Ночь в казарме была так себе. Младший уже считался старослужащим, поэтому в последний год ночевал тут редко и отвык от здешнего «комфорта». Лежа на жёсткой, хорошо хоть одноярусной, койке, он глядел в потолок. Понятно, Саша предпочёл бы, чтобы сейчас рядом была Анжела в её ночнушке, а не куча бритоголовых мужиков. И даже фонарика нет, чтобы почитать. Хотя читать не особо и хотелось. Это всё-таки не пионерский лагерь.
Уснул только под утро. И не из-за храпа спящих, как младенцы, товарищей по оружию. И не из-за разговора вполголоса двоих, которые не вырубились и тихонько рассказывали друг другу старинные пошлые анекдоты. В одном из них он по голосу узнал Чёрного. Иногда его называли «латинос». Интересно, откуда это слово произошло? Никакой латыни тот точно не знал. Вроде он на такой эпитет не обижался.
Но вот отключились и оба юмориста. Сказался бурно проведённый вечер. Утром у многих будет болеть башка. Таблеток нет, только душ (преимущественно холодный) и народные средства типа рассола. Хорошо, что сам Саша обычно от похмелья почти не страдал. Все неприятные последствия от приёма алкоголя накрывали его довольно быстро, но так же быстро проходили.
В голову лезла неприятная чушь. О том, что назад дороги нет. Что всё хорошее в жизни осталось в прошлом, а впереди только вот такие скитания от одних чужих людей к другим, от одного казённого жилища к другому. И от одной женщины, которую не считаешь той единственной (как и она тебя), к другой. В такой ситуации лёгкая смерть, например, от пули, не очень страшила. Пугали только страдания. И совсем не было веры, что можно построить свой дом, создать свою семью, и быть там на своём месте.
Он надеялся хотя бы во сне увидеть что-то хорошее, но… Может, сказался стресс. Всё-таки, когда их везли в автобусе, он был почти уверен, что сейчас его отделят от остальных, а дальше — подвал... Паранойя, мать её… Пронесло. Начальник службы безопасности их просто подвёз.
И вот Саша всё-таки заснул. Но зыбкая нереальность сна казалась более настоящей, чем весь сегодняшний день. Уже в который раз он увидел, как зарубил того ордынца в Замке, когда вслед за Пустырником шёл на штурм.
Нет, никакой жалости не было. С чего бы? И никакого отвращения. Но умом Саша понимал, что радоваться тут нечему. И вот опять он видит это, словно запись на плёнке. Как враг — оккупант и бандит — вопит, а он колет и режет его, пока тот не затихает. Гораздо проще было бы перерезать горло… Но это он узнал уже потом, набравшись опыта.
Ордынец во сне стоял к нему спиной, и Саша кромсал его, не видя лица. Как часто бывает в снах, движения были замедленные, будто под водой. Когда после десятого удара тот начал падать, как подрубленное дерево, Младшему показалось, что уж больно враг хрупкий и тонкий. Он подхватил и начал поворачивать к себе труп, собираясь откинуть ему капюшон…
На этом месте Саша не проснулся, а перешёл из одного пласта сна в другой. Он стоял посреди комнаты кукол бабушки Алисы. Была у неё такая комната, она часто была заперта. В детстве эти создания пугали Сашу. Он старался не заходить туда, и даже радовался, когда дверь была на замке. А став постарше, чувствовал неприятное волнение, если его просили что-то оттуда принести или протереть там пыль. Бабушка говорила, что никакая это не магия, а просто коллекция. Хобби. И ничего страшного в куклах нет. Только выглядели они совсем как живые. Даже с родинками, венами, веснушками.
Сейчас, во сне, у кукол нет веснушек. Все фарфорово-бледные, с красными, как у белых кроликов, глазами. Они тянут к нему руки: «Саша, Сашенька, иди сюда».
И хотя было ощущение, что зовут не его, что слова адресованы кому-то другому… захотелось убежать, но выхода не было — оказалось, что в комнате нет ни окон, ни дверей. Их словно замуровали.
А за свежей кирпичной кладкой разговаривали. Очень тихо, будто затаившись. Но он всё слышал.
— Э? Кто это там стонет?
— Молчун, вроде. Кажись, во сне. Если проснётся, порешим.
— Да вроде дрыхнет. И остальные тоже. Валим, пока не поздно.
— Всех? — приглушённый металлический звук, будто лязг затвора.
— Отсюда валим, балда.
Это уже не сон, а разговор за стеной…
Налёт бригад?! Оборвыши переправились через канал?
Нет, это свои. Из-за неплотно прикрытой двери доносились тихие голоса. А еще Младший почувствовал запах дыма. Пойло у них отобрали начисто, поэтому тем, кто сидел в нарушение распорядка на кухне, оставалось только курить какую-то дрянь и пить крепкий-крепкий чай. В тишине Саша слышал стук кружек, поставленных на стол, и бульканье льющейся из чайника воды.
Окончательно проснувшись, он узнал голос Андрюхи, Андрея Миронова, тоже пришлого бродяги, рядового, с которым они познакомились, когда тот служил при штабе. Именно ему принадлежала последняя фраза. Этот нормальный в общем-то мужик был слегка заторможенным. Над ним подшучивали, но только украдкой, прямо задевать опасались, потому что за Андрюхой закрепилась репутация «отбитого», особенно после того, как он поставил на место самого Богодула, бросив его прохлаждаться в канал. Ну и ещё паре старослужащих морды подправил. Но никаких проблем с дисциплиной у него не было, и он всегда был надёжен, как часы. Именно Миронов был в эту ночь дежурным. Стоял, как говорится, на часах.
— Стрёмно, — отвечал Миронову второй. — Поймают, Туз кишки выпустит. Электрик землю носом роет. Говорят, крыса у нас. Говорят, кто-то ходил к кауфмановским. Может, зря мы затеяли?..
