Погода чуть испортилась, но дождей здесь не особо боялись. Хотя дряни в падающей с неба воде тоже хватало. Предпочитали не задумываться. Верили в байку, что море всё чистит.

Вот ведь странно, Саша крутился как вентилятор, а получал меньше многих из тех, кто жил расслабленно и припеваючи. Да и всё заработанное куда-то уходило, как сквозь пальцы.

Закончил свои дела он к половине шестого.

Зашёл домой, но Анжелы не застал. Видимо, пошла к отцу. Накарябал записку на клочке старой обёрточной бумаги. Хотя уже давно предупредил её, что в эту пятницу у него «гульбан». Она даже ответила тогда что-то вроде: «Смотри, веди себя там хорошо, не безобразничай». Хотя довольно безразлично это сказала.

Быстро умылся и освежился — так как вспотел, пока бегал с рюкзаком и катал тележку. Понятно, пока Молчун ишачил, на нём была не форма гвардейца, а цивильные шмотки, делавшие его похожим на разнорабочего. Свои его, конечно, узнавали. Подрабатывать коммерсом считалось не западло, но почёта это не добавляло и осложняло карьерный рост. Поскольку было на грани. И уж в командиры такому явно не продвинуться. Это старшим, типа Туза, уже можно почти всё. А молодой должен доказать, что готов жить не как фраер. Сначала этот сплав воинского устава с пацанскимипонятиями довоенной мафии показался Саше глупой шуткой. Но нет, всё было на полном серьёзе. Никаких приколов.

Как всегда, когда вечерело, на улицах сомнительных людей становилось больше, чем честных трудяг (или хотя бы похожих на них). Высыпали всякие барыги, в плохом значении слова, мелкие рэкетиры, а ещё больше тех, кто только под них рядился. Мимикрия, как у насекомых. Спортивных костюмов китайцы в своё время на триста лет вперёд нашили. И тканям с большой примесью синтетики почти ничего не сделалось. Рядом с этими господами были и дамы сердца.. Одетые или вульгарно-открыто, или под стать своим спутникам − в нечто мешковатое с капюшонами. Золото и серебро, фальшивые и настоящие, носили на себе оба пола. Звучала музыка, от которой даже у Молчуна, кто отродясь не слушал какого-нибудь Баха, вяли уши.

У одного парня, здорового как бык, в чёрных очках, в пиджаке с серебристым отливом и сигареткой в зубах − на шее висела связка из нескольких динамиков, сплетённых в ожерелье. Из них неслись слова вроде:

Ты пчела, я пчеловод,

Подставляй трубопровод.

И нам точно повезёт,

Ведь мы все так любим мёд…

И тому подобное. Это уже не гопы. Это явно детки кого-то из крутых. У тех обычно отпрысков много. Они не уделяли им достаточно внимания, вот детки и шлялись, отрывались. Кто им что сделает?

«А так ли уж эти молодые балбесы неправы? Если дед не ошибался, весь мир погибнет... лет через восемьсот. А этот его осколок гораздо раньше. И что же ещё делать, если не оттопыриваться?».

Один раз живём.

Так шляться могла себе позволить или «золотая молодёжь», или наоборот − обитатели самого дна. Но те выглядели иначе. А остальные, кто не прожигал и не воровал, лет с двенадцати вкалывали как взрослые на мануфактурах или рыболовных лодках.

К шести он подошел к дверям «Барсучьей норы», уже в чистой форме, даже утюгом прогладив всё, что в этом нуждалось.

Взгляды у гопов были характерно выискивающие, девушек раздевающие, а кому-то прощупывающие карманы. Но его не тронули бы, даже если бы он был в гражданке. Он научился держать нужную рожу на лице.

Деньги, которые собирался показать Анжеле, Саша положил в тайник, собственноручно сделанный в стене в их квартире. Да, «живые» дома иногда навещали домушники, поэтому надо было подстраховаться. А вот заначку, которую не собирался ей открывать, оставил в гараже, в нычке.

Неуютная громада Небоскрёба возвышалась совсем рядом с трактиром, но он привык, и этот «сундук» его уже не нервировал. Хотя знал, сколько там снайперов, пулемётов и прочего. В отличие от дворца Кауфмана, штаб-квартира западного магната не имела заборов по периметру. Это выглядело как бравада, но так было заведено не случайно. Весь окружающий квартал являлся продуманной линией обороны. А ворота, КПП и колючая проволока не защищают лучше, чем хорошо обученные, вооружённые и готовые к бою бойцы личной охраны.

Конечно, контрольно-пропускной пункт был. На входе в здание. А до самых дверей башни всё наблюдение было скрытым и ненавязчивым. Но если бы кто-то решил, что можно прорваться сюда на грузовике, начинённом взрывчаткой, или просто на пикапе с пулемётом, его остановили бы ещё на подъезде. И какого-нибудь «ниндзю», который попробовал бы прокрасться ночью, задержали бы тоже. Поговаривали, что электронные средства наблюдения у Михайлова на высшем уровне. И каким бы дремучим питекантропом этот Кинг-Конг в малиновом пиджаке ни выглядел, он не жалел средств на отправку экспедиций по поиску всяких запчастей, проводов и прочих штучек, имеющих отношение к электронике. То, что нельзя было отыскать или подшаманить руками его техников, которых он тоже собирал отовсюду, — покупалось. В том числе где-то за морем.

