того, что техника стоит тут, скорее всего, с Войны, и никогда больше не сдвинется с места. В металле кузова зияли дыры, сквозь которые спокойно проходил луч фонарика. Лобовое стекло отсутствовало.

Дорога была едва обозначена. По ней давно никто не ездил и не ходил. Обочина заросла деревьями. Это были всё те же вездесущие клёны в человеческий рост. Второй ряд был повыше. А сразу за дорогой вырос настоящий лесок, который когда-нибудь может стать непролазной чащей. Но пока он неплохо просматривался. Видно было даже какие-то бетонные фундаменты в его глубине.

В кабине он ожидал увидеть всё, что угодно, хоть скелет, хотя знал, что на открытом воздухе кости редко сохраняются так долго. Звери, птицы, микробы… Вот в подвалах, на чердаках и в плотно запертых комнатах без окон… да и в земле, конечно, они могут быть как новенькие. Тут много нюансов. Одни говорили, что прокалённые на огне кости дольше сохраняются. Другое — что зависит от того, каким человек был при жизни. И не обязательно праведником надо быть, чтобы остаться нетленным. Мол, проспиртованный человек если мёртвую плоть и не сохранит, то хотя бы костяк его дольше не распадётся, в отличие от того, кто не злоупотреблял общением с зелёным змием. Хотя радость сомнительная.

Но внутри лежал только снег, а под снегом − сор и опавшие листья. И сам микроавтобус почти что врос в землю, земля и увядшая трава виднелись прямо между педалей. Краска полиняла, но всё ещё можно было разглядеть на борту буквы: «…агентство ”Вечность”». Мы не поможем вашему горю, но проводим...» Видимо, в последний путь.

Очень смешно!

Такая машина называлась катафалком. Но использовали её в последний день, когда она ещё могла ездить, явно не по назначению. Внутри на полу какой-то хлам. Не разобрать. Не трупы, и на том спасибо.

Залезть внутрь. Не в кабину, а в салон.

Дверь отъехала в сторону, а не выпала наружу, это очень хорошо… Значит, получится закрыть её за собой. И окон в труповозке не так много, как в пассажирских автобусах. Проще будет чем-нибудь заткнуть.

Так. Среди хлама — несколько ржавых консервных банок, старый рюкзак, пустой, какие-то плоские ящички из пластмассы. Компутеры? Да, они. Какие-то осклизлые тряпки. Шмотки. Может, шубы, от которых одни подкладки остались. Какие-то тусклые металлические побрякушки. Золото? Нет, часы. Но всё давно проржавело и превратилось в труху.

На полу расстелен брезент, то ли придавленный чем-то, то ли прилипший.

Оторвать. Где не отлепляется — отрезать. Но слишком не тянуть, а то расползётся на клочки.

Поискать место получше? Ни за что. Других укрытий не наблюдалось. А ближе Кормиловки человеческого жилья может и не быть. Да и стоит ли туда идти?

Нет. Сейчас лучше места не найти. Мороз не такой уж сильный. Минус десять, самое большее. Не ядерная зима. Это не холод для хорошо одетого человека, защищённого от ветра.

«Но на открытом месте за ночь все равно выстудишься и сдохнешь. Ищи инструменты. Нет ничего, кроме этого брезента и нескольких проводов? Зато есть нож. Им можно порезать брезент и заделать окна. Потом найди что-нибудь горючее и разведи огонь. Тебе надо отдохнуть, а главное, успокоиться. Пока ты неадекватен, ты беспомощен, как ребёнок. Пора взрослеть».

Он слышал эти слова в своей голове, словно их говорил кто-то опытный и спокойный.

Но разве не рискованно разводить костер в замкнутом пространстве?

Тут до него дошло, что штука в углу салона, похожая на самовар — это небольшая печка-буржуйка, а труба выведена прямо через окно. Похоже, машина когда-то уже использовалась для жилья. Хотя бы временного.

Надо попробовать раскочегарить этот агрегат.

«Задохнёшься — отмучаешься. Сгоришь — отмучаешься. И если замёрзнешь — аналогично. Но пока живой — борись. Шанс есть. Только воздух должен поступать, а дым — уходить».