— Да ты что, зассал? Кто поймает? Десять километров отъедем, а там уже всё. Свалили. И в Белопорт…. А там не жизнь, а малина. Не то, что здесь.
Они говорили очень тихо. Но по каким-то хитрым законам акустики этого старинного здания звук доходил прямо до того угла, где лежал Молчун.
Миронов тоже родом из дальних краёв, но не из Сибири, а с юга. Пришёл в отряд примерно в то же время, что и Саша, был примерно такого же возраста, хотя выглядел старше из-за усов и более массивного телосложения. Не сказать, чтобы они были близкими друзьями, но в какой-то мере друг друга поддерживали, поскольку оба считались тут чужаками.
Андрюха рассказывал, что родом он из Воронежа, но там, мол, жизнь не сахар. Что тоже бывал под Москвой. Что ходил с караванами, служил охранником, а потом его списали из-за травмы ноги. Ногу он подлечил, но устраиваться на другой караван не стал, а подался в Питере в наёмники. Хотя часто говорил, что хочет вернуться в свои края.
Или дальше на юг, в Краснодар (про Орду он не слыхал ничего). Младший знал только Красноярск, который был ещё севернее и восточнее, чем его Западная Сибирь, и скорее всего жизни там не было. Но потом он понял, что это разные регионы.
А ещё Миронов рассказывал байки про Белую Русь. Мол, была такая страна, и от войны не пострадала. Младший не спорил, но сомневался, что она существует. Именно как страна, а не просто ещё одно скопище руин. Если бы она была, о ней бы слышали. Миронов описывал это место как край изобилия, где даже палка прорастёт, стоит её в землю воткнуть, где есть тёплое море и много дичи в лесах, да ещё овощи на полях растут размером с арбуз. И белые скалы, между которых течёт река чистейшей воды, впадающая в то самое море. А в нём и рыба, и омары, и устрицы, и чего только нет. И, мол, где-то там есть город Белопорт, и за его стенами — настоящая цивилизация. Не то, что здесь.
— Не знаю такого города, — ответил второй. — Нет такого на картах. Может, ты гонишь, Андрюха?
Голос был Сашке вроде знаком, но по полушёпоту он не мог точно определить, кто это.
— Дурак, — чуть громче произнес Миронов. — Белопорт есть. Зуб даю. Его после Звездеца основали. Называется так не потому, что он белорусский. А потому что белый… это типа как чистый, светлый. Мне один отшельник рассказывал. Там среди жителей кого только нет. И русские тоже. Все, кто бежал в войну, включая турков и греков. Но все дружно живут. А сам он на Чёрном море. Зуб даю, что есть. Еды — завались. И порядок, не бандитский, а людской. И правитель мудрый. А не эта свора шакалов. Да не дрейфь ты. Один раз живём! Бог не выдаст,свинья не съест. Пошли! Как раз сегодня небольшой караван выходит…
— Мне чувак из охраны подмосковных торговцев говорил, что южнее Бывшей теперь никто не ездит. Там какие-то проблемы. И не радиация. А какие-то кочевники. Берут поборы. А могут и угнать. Или перерезать всех.
— Не ссы, прорвёмся. Это давно было. Всё уже утряслось. Нападут бандиты — отобьёмся. А будут серьёзные люди за проезд брать — заплатим, вскладчину всем составом. Там на юге и баб найдём. Там они не то, что здесь, не кислые и холодные, как протухшая селёдка. Дают охотнее, сами горячие… Картинки показывал в журнале, помнишь?
— Ну, пошли, — отвечал второй; похоже, последний аргумент стал для него решающим. — Открывай окно.
Всё это время Младший лежал тихо, неподвижный как камень. Готовый, если что, заорать и поднять тревогу. Через минуту всё смолкло. Дезертиры ушли.
«Один раз живём», — вспомнил Младший слова Андрюхи. Будда или Кришна, про которых он читал ещё в детстве, с этим поспорили бы. Но главное, что для некоторых «один раз» — означает урвать как можно больше. А для Младшего это — повод прожить жизнь, чтобы не было стыдно. И ведь даже «стыдно» у каждого — своё. Ему бывало стыдно, когда он ничего не мог сделать в критических ситуациях. Или если шёл по пути наименьшего сопротивления и не следовал моральному компасу, о котором ему говорил дед.
Сейчас — стыдно не было. Это не его дело и не его заруба. И морали тут нет никакой. Остаться живым и здоровым — главное. А стать героем, получить награду или просто похвалу, как крутой мужик… похвалу, может, и услышишь, а на материальные награды руководство «котов» было очень скупым. Поэтому выдавать парочку, поднимать тревогу он не захотел. Ему вообще стало безразлично. Не было и страха, что они — лазутчики бригадиров, что перебьют всех. Ничего…. Как будто это происходило не с ним, как будто это — одна из бродилок, которые были у деда на компьютере, пока тот был исправен. Понарошку. Квест. Игра.
Появилась даже мысль увязаться за ними. Раз уж какой-то караван всё-таки отправляется. Но Молчун быстро отмёл её. Не возьмут, а если заметят на том же караване, то решат, что он шпионит, и грохнут. Этот путь пока закрыт. Оставалось плыть по течению.
Ещё он был почти уверен, что идиоты эти сгинут не так далеко от Питера и даже до Москвы не доберутся. Никакие караваны так далеко не ходили прямым маршрутом. Они, видимо, хотят на перекладных, с пересадками. Но это будет тот ещё путь. На раздолбанных грузовиках, телегах, запряжённых лошадьми и коровами, а кое-где, в редких местах — на дрезинах по сохранившимся железнодорожным путям… Через весь материк, пять или больше тысяч километров… Да они погибнут ещё на первой тысяче. Сам он прошёл почти такой же путь. Но ему понадобилось очень много времени, и много раз он был на волоске от смерти. В обратном направлении Саша идти не рискнёт.