Дом, где находился трактир, выгодно отличался от таких же, построенных в конце ХХ века, зданий на материке. Говорили, что заслуги новых хозяев тут нет. Просто построен был на совесть и без воровства строительных материалов.

Первый слог «бар-» в неоновой надписи над входом никогда не горел, поэтому название и трансформировалось в народном восприятии в более краткое.

Сучья нора.

Открыто. Вышибалы на месте нет — чужих сегодня не ждут. Если кто и сунется, то будет дополнительное развлечение. Потому что сегодня вечером есть кому заведение оборонять. А если уж они сами забуянят… никакой вышибала не поможет.

На стоянке виднелось несколько машин. Да, среди здешних посетителей встречались те, кто имел колёса. Но сейчас здесь были только машины бойцов отряда. Среди них — тонированная, заниженная наподобие гоночной машины «Приора», с настолько низким клиренсом, что почти царапала брюхом асфальт. Чья она, Младший ещё не знал. А японский джип принадлежал лейтенанту по кличке Режиссёр. Старшина Богодул частенько приезжал с шиком на чёрном «мерсе». Но это было нанятое такси. Таксист-грузин, конечно, уже уехал. Вот грязно-серая «девятка» без бампера и с одной галогенной фарой − это Быка. Из всех дверей в этом дребезжащем рыдване открывались нормально от силы две. Развалюха постоянно требовала ремонта и скоро явно займёт место на кладбище рядом с СТО. Но Бык пытался всеми силами оттянуть этот момент, иногда полдня ковыряясь в ней, когда не было денег на специалиста. Всё, лишь бы чувствовать себя конкретным. Бык говаривал, что «с тачкой девки хорошо снимаются, особенно если ещё орешки к пиву купить».

Обычно многие бойцы из их роты в выходные тусовались в баре «Каламбур» в подвале на улице с говорящим названием Наличная. Богодул называл тот бар «Бурый кал». Но сегодня они все здесь, даже те, кто чаще зависает в других местах. Потому что Молчун их всех пригласил. Потому что они, братушки, блин, будут пить за его счет. Ведь новенький будет проставляться. У него повышение.

Век бы их не видеть. Но куда деваться?

— Заходи, Саня! Штрафную пей, — помахал ему Чёрный, который вышел встретить Молчуна вместе с Андрюхой и Режиссёром, непосредственным боссом. Эти не только руки ему пожали, но и приобняли, типа кореша-не-разлей-вода. Остальные уже расселись в зале и задниц от стульев не отрывали, разве что помахали и поприветствовали пьяными сиплыми голосами. Проходя мимо, он пожимал всем руки.

У некоторых сегодня выходной или отгул, вот и квасят тут, кажись, с самого полудня. А его угощением хотят догнаться. Но остальные пришли недавно. Как раз к началу торжества.

«Будем гудеть», — как они говорили.

Именно с общественными насекомыми у Младшего ассоциировались такие пьянки. Только не с пчёлами. А с кем-то менее симпатичным, типа тараканов. Хоть те и не жужжат.

— Прикол зацените! — продолжил кто-то прерванный его появлением разговор. − Она была ТАКАЯ шлюха, что её из борделя выгнали. За аморалку… ха-ха-ха.

Один из молодых новобранцев, чьего имени Младший ещё не знал, смачно рыгнул, его сразу встряхнули как грушу, чтоб не портил аппетит. Намекнули, что ещё раз — и вылетит. Хотя «старикам» такое поведение позволялось.

Официантки принесли первую перемену блюд. Имелся ещё стол с закусками, которые каждый мог подкладывать себе сам. Стол вроде шведского, но назывался боярский, потому что шведы, мол, все извращенцы и называть в их честь стол не следует. Много чести… Там всё было русское, выбор кушаний, по нынешним временам, довольно щедрый: салат, который называли «оливье», селёдка под шубой, картошка-пюрешка с рыбными котлетами, пироги с разными начинками, ягодный напиток морс, несколько сортов пива… его варили тут же, на острове, хотя самое лучшее привозили на кораблях. В основном меню − рыбное. Мясо дорого, зато рыбы в городе почти всегда навалом. Круглый год доступны консервы и соленая сельдь. Тут хоть и не бомжатник, но самая элитная публика редко заходит, обедает в ресторане при казино или прямо в Небоскрёбе. А вот варёных раков на столе не было. В голодные годы скитаний Младший ел их в сезон часто (иногда это была единственная его еда), и теперь он не хотел даже смотреть, как их едят другие.

Начиная с конца весны, в Питере часто готовили корюшку. В основном жарили, просто обваляв в муке, но иногда можно было встретить и маринованную. Ещё из неё варилась вкусная уха. Хотя уху варили из любой рыбы. Изредка случались и другие морепродукты, и даже икра.