Вот и истлевшая бумага нашлась, которая когда-то была журналами, а может, газетами.

Нет, эта дрянь не загорится. Зато в бардачке — сухая ветошь и какие-то книжечки. С телефонами, адресами, рекламой. Пёс с ними, тут уж не до любопытства. Всё можно сжечь без раздумий.

Мало. Не хватит. Собственный дневник! С зарисовками и заметками о пройденном пути. К чёрту! Двадцать страниц прочь. С записями сначала. Чистые пригодятся. Но и они пойдут в огонь, если не хватит.

«Найдёшь новый. Или не найдешь, по фигу…»

Ещё пару часов он мучился, пытаясь развести огонь. Не стал вырывать оставшиеся страницы дневника, когда понял, что это бессмысленно. Пытался жечь в «самоваре» обивку от сидений, тряпки, ветки, которые казались сухими, сырую бумагу, обломки ящиков. Ни хрена не получалось. Много вонючего дыма, немного огня, который быстро гас, кучка пепла, − и никакого тепла. Зато сам согрелся, от физической активности. К тому же, когда удалось заткнуть окна, в салоне стало почти тепло. И душно. Тогда Саша подумал, что даже хорошо, что не получилось с огнём. Надо беречь кислород, а тепла уже вроде бы достаточно.

Ещё под одним из сидений нашёлся старый-престарый противогаз. Не с хоботом, а с коротким носом.

Да уж, так себе находка. Радиоактивный пояс Урала… может, он до него и не дойдёт. Пока есть более насущная задача — выжить здесь и сейчас. Интересно, защищает ли эта хрень хоть как-нибудь? Или к ней ещё надо фильтры? И где взять костюм?

С трудом надел, натянул, точнее. Задубевшая резина неприятно сжимала лицо. У них в Прокопе противогазов и респираторов было полно, и даже детям они иногда доставались, чтобы поиграть. Хотя старшие ругались. Другой пользы от этих штук в их деревне не было.

Может, это знак? Что надо идти туда, где эта вещь может пригодиться?

Такая штука могла бы защитить от радиоактивной пыли. Да, фильтр старый. Но там внутри вроде бы обычный активированный уголь, а не нанохренотехнологии. По идее, ему ничего не должно сделаться от времени. Может, его можно реанимировать? Прокипятить, например. Сашка слышал подобное.

Хорошо, что стёкла-глазницы не выпали. Ржавчиной, конечно, пахнет...

Но этого мало. Нужен счётчик Гитл… то есть Гейгера. У них в Прокопе дети называли его именно первым именем. Или, если быть точным, радиометр. Нужен костюм. Любой, но лучше герметичный.

Но ещё больше нужна, мать её, карта дорог. Всё это можно найти… украсть или выменять. Было бы у кого.

Пока позиция очень неудачная.

«Кругом воет, надрываясь, буря, у тебя из еды — только полкило сухарей и немного сушёного мяса. Если ты не замёрзнешь, то околеешь от голода. Ты в полной жопе. И ты сидишь, надев вместо шапки старый противогаз, а поверх капюшон. И раскачиваешься из стороны в сторону. Ты здоровый вообще?».

Это был другой голос. Не тот, что говорил с ним раньше.

Саша не ответил. Для этого он не настолько тронулся.

Но непонятным образом эти действия помогли ему успокоиться, и даже раскачиваться он перестал. И от холода уже не трясся.

«Да у тебя их в детстве штук пять было. Все, как говорили старшие, давно не пригодные к использованию».

Старшие… Нет больше никаких старших. Похоже, только на себя и надо полагаться.

Снял противогаз. Бросил на заднее сиденье.

Утром должно стать теплее. И буря… она не может быть вечной.

«А дальше что? Утром — пересилить страх и вернуться туда. На место бойни. Да, тебе придётся вернуться назад, друг. Ты никуда не уйдёшь без вещей из вашего лагеря».

Если совсем повезёт — встретить своих. Если чуть меньше — найти то, что поможет идти в одиночку. Если совсем не повезёт — наткнуться на врагов и быть избавленным от мучений и трудностей выбора.

Так, матерясь на свою криворукость и тупизну, он уснул.