А может, беглецы попадутся тем самым «кочевникам», которые быстро отправят их копать котлованы и рубить лес.
И был ещё один вопрос. Что, если они поступают правильно… не потому что трусы, а потому что дело, на которое отряд собираются завтра (точнее, уже сегодня) послать… будет делом не только опасным, но и гадким? Таким, в котором нет чести участвовать.
Младший не заметил, как снова вырубился.
А открыл глаза от дикого крика в коридоре:
— Какого хера, бля?! Подъём, черти! Тревога! У нас ЧП! Вставайте, вашу мать!
Дверь чуть не слетела с петель. Вместе с Тузовским, который выглядел взмыленным и потрясал «стечкиным», в казарму ворвались все офицеры — при оружии, у половины — даже автоматы, которых они обычно с собой не таскали.
Это был не просто подъём, а подъём по тревоге, что при Младшем случалось только несколько раз, когда оборвыши начинали обстрел или совершали вылазки.
Уже совсем рассвело. День обещал быть ясным, несмотря на лёгкую облачность. Из приоткрытой форточки тянуло свежестью. Голова была тяжелая, но не болела. Только мышцы. Всё-таки после такого вечера хотелось бы отдохнуть чуть дольше.
Казарма просыпалась быстро, пинками никого расталкивать не пришлось, половина наёмников вообще спали в одежде.
Он так и не понял, кто первым обнаружил пропажу двух дезертиров, один из которых как раз был дневальным, дежурил по казарме.
Такого за всё время службы Молчуна в отряде ещё не было. Сюда никто никого насильно не тащил; даже могли не взять, если не прошёл отбор. А уйти можно было свободно, только за пару недель предупредив. Но от таких хороших на общем фоне условий — не убегали. А тут сразу двое, сговорившись, при оружии! Мысль о том, что они могли, уходя, всех перестрелять, тоже не грела.
Оружейку беглецы взломать не смогли. Унесли оружие, которое было при них (казённое), и всякую мелочевку. Да ещё кое-какие продукты с кухни. Сбежали, скорее всего, через окно. Второй этаж, не так уж высоко, хотя внизу — жёсткая мостовая. Решётки были только на первом.
Переполох поднялся страшный. Начали говорить, что сбежавшие — агенты Кирпича, но эта версия командующим сильно не понравилась, и они решили напирать на то, что у обоих случались какие-то конфликты со старшиной Богодулом, поэтому и удрали. Младший ничего не сказал, чтобы его не начали трясти.
«Это не мои проблемы».
Завтрака не было. Удалось только попить воды из чайника и съесть по паре сухарей.
Молчун открыл свой шкафчик под номером 13. Он был не суеверный и не расстроился, когда ему такой выделили. Всё там было на месте, в целости и сохранности.
Получил в оружейке свой «Вепрь», в кобуру засунул ПМ.
Почти всё снаряжение наёмники покупали себе сами. Кое-что, конечно, выдавалось на складе, но этого было мало. Поэтому первые месяцы на свою экипировку приходилось тратить свою же зарплату. Да и потом обновлять. Выручало только то, что на этот же склад можно было за половину, а то и за треть реальной цены сдавать «найденные» в вылазках предметы. В боевых походах трофеи бывали не хуже, чем в сталкерских вылазках, правда, обычно их забирали более шустрые.
Экипировался по-походному. Тактический нож. Дополнительные снаряжённые магазины, фляга. Сухпай на два дня. Они — не выживальщики и даже не спецназ. В городе они — полиция, а за городом — каратели, если уж называть вещи своими именами. То есть те, кто собирается воевать с малочисленными нерегулярными формированиями, а лучше всего — вообще с безоружными.
Облачились в походный камуфляж, не «городской» пятнистый довоенных внутренних войск, а в лесную «цифру», woodland. В короткие летние месяцы за городом всё покрыто буйной зеленью. Да и материковая часть Питера тоже заросла порядочно — всё, что не было болотами, зеленело кустарниками, которые, смыкаясь, превращались в настоящие джунгли. Поверх асфальта, плитки, брусчатки, бетона — там, где грязевые потоки, наводнения и дожди с ветрами принесли достаточно земли, — всё было покрыто травой и камышом.
Саша надел разгрузку, нацепил наколенники. Ничего тяжёлого и сковывающего движения. Шлемы и тяжёлые бронежилеты − только у штурмового или «ударного» взвода, который уже выходил из другого крыла здания. Они встретились на лестнице. Штурмовики выглядели как настоящие звери с новыми автоматами и снайперскими винтовками.
Из взвода, к которому был приписан Александр, у половины были винтовки примерно как у него, а у самых опытных, которые не станут тратить патроны на ерунду, — «калаши». У нескольких новобранцев − гладкоствол 12 калибра, каким был раньше вооружён и Молчун (хотя эти магазинные «Тигры» и «Сайги» издалека от АК не отличить).
В армейском вещмешке — только самое необходимое, ничего лишнего. Зато много места под трофеи, которыми для «котов» могло стать всё, что не прибито гвоздями. Единственной личной вещью, которую Младший взял с собой, была его записная книжка. Даже в такой спешке, на бегу, он не забыл внести туда легенду о светлом городе Белопорте.
Саша вспомнил, как один раз в казарме, сразу после зачисления в «Бойцовые Коты», он раскрыл этот ежедневник, чтобы сделать очередную запись.
«Что за книжечка? — спросил кто-то из наёмников. Скорее всего, это был Чёрный. — Любовные переживания?».
«Путевые заметки».
«Интересно. И о чём сейчас пишешь?».