Слышался смех и звон посуды. Посуда при таком обращении иногда билась, и Младший заволновался, как бы ему, как устроителю вечера, не пришлось за это платить. Но повлиять не мог.

Обычно тут за столами собиралась пёстрая солянка. Если бы хозяин обслуживал лишь михайловских, то разорился бы, поэтому не боящиеся проблем мужики вроде купцов и мастеров заходили сюда. Места хватало, в обычные дни можно было увидеть, и как уродливый старьёвщик с заячьей губой в брезентовом плаще, обгладывая куриную ножку, рассказывает скупщику хабара о своих находках, и как торговец живым товаром расхваливает перед перекупщиком «должника», который хорошо дерётся на кулаках и сможет отработать долг на ринге. В другое время тут можно послушать сталкерские байки про гигантских крыс, глистов длиной с удава и подземных летучих мышей, да совсем уж чертовщину в метро. Потому что подземные путешественники не только алкоголем злоупотребляли, но могли и варево из грибов, и ещё какую синтетическую или природную дурь продегустировать. И просто усталые рыбаки или носильщики заглядывали, чтобы потратить выручку. Но сегодня всех их как кошка языком слизала. По радио, где до этого крутился какой-то блатняк, вдруг заиграла песня на английском. Младшийузнал «Alejandro» Леди Гаги.

Don’t call my name, don’t call my name, Roberto…

— Ну, пацаны, пора! — узнал он голос Чёрного.

Это был знак, потому что одновременно к Молчуну подскочило человек пять. Здоровяки в кожаных куртках возложили ему, единственному в отрядной чёрной форме, на плечи две прямоугольные штуковины из красной ткани, поперёк которых шли три золочёных полоски. «Лычки». Капральские.

На самом деле это были штуки, которые пришивались к погонам.

— Расти большой, не будь лапшой, ха!

— Ур-р-ря!

— Выключи это говно, — заругался Бык на халдея, — Вруби что-нибудь нашенское.

— Да хватит с тебя нашенского, — не поддержал его старшина Богодул, — Ты в городе высокой, на х…, культуры! Это я попросил. Чтоб нашему виновнику торжества-хуержества приятное сделать.

Песня проиграла до конца. Как своеобразная поздравительная открытка, граничащая с издевательством. Потому что в ней пелось, как какая-то баба не дала никому: ни Роберто, ни Фернандо, ни, самое главное, Алехандро. И чёрт бы с этими латиносами, но Младший не мог не видеть тут намёка.

— Ура! Молоток! Дождался! — гвардейцы, которых Саша иногда путал, настолько они, кроме Богодула, Андрюхи, Чёрного и Режиссёра, были на одно лицо, бритые налысо и в черных кожанах, полезли хлопать его по плечам, тискать как брата, жать руки своими граблями.

Ещё бы. Он оплачивал этот грёбаный банкет. А остальные оглоеды заплатят только за то, что не входило в комплектацию столов, на которых сегодня было всё, даже тепличные овощи. Сейчас они стоили, конечно, не так дорого, как зимой, но всё же… . И не ударишь ведь в грязь лицом, чтобы не посчитали жмотом.

Хотя особого достижения тут не было. Всё это совсем не приближало его к новым, хм, вершинам.

Сдвинутые вместе столы «котов» сейчас вмещали столько еды, что многие на Острове от зависти на слюну бы изошли. Обычных трудяг жаба душила заказывать такие дорогие блюда. Они по-быстрому рубали картоху с соленьями и гомеопатическими кусками мяса или рыбы. И сидеть здесь подолгу они не могли. Их ноги кормили. Посидят часок, а потом — или на смену, или на боковую, в свои дешёвые каморки в подвалах Острова. Или вовсе отправлялись на ночную старательскую вылазку на материк. Понятное дело, хозяевам выгоднее такие клиенты, как «коты».

Через пять минут крики утихли, все вернулись на свои места, к своим компашкам. Молчуну удалось спокойно допить кислое пиво и съесть порцию жареной рыбы с картошкой и миску овощного салата почти в одиночестве. Только Андрюха пересказывал ему какой-то случай из дозора.

Остальные стали потихоньку о нём забывать, Младший был этому даже рад.

— Ну… а теперь за женщин! Которых здесь нет. Чтоб они не сосали из нас все соки в плохом смысле. А только в хорошем! — он узнал голос Богодула. Его уж точно ни с кем не спутаешь. Трубит как слон. И не скажешь, глядя на него, потому что сам невысокий, да и сложения не сильно богатырского. Низкорослый, коренастый. Хотя лицом мордатый, с брылями, с лысиной, на которой сохранилось несколько волосин. Чем-то похож на артиста из старого-старого советского фильма «Кин-Дза-Дза», Леонова.

— Га-га-га-га! — одобрительно загоготали «бойцовые коты» так, что задребезжала посуда. Почему-то Молчун вспомнил, что в древности наёмников называли «дикими гусями». Наверное, за это.

— За женщин надо выпить! — заорало сразу несколько.

Сдвинули бокалы.

— А моя... родила спиногрыза и запустила себя, корова морская. Три месяца не давала. Бросил и ушёл к её младшей сестре, — заговорил Бык. — Но уже без росписи.

— Правильно. Мужик! Ха-ха.

— А лучше бы обеих... га-га-га.

— По очереди. Но сначала ту, у которой задница больше.

— А можно и разом, ха-ха-ха.

— Это как?

— Щас расскажу…

Ответ потонул в шуме, гомоне и звуке двигаемых стульев. Кто-то подсаживался прямо за «боярский» стол, чтобы захомячить побольше, кто-то накладывал всего на тарелку и уходил в свой уголок. В зале было уже накурено, но это только табак. Если кто в отряде и баловался весёлыми травками, не стал бы делать это в заведении, куда ходит и командование.

В углу висела боксёрская груша, лежала штанга. К ним редко кто-то подходил. Всё-таки здесь не спортзал. Скорее, это элементы декора, как и доска для игры в дартс с воткнутыми дротиками, которые никто не трогает уже годы. Вот у них на опорном пункте − настоящая тренажёрка. А тут, скорее, для вида. Но если новобранцы ещё были худощавыми и поджарыми, то средний наёмник, дослужившийся до сержанта, имел хорошо развитое пивное брюхо. Мышцы у них, конечно, тоже были, и дрались они часто, поэтому кулаки имели набитые, но лазить по катакомбам или преодолевать полосы препятствий или «зелёнку» в полной выкладке, а тем более под пулями, очень не любили. В общем, как и любые наёмники, у которых нет мотивирующей идеи, кроме бабла.

А вот плакаты на стенах изображали очень накачанных мужиков. Иногда с топорами, иногда с пулемётами. А ещё — тёлок в бронелифчиках или вообще в чём мать родила. Больше эротики не было — поди, не стрип-клуб. Местным девушкам не доплачивали за то, чтобы они ещё и сиськами трясли рядом с шестом, как в обоих казино. Они были делом заняты: или на кухне, или, реже, в спальнях на втором этаже.

Наёмники постоянно тусовались в барах. Это была их, мужская территория. Тут они все были холостыми, свободными и отвязными, хотя жёны или постоянные подруги имелись почти у всех. «Очень женатых», которые не могли вырваться надолго из-под «железной пяты» и считали каждую минуту, тут жалели, но понимали. Хотя посмеивались над ними, слегка третируя.

— Хватит уже о бабах, — попытался Чёрный перевести разговор. — Давайте о мужских делах поговорим. Скорей бы уже нормальное дело, пойти бригадиров отмудохать. Или кауфмановских прижать. Или деревню людоедов сжечь. А лучше две.

— Да ну тебя в сраку. На хер войну. Там страшно и убить могут. Про каннибалов вообще не к месту. Мы, кажись, жрём тут, — заткнули искателю приключений рот коллективно. — Давайте лучше ещё о бабах.

— Чё о них говорить? — пробормотал Бык, который недавно развёлся, и теперь ему завидовали. — Они, стервы, не хотят встречаться без обязательств. Для здоровья. Им сразу трёх детей подай, дом, шубу, огород и в долги влезть, да побольше. Задолбало. Больше туда ни ногой.

— Правило номер раз, мужики, — сказал Богодул, подняв кривой костлявый палец; его лысая голова покачивалась, как подсолнух. — Баба должна быть моложе. Иначе − неликвид. Правило номер два. Трахать и бросать.

— Ага, — поддакнул его толстый сосед по кличке Пузырь, отхлёбывая пиво. — Трахать и бросать. Я по три месяца одну окучиваю, а когда начинает ныть про «взамуж» — сразу к другой. Через год можно и вернуться.

— Это называется «ротация кадров», — вставил веское слово умный Режиссёр, который пил хорошее крафтовое пиво и закусывал солёными фисташками. Их привезли издалека по караванной эстафете. У остальных был арахис, хотя он тоже на Острове не рос.

— Ага. И снова уши развесит. Одно слово, бабы. Если родились ими, значит, заслужили!

— Это называется «предопределением свыше», — Режиссёр, коренной питерец, был человеком образованным, начитанным, знал много умных слов, но — вот парадокс — не казался Саше интеллектуальным.— И вообще… — продолжал Богодул. — Мы меньше живём чисто из-за них. Потому что трудимся всю ночь. А они только лежат, ляжки растопырив. От этого и разница лет в пять.

Кто-то хихикнул, но остальные, наверное, приняли за чистую монету.

— А если кто-то без женщин вообще обходится? — спросил молоденький боец. — Он дольше проживёт?

— Это не жизнь, — ответил ему Чёрный, тот ещё бабник. — Лучше сдохнуть.

— Хуёхнуть, — фыркнул Богодул. — Лучше на необитаемом острове жить. Где только белые, мля, медведицы.

Все знали, что Богодул в прошлом году овдовел и теперь жил с молодой рабыней, которая была у него буквально в неоплатном долгу. Но даже он, выходит, не рад.

Похоже, гендерная тема всех зацепила, началась дискуссия.