Младший в тот момент писал что-то об Уполномоченном Викторе. Чтобы не забыть.
«О плохом человеке, который скоро умрёт».
«Ты будущее предсказываешь? А от чего он умрёт?».
«Его застрелят».
«Ты, что ли? Да ты и котёнка не убьёшь».
«Может, и не я. Но люди найдутся».
Поняв, что разговор ведёт куда-то не туда, Младший замолчал. И все посчитали это глупой шуткой деревенского дурака.
С тех пор в его ежедневнике появилось много новых записей, но все были конкретными — об интересных местах на Острове и в его окрестностях, о магазинах, полезных людях.
А вот среди старых записей было больше отвлечённых. И не только говоры, диалекты и легенды. Ещё цитаты, стилизованные под древних мудрецов, но написанные самим Даниловым-младшим. Даже он сам теперь видел их наивность и юношеский максимализм, бьющий через край.
«Никогда не взывай к жалости творящего зло. Сделай так, чтобы жалость понадобилась ему самому».
Или:
«Предать может только тот, кому веришь. Враг предать не может. Поэтому цените своих врагов».
Были там и редкие записи философского характера, которые даже сейчас казались ему неплохими. Вот такие:
«Отсутствие выбора — лучший способ быть счастливым».
Но и их наивность он теперь, после жизни на Острове, видел. Их писал подросток, которым Саша больше не был.
А ещё он понял, что свалить с Острова — не такая уж глупая идея. Что-то заваривалось. Отдельные крысы уже бежали. И даже если под крысой-шпионом имелся в виду не он (с чего бы? Он ничего не знал и ничего не передавал, кроме книжек!), то попасть в подвал к Электрику теперь легче лёгкого. Надо или сдриснуть отсюда, пользуясь экспедицией, или идти с повинной. И то и другое опасно.
Нет. Всё-таки он не готов сжечь мосты. Его многое тут держало. И не только Анжела. Наверное, больше всего привычка. Он решил. Остаётся.
К половине седьмого казармы «Бойцовых Котов» напоминали разворошённый улей. Или, скорее, осиное гнездо. На пчёл они мало походили.
Приехал сам Михайлов. С цепурой на шее и в кожаной куртке, по виду из какого-то редкого зверя типа медузы-горгоны. С ним был его сын, толще, чем отец, пацан лет десяти¸ тоже с цепью. Отпрыски магнатов, конечно, занимают высокую ступень в иерархии и не останутся без куска хлеба с икрой. Подросшие могут быть крупными «менеджерами» на заводах. Но никто из них ещё не стал авторитетом, не командовал братвой на поле боя, и их не воспринимали как наследников. Власть на Острове давала только собственная сила, то есть харизма и крутизна.
Привели заспанного священника из храма, почти такого же упитанного, как олигарх. Фигурой он немного напоминал грушу.
Магнат произнёс перед общим строем короткую речь. Со своим обычным нахрапом и косноязычием («ну», «типа») Михайлов потребовал от них, чтобы они «навели порядок» и «порвали гадам жопу на фашистский крест». И ничего конкретного.
Священник-поп перекрестил бойцов, напутствовал и благословил на ратные дела. Мол, вы добры молодцы, и дело ваше правое. Аминь.
Они ушли, и Туз обозначил задание уже более конкретно.
Но сам полковник с отрядом ехать не собирался. У него, как оказалось, были важные дела по обеспечению безопасности города.
Командиром карательной экспедиции был назначен Режиссёр. К слову, звание лейтенанта было у «котов» совсем не маленьким. Выше только два капитана и Туз.
Бегали и суетились как наскипидаренные даже те, кто в рейд не шёл. Провиант, боеприпасы и другая снаряга давно погружены, машины подготовлены, но всё надо проверить ещё раз, чтобы потом не было мучительно больно.
Но вот подготовительные мероприятия позади.
— По коням! — голос Туза ни с чьим нельзя спутать.
Грохоча ботинками по плацу, бойцы садились в грузовики, без суеты, зная свои места.
Ворота части распахнулись. Караульный в будке махнул рукой.
Первым должен был идти «Кактус» — так наёмники называли бронированный джип «Фалькатус-М» футуристического дизайна с пулемётом и бульдозерным отвалом.
За ним пойдут три одинаковых закамуфлированных грузовика — армейские КамАЗы, обшитые бронёй, тоже с пулемётами на турелях. Предпоследним будет ехать неприметный микроавтобус “Ford Transit” асфальтовой камуфляжной расцветки с эмблемой отряда, который, хоть и поставлен на мощную колёсную базу, всё равно выглядел как мелкая собачонка рядом с впереди идущими машинами. Это штабная машина. Из неё при необходимости тоже можно стрелять через люк в крыше.
Замыкать колонну будет ещё более неприметный УАЗ-«Патриот», арьергард или тыловой дозор. Именно в нём предстояло ехать Саше «Подгорному».
Всего шесть транспортных средств, хотя в гаражах и боксах Михайлова стоят тысячи разнообразных автомобилей. А ещё десятки тысяч ржавеют на площадках под хлипкими навесами на территории его объектов и предприятий. Почти все на разбор, многие уже наполовину «раздетые».
Отправлять в рейд больше не имеет смысла. Бензин дорог, запчасти и того дороже. Часть из них добывали, а остальное привозили морем. Топливом Остров себя не обеспечивал, оно тоже где-то закупалось с помощью бартера. Ходили слухи о какой-то нефтяной платформе на шельфе. Но большинство автомобилей были оснащены газогенераторами на дровах. Имелись и экзотические паровые машины. На них частенько ездили купцы. Для магнатской же техники имелось более качественное и традиционное в прежние времена горючее: солярка и бензин, называемый «восьмидесятый».
Заурчали моторы. Полетела грязь из-под колёс. Колонна двинулась в путь.
Они ехали по Малому Проспекту, растянувшись. В свой походный порядок колонна построится, проехав Мост. А пока надо было выполнить распоряжение Туза и забрать какое-то снаряжение из ремонта в частной мастерской. Похоже, речь шла о рациях.
— Если кто-то может быть хуже материковых вшивней… то это наши местные быдланы, — сказал Режиссёр, закуривая. — Они только и ждут, чтоб в спину ударить. Сукины дети.
Одобрительным поддакиванием встретили трое подчинённых его слова. Чувствовать себя белой костью, в противовес немытым и неграмотным чужакам, было приятно. Саша тоже изобразил одобрение.
Стоило им заговорить о пролах, как те им встретились.
У подъезда дома, где находилась мастерская, — Младший упорно называл парадные подъездами — стояли два городских стражника в зелёном камуфляже, с винтовками. Рядом крутилась толстая торговка с полным лотком, прикрытым серой тряпицей. Судя по корявой надписи, там были сосиски в тесте.
Городовая стража набиралась из мобилизованных на время работяг, освобождённых от смен на мануфактурах и фабриках. Некоторые были ещё и пеонами, то есть находились в долговом рабстве у одного или другого магната. И хотя их кормили чуть лучше, чем на заводах, уровень мотивации был гораздо ниже, чем у «котов» или «енотов». Поэтому бойцы стражникам не доверяли, и было за что. При первом шухере те сразу драпали. Могли и на ту сторону. Предварительно стрельнув в спину бывшим товарищам.
Кирпич для них, может, и не был своим… но боялись они его точно меньше, чем собственных хозяев. А ненавидели гораздо меньше. Бывало, и убегали к нему. Потом, понятно, в основном об этом жалели. Там, за Поребриком, как рассказывали, их в лучшем случае превращали в таких же холопов, но в ещё менее комфортных условиях — а в худшем…
Когда машина поравнялась с постом и остановилась, старший из стражников обратился к Режиссёру.
— Здравствуйте, уважаемые. Я слыхал, ваших на севере в Приморском районе покрошили. Одних пленных тридцать человек взяли.
— Ну, допустим, — ответил лейтенант. — Но откуда тебе это известно?
— Земля слухом полнится. А ещё говорят, бригадир Кирпич идёт, — произнёс пожилой старшина стражи.
— Какой на хрен бригадир? — взъярился Режиссёр. — Он бандит и висельник. Не вашего ума… Стойте где сказали и помалкивайте.
—Весь город об этом говорит, ваше благородие, — уже тише сказал стражник. Татуировки на лице двигались в такт его словам. Похоже, выслужился из низов. — Кажись, на этот раз всё серьёзно.
— Вы поговорите ещё. Мы вам языки поотрежем.
После этого стражник язык прикусил и, неумело отдав честь, отошёл. Обращение «ваше благородие» редко употребляли без иронии, хотя магнаты одно время пытались его внедрить.
Вдруг заговорила женщина, переводя взгляд с одного наёмника на другого:
— А выкупать их будут, не знаете? А то я там одного мальчика знала… Может, живой ещё.
— Да на хер он тебе, Наташка? — фыркнул стражник. — Им уже яйцы по-любому отчекрыжили. Они там ещё с бригадирства Самосвала их сушат и балаболки делают на шапки.
— Ну, тогда пусть и не выкупают, — торговка тоже захихикала. — Нового найду.
И, поймав на себе тяжёлый взгляд Режиссёра, пошла куда-то в сторону переулка, выкрикивая «Сосиськи, сосиськи! Горячие, вкусные!» — хотя улица была пуста и клиентов тут было не сыскать. Видимо, просто хотела побыстрее убраться подальше от наёмников, которые в другое время обязательно забрали бы сосиски. Но сейчас им было не до этого. Они смотрели с подозрением на любого попавшего в поле зрения. И даже принадлежность к их компании ничего не гарантировала.
Младший ещё раз оглядел тех, кто сидел рядом с ним в салоне, и вздохнул. Он никогда не забывал, что все эти люди − временные попутчики, а не друзья. Совсем не те, кем были для него бойцы отряда «Йети» из Прокопы, рядом с которыми он вырос. При этом личные качества даже не так важны. И садист-матерщинник Богодул, и смуглый, но с русский душой, приколист и бабник Чёрный, и гопник Бык, и обжора Пузырь… (последние двое ехали не здесь, а в грузовике), и заносчивый Режиссёр, и Туз, изображающий опытного и ответственного командира, а на самом деле рвач и хапуга — все они продадут любого, если понадобится, чтобы спасти свои шкуры. Как кинул их всех Андрюха Миронов, который даже выговоров не имел. И уж от него никто такого не ожидал.
Саша должен быть готов сделать то же самое. Ведь у него есть цель поважнее, чем сгинуть в разборках упырей разного пошиба.
Почему-то вспомнился поход «Йети». Было сейчас что-то общее с тем, как тот начинался.
— Да не только «еноты» радуются, что наших там постреляли. И барыги зубоскалят, и холопы, и закупы пляшут: «Котов поубивали!!!» Сукины дети! — произнёс Режиссёр.
И это опять сработало лучше пропагандистских речей. Напомнило им, кто свой, а кто чужой.
Рации закинули в «Патриот» быстро, Чёрный даже не глушил мотора. Теперь надо было догонять колонну. Времени у них было достаточно. Колонна ещё должна была принять на борт несколько человек и какие-то грузы возле моста. Без них она всё равно в путь не тронется.
Младший подумал, что с рациями Туз что-то намутил. Иначе для чего нужен этот визит в спешке? Возможно, для того, чтобы полковник мог скрыть от шефа свое раздолбайство. Младший уже привык не искать сложную систему там, где есть только идиотизм.