— А если её бьют на улице или тащат в парадную... хрен я побегу защищать. Я, блин, не рыцарь. Сама явно того чувака спровоцировала… — неслось откуда-то с задних рядов. — Даже свою не буду. Жизнь одна. А баб много. И всё у них одинаковое.

— Ага! — поддакнул Бык, повернувшись. — Мужик должен быть хозяином, бля, а не сидеть под каблуком.

Много ли они встречали женщин на высоких каблуках? Он вот чуть ли не первый раз за много недель такую увидал. А до этого ему они чаще попадались на картинках. Конечно, выглядели красиво. Но уж очень это непрактично. Даже на Острове все носят ботинки и сапоги на плоской подошве. Про деревни и говорить нечего. Валенки, калоши, какие-нибудь стоптанные боты, резиновые сапоги или вообще «самоделки». Может, только жёны и любовницы Кауфмана, Михайлова и их ближайших клевретов ходили на каблуках, и то не дальше, чем на десять метров по ковровой дорожке. Но такие фифы даже на улицы как простые смертные не выходят, а смотрят на мир сквозь окна дворцов или автомобилей. Младшему пару раз довелось лицезреть их — будто силиконовые куклы, хоть и моложе лет на двадцать лет своих «папиков», но с застывшими неживыми лицами и странно припухшими губами, будто пчёлами ужаленные. И всегда была целая стайка кандидаток на эту роль: тоже «ротация».

И дальше базар пошёл про какие-то «вёдра», обвисшие «дойки» и другие вульгарные описания анатомии и физиологии.

— Да что я, олень? Кормить чужого выблядка? — продолжал Бык. — Да мне и своего не надо. Нужна только баба, чтоб борщ варила и напряжение снимала. С прибора, хе-хе. Но на Острове нормальных почти нету. Все бывшие в употреблении. А от хорошей мужик не уйдёт. Нормальная с одним будет жить до могилы.

— Дело говоришь! — зычным тенором произнёс смуглолицый Чёрный. — Распоясались, сучки. Я на них вдоволь насмотрелся, когда диски переключал.

Чёрный ещё зелёным пацаном успел поработать диджеем в «Новом Русском». Переключал треки для обдолбанных или пьяных любителей почувствовать себя в ХХ веке. Вообще, по правильным понятиям, мужик должен воевать, отнимать чужое или служить с оружием в руках. Чуть менее престижно — работать руками. Ещё хуже − торговать. И совсем позор — быть прислугой или клоуном. Хуже этого — только не быть мужчиной вовсе. Но Чёрный делами доказал, что пацан он правильный, поэтому к нему это прошлое не липло. Платили ему там, как он говорил, неплохо. Но однажды его всё достало, он набил морду кому-то и записался в «коты».

— А потому, что город, — Богодул многозначительно показал на окно. — В посёлке, где мой батя жил, с этим было проще. Муравейник он назывался. Это под Саратовом… или Самарой… забыл. Не важно. Там тёлок можно было купить целый пучок за телегу с навозом или углём. А чуть что — камень на шею и в прорубь. А тут… развели демократию, блин.

— Точно, — согласился начитанный Режиссёр. — Мужчина сотворен Создателем для великих дел. Должен быть творцом, завоевателем… Как Наполеон и Александр, мать его, Македонский. А не киснуть, оплачивая хотелки лишней кожи вокруг влагалища. Каковая женщиной зовётся.

— Золотые слова! — поддержал начальство Богодул, — За её «пельмень» я должен надрываться, мёрзнуть в патрулях? Бояться, что меня прирежут оборвыши? А она будет у меня дома на диванчике сидеть и чай пить с моим пайковым сахаром? Хрена с два. Надоест — пусть побирается. Или на панель. Новую найду. Или двух. Мужик должен жить как кот на нашем гербе. Бродить где вздумается, покорять вершины, драться и передавать свои гены. Шоб каждый ребёнок на районе мог сказать ему: «Папа!».

Покровительственный хохот.

— И пусть радуются, что мы уделили им внимание.

— И какие у тя вершины, ха-ха-ха? — попытался кто-то поддеть старикана. — Новые рекорды в литроболе?

— Да пошёл ты! Завтра вот спортбайк будем испытывать. Я его из запчастей три года собирал, в гараже стоит.

— Ты это уже четвёртый год говоришь, дядька Богодул.

Все его так называли. Странная фамилия, настоящая, давно стала частью прозвища. У многих из них имя заменилось кликухой, но его имя и вовсе мало кто помнил.

— Ну, надо же наконец-то закончить эту фигню-муйню. Или послезавтра…

После этого ещё минут двадцать трепались о тачках, большую часть из которых они никогда не видели. Про убогие газогенераторные повозки говорить не хотелось. Это скучно. Болтали о лимузинах и электромобилях. Но больше об агрессивных джипах, стотонных грузовиках и всякой экзотике, начиная от американского мотоцикла-чоппера до советского ракетного тягача размером с вагон.

Вот такие у них шли мужские разговоры.