Возле канала Режиссёр вдруг приказал остановить машину.
— Позови сюда того типа с лодкой, — приказал лейтенант Богодулу, сидевшему справа от него на заднем сиденье. — Похоже, напился и забыл, что мы распорядились сдать все плавсредства на Морской вокзал.
— Слушаюсь, шеф. Да не напился он. А оборзел.
Опустилось стекло.
— Эй, гондоньер! — заорал, сложив руки рупором, Богодул. — Греби сюда, животное. Греби, пока из твоей посудины решето не сделал.
Он высунул в окно ствол АКСУ.
Гондольер по прозвищу Краб начал быстро работать веслом и причалил к берегу. Он был мужик тёртый. Сашка иногда нанимал его и знал, что Краб не любит даже правильно произнесённое слово «гондольер», предпочитая быть просто «лодочником». Но с Богодулом ссориться опасно. Всем было известно, что старшина скор на расправу и шутить любит, но от его шуток смеётся только он сам, а остальным впору заплакать.
Пока Краб привязывал лодку, Богодул держал его на мушке и пел: «Я убью тебя, лодочник» хриплым басом.
— Лодка конфискована. Ввиду чрезвычайного положения, — пояснил Режиссёр, — Саня! Обыщи посудину. И его тоже. Подозреваю, что он шпион.
Младший послушно распахнул дверцу. Закинув за спину ружье, вышел из машины. Осмотрел посудину. Потом, преодолевая отвращение, прохлопал карманы бомжевато одетого лодочника.
Но в лодке ничего подозрительного не нашлось, только пожитки Краба. В карманах — портсигар с самокрутками, полупустой старый кошелёк из замши и складной нож.
— Ого, да у него холодное оружие. Изымаем. А с лодкой сейчас решим. Хотя я отправил бы на дно. Он нарушил распоряжение сдать плавсредство на станцию. Срок истёк десять часов назад.
Пока Молчун производил обыск, перевозчик смотрел на него, и за его равнодушным взглядом явно скрывалось презрение.
— Ничего такого! — объявил, наконец, Младший. — Обычное барахло.
— Деньги есть?
— Да.
Режиссёр подошёл и выудил из кучки кошелёк. В нём оказалось немного мелочи. Не считая, лейтенант пересыпал монеты в карман.
— Это штраф и плата за хранение. Саня, позови этих ленивых сволочей, — лейтенант кивнул на ошивающихся у набережной стражников. — И сдай лодку им под роспись. А ты не боись, Краб. Послезавтра тревогу отменят, все посудины вернут хозяевам.
Молчун выполнил всё, что было приказано. Гондольер продолжал буравить его взглядом. Интересно, кем он его видит? Нерассуждающим орудием, тупым истуканом?
— Как же. Знаю я вас, — сквозь зубы процедил лодочник. — Аж два раза вернёте. Кровопийцы.
Богодула, похоже, достало, что молодой боец не может утихомирить бузотёра. Поэтому он вмешался. Сашу просто отодвинул в сторону, как досадную помеху, подошел к Крабу, сгрёб за воротник двумя пальцами и навис над ним, как смерть. Оскорбление бойцов при исполнении не было преступлением против закона. Но «спросить» за это по понятиям можно было строго.
— Ты чего-то не понял, обоссанная куча верблюжьего говна? Езжай на хер и возвращайся с магнитиком. Или присаживайся, гость дорогой... На бутылку. Могу дать поменьше, побольше. А? У тебя не рак мозга, а мозг рака, если ты ещё не вкурил. Продолжим или съедешь с этой темы?
Видимо, лодочнику хотелось поспорить, но репутация Богодула бежала впереди него. Краб промолчал и даже выдавил из себя что-то вроде извинения.
— То-то же. Бывай, ракообразное.
Когда «коты» сели в машину, «гондольер» процедил сквозь зубы: «Вот придёт Кирпич…», — но, похоже, единственным, кто услышал фразу через неплотно закрывшееся окно, был Саша. И столько в ней было злости, что парню стало не по себе. Даже если лодочник и не был шпионом оборвышей, сейчас у него появился ещё один повод их ждать.
— Шеф сказал, что если хоть одна лодка будет на воде, он шкуру сдерёт с нас, — снизошёл Режиссёр до пояснения бойцам. — Паранойя крепчает.
Саша понял, что его подработки, скорее всего, «накрылись». Остров закрывался и явно готовился к чему-то плохому.
А вот и мост Бетанкура. Эксплуатирующийся и охраняемый совместно. На той стороне — уже ничейные земли, хотя раньше они были одним целым с Островом. Культурной столицей, вторым по величине городом в стране.
Поднялся шлагбаум. Проехали самый укреплённый КПП с бетонными дотами и пулемётами.
За ним на той стороне после чистой простреливаемой полосы стояли брошенные сейчас железные киоски, деревянные столы и лотки. Это был временный рынок, который оживал по воскресеньям, — небольшое послабление в правилах. Сюда приезжали торговцы из договорных деревень, тут совершались сделки с теми, кого не хотели пускать в город, продавалась свежая зелень, овощи, рыба и многое другое.
Их встречал утонувший мегаполис, настоящий Санкт-Петербург. Настолько огромный и величественный, что многие верили, будто его построили не люди, а атланты. Даже Остров для человека из глухомани был грандиозен. А внешний Питер, пусть и погибший, казался прилетевшим с другой планеты.
Младший видел Москву. Там тоже голова кружилась от мысли, что на многие десятки километров тянутся руины из бетона, расчерченные геометрически правильными улицами, и всё это построили люди, соотечественники.
Но там были развалины. А тут всё казалось иногда совсем нетронутым.
Центр был наполовину затоплен, по улицам струились болотистые ручейки, пересыхающие летом, а некоторые превратились в каналы, по которым можно передвигаться на лодке. Площади стали болотами, где хлюпала грязь, засасывая ноги по колено. Но тут, на Петроградской стороне, большой воды обычно не было.
А зимой и вовсе всё это замерзало, и передвигаться было легче. Можно было даже ходить по заливу, например, обыскивая севшие на мель корабли. Правда, уже с конца февраля хождение по льду становилось предательски опасным.
Старые дома по обеим сторонам улицы казались древними, тысячелетними. Хотя им, как читал Сашка, и вправду были сотни лет. Конечно, до войны их наверняка ремонтировали и подновляли, но, похоже, и древние строители строили на совесть. А может, они действительно были титанами или рептилоидами?
Некоторые здания всё же обрушились. Но даже подтопленные, дома на этих древних улицах сохранились лучше, чем новые, бетонные, в далёких от центра районах. Как и в других городах, застроенных в основном «панельками». Те активно рушились даже там, где никаких бомб не падало. Время действовало сильнее атомных взрывов. Денисов говорил, что ржавеет арматура внутри железобетона.
Раньше первые пять километров не представляли большой опасности. Так близко к Острову засад не случалось. Но с недавних пор всё изменилось, и теперь надо быть начеку везде.
Ближайшие районы прежнего Петербурга Остров объявил своим «санитарным поясом». Там не разрешалось жить, не разрешалось промышлять. Конечно, контролировать все эти сотни квадратных километров было нереально. Но эти районы просматривались с крыш Острова в бинокль или снайперский прицел. А ещё иногда пролетал дрон. Каким-то образом Мозг поддерживал штук пять коптеров в рабочем состоянии. И у Кауфмана было несколько летающих единиц.
И самое главное: сюда регулярно совершались рейды наёмников. Всех подозрительных ловили и доставляли в город, а всех захваченных с оружием вешали на столбах на месте. Их тела обычно долго не висели — в сыром климате быстро портились, птицы довершали начатое, и вот уже труп шлёпался на старый тротуар.
Для предупреждения на столбах висели угрожающие таблички с черепом и костями.
За этим кордоном начинались дикие районы, где могли встретиться любые разбойники разной степени отмороженности. Некоторые из них специально охотились на «питеров».
Коренных жителей Питера — точнее, острова, поскольку в других районах мегаполиса никто не жил, кроме горстки кочующих старателей, — обитатели окрестных деревень называли не питерцами, а питерами. Иногда и с буквой «д» в серединке.
Обычные оборвыши, оседлые, в заболоченном городе не жили. Они обитали уже за пределами старого Петербурга, там, где раньше были дачные посёлки. Но дачи здесь — совсем не то, что у них в Сибири.
Деревни эти Сашка представлял застроенными деревянными утлыми домишками, но, когда ему случилось побывать там, он увидел, что на самом деле люди жили в нормальных кирпичных коттеджах. Правда, основательно «убитых» и запущенных. Сами внешние домов из кирпича и дерева почти не строили, находили пригодные, немножко ремонтировали и жили в них. Жилья вокруг было больше, чем людей.
Нельзя сказать, что Остров постоянно враждовал с ними. С некоторыми существовали более-менее стабильные отношения. Одно время ближайшие сёла даже покупали энергию у Острова — прокидывался длинный провод на столбах. Но это прекратилось ещё во времена бригадирства Самореза, позапрошлого главаря всех северных оборвышей, который провод лично обрезал и сагитировал дикарей на большое восстание. А после окончания открытого противостояния чинить не стали, потому что Остров повысил расценки — и просто нечем стало платить за энергию.
Саморезом царька, первым взявшего титул «Большой бригадир», звали не потому, что он, впадая в психоз, резал себя бритвой, а потому, что любил вкручивать саморезы пленным в тело с помощью электрического шуруповёрта. Мог до сорока штук вогнать, и только потом — последний в голову. Говорили, что некоторые ещё какое-то время жили с одним шурупом в мозгу, но после второго не выживал никто. Когда он сдох, убитый своими подельниками, на Острове был настоящий праздник, запускали фейерверки.
Но даже в этих договорных поселениях, которые исправно платили за пользование построенными Островом дорогами, где находилось несколько латифундий с приказчиками-островитянами… даже тут, куда регулярно заходили патрули… любой житель Острова (а опознавать их местные умели!). оказавшийся тут один, а не в составе вооружённого отряда, был в постоянной опасности.
Островитян не любили. Это мягко сказано. Могли похитить для выкупа. А то и просто зарезать, как свинью. И, как поговаривали шёпотом, пустить на котлеты.
Если в деревнях людоеды были всё-таки исключением, то про кочующие бригады рассказывали всякое. Мол, те из них, которые не боятся идти в поход за тысячу километров зимой, часто брали с собой «консервы». На случай, если не сумеют никого на месте поймать. «Все, кто пожил в Городе, — как говядина. А кто живёт там постоянно — как свинина». Такая у материковых якобы поговорка.
С этой вроде бы «мирной» стороны иногда из-за Поребрика прилетали пули. Пару раз — снаряды, выпущенные из старого миномёта. И всё чаще в последнее время — самодельные, набитые порохом «хлопушки», то есть ракеты из стальных трубок, которые ещё никого не убили, но вызвали несколько пожаров и просто держали жителей Острова в напряжении.
Нельзя сказать, что островитяне были холёные и образованные, как прежние люди. Даже на Острове никто не жил, «как раньше». Находящиеся на вершине пирамиды — к этому приближались. Но их было не больше двухсот человек. Середнячки, среди которых находились и бойцы разношёрстных отрядов, имели чуть больше комфорта, чем «наружные». Они хотя бы могли есть почти досыта. И пить.