По старому телевизору, кинескопному еще, шли гонки, потом их сменил футбол, потом летсплей, то есть записанное прохождение игры «DOOM». Космический пехотинец бензопилой вырезал розовых, похожих на поросей, демонов. Вблизи они состояли из квадратиков, будто из кирпичиков. Потом включился хоккей. Затем должен быть бокс. Запись склеена и закольцована. Младший готов был поклясться, что помнил этот матч, сыгранный давно покойными хоккеистами, наизусть. Как и кадры из игрушки «GTA V», где обдолбанный лысый негр стрелял по копам из пулемёта и давил на угнанном спортивном кабриолете девушек в бикини на пляже.

На минуту кто-то завладел пультом и включил порнуху со стонами и вздохами, но ему с хохотом дали по шее и напомнили, что он здесь не один. Хотя в другое время посмотрели бы с удовольствием, ещё и комментируя. Иногда хозяин сдавал один из залов как ночной кинозал.

— Да ну их в сраку, этих курв! От них все беды. Не так хорошо с ними, как хреново без них. Я вам вот щас чё расскажу, — всё-таки вклинился Пузырь, который строил из себя крутого вояку, хотя Младший не помнил, чтобы он всегда был таким смелым в рейдах. — Про пацанские дела.

— Ну, лады. Давай, заливай. Про баб много говорить не надо, их надо «жарить». Что там у нас нового на фронте?

И от женских прелестей разговор перешёл на мужские разборки. Обсуждали тактику оборвышей, их нового Большого бригадира, который звался Кирпичом. То, как он вешает и режет своих, которые чуть прокололись, чтоб чужие боялись.

Богодул в который раз с жаром рассказывал, что у врагов есть опытные «пастухи», вооружённые хорошо и старающиеся не лезть на рожон, и масса необученных «баранов» с гладкоствольными ружьями, а то и с холодным оружием, которых набирают по деревням, иногда добровольно, а иногда и против их желания. Нормальное оружие они должны добывать в бою. Но чаще у них это не получалось.

Говорили про бойню перед Биржевым мостом, когда эти старшие погнали своих баранов в лоб на гвардейцев Кауфмана — «енотов». И опытные наёмники просто выкосили сотню человек, да ещё и загнали на минное поле оставшихся. А сами «пастухи»-авторитеты так и не появились.

— Это у них типа разведка боем такая. А может, наказание.

Младший откинулся на стуле, слушая вполуха.

Оживился только, когда упомянули недавнее наглое нападение пиратов на морской караван. Но информации у «котов» оказалось мало, только слухи, один другого бредовее. Возможно, полковник мог сказать точнее, но разве ж он поделится? Известно было только, что большой корабль от них ушёл благополучно и вернулся в порт. Эх, да чёрт с ним… Всё равно Александр больше думал в этот момент о своём.

«Вот бы заслужить эти долбанные сержантские лычки, и тогда можно жениться». Вспомнил, как Анжела выгибала спинку, когда потягивалась спросонья, как проступали у неё соски через ткань бюстгальтера.

Он знал, что ничем не лучше этих, жрущих и ржущих. Он так же хотел получить простые вещи. Всё и в полной мере. Но ему дали сегодня только лычки капрала. Этим иностранным термином, может, не совсем подходящим, назывались в отряде просто более-менее опытные солдаты. Такие погоны были почти у всех наёмников, кроме совсем недавно поступивших на службу. И кроме самых бестолковых и ленивых.

А до сержанта ему как до Китая.

Младший вдруг вспомнил жизнь в Прокопе. Киру. Отца. Даже маму, хотя она помнилась хуже других. Но и она успела сказать ему, совсем крохотному, про семью, про то, как должно быть, хотя он и не мог вспомнить этого дословно. До шестнадцати лет никто не торопил его с женитьбой. Поэтому и стало неожиданностью желание отца (да и деда тоже) устроить Сашину судьбу за него и как можно быстрее. Видимо, они что-то предчувствовали. Хотя он и сам был не против.. Кира ему нравилась. Любил ли он её?..

Забыть, не думать, не помнить. Есть только сейчас. Этот город, этот бар и их с Анжелой квартира.

Вот бы случилась нормальная войнушка. Тогда его сразу бы повысили. Если б не повесили, ха-ха.

Младший вспомнил, как прошлой весной, когда вода ещё была ледяная, приплывали оборвыши ночью со стороны Петропавловской крепости на лодках — люди Самосвала, который тогда был центровым среди бригадиров. И только вовремя пущенные сигнальные ракеты и открытая стрельба заставляли их повернуть назад.

Обычная игра — обстреляли, дождались ответки и сделали ноги. У оборвышей было мало патронов и огнестрела, но почему-то им никогда не надоедало. Как рассерженные осы на медведя, они нападали на Остров. Кто-то считал, что у них есть хитрый план, хотя в основном все себя успокаивали: мол, это просто бессильная злоба. Но нынешней весной и летом атаки случались всё чаще.

— Что-то часто они стали палить… — как раз поднял эту тему кто-то из наёмников.

— Оборзели совсем. И ракеты пускают. Дерьмо ракеты, конечно, но поджечь дом могут.