Различия в облике питерских пролов и запоребриковых оборвышей (запоребрышей) всё же были. Последние обычно выглядели более тощими, грязными и оборванными, оправдывая своё название. Для Саши это, впрочем, откровением не было — так выглядели люди во всём известном ему мире за исключением, пожалуй, Сибирской державы… да и то не всей. И ещё нескольких главных городов Орды.
Те же, кто находился в Питере ещё ниже пролов, у подножья пирамиды, или даже в её подземельях, — пеоны, закупы или холопы, — жили не лучше обитающих за периметром. А может, и хуже. У последних была пусть иллюзорная, но свобода… до встречи с первой бандой в плохом настроении. А контролировать и монетизировать труд холопов в городе умели ещё лучше, чем снаружи. Но всё равно большинству островитян внешние завидовали чёрной завистью.
Поэтому и существовал Поребрик. Не будь его, Остров уже утонул бы в море тех, кто кланялся ему для вида, но за спиной желал смерти.
Даже Туз не стал бы утверждать, что периметр непроницаем. Александр же знал по опыту, что он проходим в обе стороны для одиночек, достаточно отмороженных, чтобы плыть ночью на лодке. Или даже вплавь, если силён, в мутной холодной воде среди мусора, рискуя попасть в луч прожектора, всплывая лишь несколько раз, чтоб глотнуть воздуха. Если лодку после усиления мер безопасности провести без разрешения стало трудно, то пловцов полностью остановить было нереально. Хотя многие из них и оказывались на дне.
Но всё равно в «особые периоды» (видимо, когда агенты доносили о концентрации сил вольных бригадиров) наёмники забирали плавсредства у населения, а у тех, кто не хотел сдавать, — лодки и даже плоты просто уничтожали. Потому что массовое прибытие армады москитного флота, даже вёсельного, безлунной ночью, стало бы для магнатов настоящим кошмаром.
Но полноценный штурм не давал провести Поребрик. А ещё он отпугивал чужаков, внушал им, что город не будет легкой добычей.
Если бы кто-то посмотрел из космоса, то увидел бы чёткую границу между этими зонами по наличию электрического освещения. Остров в ночи, наверное, светился почти как раньше: Променад с казино, окна жилых домов и даже огни на крышах и фасадах. Иллюминацию иногда усиливали по праздникам.
Но за его пределами была чернильная первобытная ночь. Летом она была краткой, а зимой… не каждый заблудившийся чужак мог дожить до утра.
Оборону Острова отряды держали сообща, держа выделенные участки по периметру владений их магнатов. Смежные зоны патрулировались по очереди. Рейды на материк тоже делались по очереди, и очень редко — совместно.
Они выехали за пределы Старого Питера. Следуя агентурным данным, отряд «миротворцев» на шести машинах двигался на северо-запад. Туда, где вдоль залива тянулась нитка относительно населённых земель. С этими деревнями, которые раньше были пригородами или курортными и дачными поселками Северной столицы погибшей страны, у Острова были или «особые» отношения, или хотя бы контакты. Сюда можно было добраться с Васильевского по морю, поэтому местные слишком не зарывались, да и зависели они от него. Восточнее же начинались совсем дикие края, потому что там не было нормальных водных путей, а дороги были немногим лучше, чем где-нибудь на Урале. Но там и плотность населения была куда ниже. Хотя те места не затапливало в наводнения, как Питер и другие приморские земли. Но море — это рыба, а рыба — это жизнь. Более надёжный источник пищи, чем поля и охота. До войны, как говорили, тут всё было в садах и огородах, но теперь климат стал хуже, и с одного урожая просто не выживешь.
Но именно оттуда, из этих бесплодных земель, которые тянулись до самых Северных морей и до неведомой Финляндии, — постоянно приходили новые бригадиры с такими смешными для цивилизованного уха именами… но такие грозные и для своих, и для того, на кого они решали «наехать». А ещё где-то жили «чукчи», вспомнил Младший. И ещё мог жить кто угодно. Почти вся карта даже ближайших областей была сплошным белым пятном.
Дорога стала хуже, но проходимый автомобиль шёл ровно, почти без тряски. Какая-то мысль, как муха, давно кружилась у Саши в голове.
«Чёрт, записка для Анжелы!».
Забыл. Но пить боржоми было поздно… Хотя он и не знал, откуда это выражение.
В какой-то момент парень слегка отвлёкся, ушёл в себя с открытыми глазами, продолжая поддерживать связь с реальностью и смотреть в окно, где были только многоэтажные дома в обрамлении разросшейся и подходившей к самой дороге зелени.
Только так и можно было спать в дороге, иначе растрясли бы и дали по ушам за такой проступок. Но он не спал. Он вспоминал.
«Вот вам и блэкджек… Всё рухнуло, дядя Женя. Не только для тебя, но и для всех, кто пошёл в этот поход. Потому что нельзя садиться играть с шулером. Вы несколько раз победили, потому что пришла удачная карта. И надо было на этом уходить. Прятаться, копить силы, что угодно... Но вас подтолкнули к тому, чтобы остаться за столиком и снова поставить на кон. Всё. И вы закономерно проиграли. Даже если карты не были крапленые, и игра была по-своему честной. Просто профессионал, как я знаю теперь, бьёт любителя... на длинном отрезке... в итоге победа остаётся за ним. Всегда. Но тогда я этого не знал».
Теперь, после своих скитаний и за годы жизни в Питере Александр Данилов-младший понял железную правоту этой мысли. Побеждает умение и число. Но тогда он был гораздо моложе и глупее и верил, что можно победить, имя в запасе одну ярость и ощущение своей правоты.
Остаётся только вспоминать о времени, когда он был другим. Пусть уже и выжженным изнутри, но ещё сохранявшим что-то человеческое. Времени, когда он ехал с другими людьми в другую экспедицию.