— Досюда не долетит. Никто не попадёт.

— Сегодня, говорят, опять пытались прорваться у Общего моста, — боец имел в виду мост с иностранным названием, мост Бетанкура, который находился в северной части острова во владениях Кауфмана. Впрочем, использовался он магнатами совместно. — Наши поехали на вылазку. За Поребрик. И никого! Зассали, суки, смылись.

Мобильный патруль «енотов» в это же время должен был выехать и посмотреть, кто там стрелял со стороны Исакия. Они радировали, что всё проверили. Но дорогим, блин, «собратьям по оружию» тут мало верили.

— Была б в городе одна сила… охранять Поребрик было бы проще, — изрёк банальщину туповатый Бык.

— Скажи это Кауфману, — хлопнул его по плечу Чёрный. — Может, он прослезится и тебе свою половину отдаст. А ты её — Михайлову. Ты же верная собака.

Поребрик... Это совсем не Великая Китайская стена. На самом деле это система береговой охраны — несколько патрульных катеров, мобильных групп, наблюдатели на крышах и несколько десятков по-разному укреплённых блок-постов.

Раньше был даже аэростат с системой видеонаблюдения.

«Срато-ссат», как называл его Дядюшка Богодул. Но аэростат давно накрылся, и Сашка уже даже не помнил, то ли его продырявили оборвыши, то ли он просто пришёл в негодность от времени. А может, сдохла чувствительная оптика.

Набережные укрепили загородками из «колючки» и сварными «ежами», чтобы затруднить высадку десанта. Хотя какой тут мог быть десант? Не могучие корабли, как в кино про высадку пиндосов в Нормандии, а хлипкие лодочки. Но всё равно опасные.

Кое-где на берегу — на этой стороне — был построен и настоящий периметр. Заслон, возведённый, как выражался всё тот же старшина Богодул, «из говна и веток». Кое-где это бетонная стена. Кое-где − забор из железных решёток. Кое-где − из сетки-рабицы. А кое-где и вовсе маленький символический заборчик. Настоящая защита — цепь постов и мобильных групп. Люди, а не бетон и кирпич.

— Сколько их там, как думаете? Дикарей этих.

— Сотни тысяч. Но они рассеяны отсюда до Бывшей — на юге. И до Белого моря — на севере. А западной границей у них Малый Радиоактивный Пояс… который в Прибалтике. А восточной…

— Большой пояс. Урал, — догадался Молчун.

«Бывшей» называли в пустошах всего один город. Погибшую столицу. Редко с грустью и часто со злорадством, как наконец-то помершую злую тёщу. Он этой неприязни не понимал. Вроде по столице надо скорбеть.

Технически он и сам был для них оборвышем, о чём ему иногда напоминали. Ни одного поселения нормальным городом Остров не считал.

Саша не раз видел разбросанные тут и там деревни. Рядом с Москвой земли населены не плотнее, чем в остальных местах…. Вокруг неё в основном были только лагеря бродячих старателей. А здесь, возле Питера, глаз часто натыкался на дымки из труб и слабо светящиеся огоньки окон.

Здесь не только кормились остатками, как возле мёртвой Москвы, — ещё и торговали с богатым анклавом цивилизации. Сосуществовали, хотя попутно ненавидели этот анклав, который не только кормил, но чаще грабил разными способами. Желали смерти, чумы и потопа. А еще надеялись урвать кусок с его трупа, в случае чего.

«Что им, мёдом тут намазано? Пусть валят в Сибирь куда-нибудь, — говорил про них Туз. (Естественно, для него Сибирь казалась такой же далёкой, как Марс.) — Наверное, по старой памяти сюда собрались. Раньше народ в столицы тянулся, вот и они припёрлись».

«Ну, нет», — подумал тогда Сашка.

Не по старой и не по памяти. А просто человек ищет, где лучше. Как и он сам.

Про попытки оборвышей прорваться через мост, тоннель и вплавь можно было написать целую эпопею. Страшную для обеих сторон. Оборвыши дохли сотнями. Тонули. Погибали от пуль. Попадали в руки патрулей и принимали мученическую смерть в подвалах. Но всё равно лезли. И когда дорывались до той стороны, то резали, не щадя никого. Это и заставляло обычных питерцев терпеть Кауфмана с Михайловым, несмотря на все их закидоны и проделки их наёмников. Чувствовали, что в одной лодке. Даже если эта лодка дырявая.

Заступники, блин.

Даже через старую канализацию и тоннели метро пробирались чужаки, хотя те стерегло отдельное подразделение «тоннельных крыс», которое подчинялось обоим магнатам и оплачивалось ими вскладчину. «Крыс» и «коты», и «еноты» презирали. Говорили, что это те же оборвыши, но решившие сменить сторону. Ещё говорили, что это потомки бывших работников метро.

Дальше базар плавно перешёл на «стрелки» с «енотами»… Хотя серьёзных разборок давно не бывало. Вот до установления власти дуумвирата, судя по тому, что рассказывал раньше Саше учёный отшельник Денисов, тут было жёстче. Ещё когда город только заселили после того, как спал уровень воды, тут была зона анархии. Как и везде. Но здешняя анархия была с местной спецификой. С каким-то изяществом и декадансом. А потом пришли магнаты, мелких авторитетов истребили. И начали «промышленную» утилизацию свежих трупов в котельных и на дне Залива — корюшку приманивать. А может, и ещё другими способами. Жуткие легенды о пирожках с зубами и пальцами живы до сих пор.

Вдруг Младший услышал какие-то слова. Рифмованные. Его ухо такое всегда выделяло.

«Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет…» — тихо напевал, не обращая внимания на ор и шум, длиннорукий бармен, помощник Абрамыча по кличке Студент, протирая стаканы, кружки и тарелки. И если в других местах половина посуды была со щербатыми краями, то здесь всё было подобрано одно к одному.

Тому, кто, поколотив посуду, отказывался платить, крепко доставалось от вышибалы. А если кто выглядел ненадёжным или бухим, напитки им подавали в пластмассовых или алюминиевых кружках.

Нет, это не фольклор. Это Блок.

По телевизору опять шёл футбол. Канувшие в Лету — даже если их миновала атомная смерть — гонители мяча в белых шортах и рубашках с номерами вновь вели свой снаряд к воротам. Жёлто-зелёные и красно-белые трибуны ревели, комментатор захлёбывался эмоциями: «Опасный момент, пас… удар поворотом! (да, именно так Саше слышалось, хоть он знал, что «по воротам»). Го-о-о-ол!» − кричали призраки.

Ему смотреть на это было скучно, и он не понимал, в чём тут фишка. Он ел. И пил. Как будто нарочно хотел опьянеть и лопнуть, но не получалось ни то, ни другое. Пища и алкоголь друг друга будто нейтрализовали.

В какой-то момент парень почувствовал, что наполненный желудок давит на не менее полный мочевой пузырь, отчего последнему некомфортно.

— Щас вернусь, − сказал он и поднялся из-за стола. — Надо погоны пришить.

— Найди какую-нибудь шмару, она пришьёт, — крикнул кто-то вслед и заржал. — И недорого возьмёт. Ха-ха-ха-ха!

На самом деле Молчуну надо было навестить белую комнату. Хотя ничего белого из сантехники тут не было несколько десятилетий.

В голове ясно, мозги чисты как стёклышко. Но ноги подкашивались.

— Смотри, не провались там, Молчун, — хохотнул Чёрный, осушающий очередную кружку с шапкой пены. — Тут как-то на Наличной в толчке пол провалился… ик! Там жил жирдяй-барыга, так он аж три перекрытия пробил вместе с толчком. Жив остался. Спружинил, ха-ха. Ик!

— Не дождётесь, блин.

И почему они так перемигиваются?

— Иди, Саня, наверх. Тут внизу, кажись, засорилось, − сказал ему Бык, попавшийся навстречу.

Проверять, так это или нет, Молчун не стал. На самом деле на первом этаже санузлы были постоянно заняты, учитывая количество выпивающих мужиков.

Второй этаж был приватной зоной, и вход туда закрывался на ключ. Поэтому надо было подняться на третий по пыльной грязноватой лестнице. Этаж этот последние лет пять не использовался, и всё тут заросло грязью и паутиной.

С трудом он добрался до заветной двери.

А вот и туалет… Сантехника в ржавых потёках, половина окна заколочено фанеркой, через него дует с улицы. Посвежело.

Нет, его не тошнило. Только какое-то бурление в желудке, кислый привкус во рту и муть в голове.

Вдруг вырвало, стоило ему наклониться над унитазом. Видимо, надо было больше закусывать. Или меньше? Жирного он перебрал, рыбы, курицы с подливкой, а не водки с пивом, вот в чём дело. Как бы ещё печень не взбунтовалась. Такими темпами годам к тридцати пяти он сам будет как Богодул. Желчным. Или как Пузырь − жирным. И ведь никакого удовольствия он от этого застолья не получает. Может, и они все тоже только притворяются? Да нет, ряхи счастливые. Лыбятся. Им в кайф опускаться до уровня животных, снимают стресс. А ему — нет. Почему-то он неспособен на эту трансформацию.

Закончил дела и вышел из кабинки. Мутноватое зеркало на стене поведало всю правду о нём, ничего не утаило.

«Какого чёрта я делаю со своей жизнью? Пью с уродами, хотя противно. Служу кровососам, хотя ненавижу. Омар Хайям вроде бы говорил об этом что-то важное…»

Скоро день рождения. Самое время подвести, блин, итоги жизни своей непростой.

Дед говорил, что раньше в эти годы он бы считался молодым парнем. По теперешним временам Молчун − давно уже зрелый мужик. Но лицу не хватает матёрости,мордатости. Телосложение лёгкое, но он уже хотя бы не такой тонкий, как был. Не волк, конечно, но хорёк или камышовый кот. Взгляд жёсткий, складка на лбу — и то жёсткая.

Жизнь потрепала его, и совсем не ласково − по щеке, а зубами за загривок, как волк ягнёнка. Но он вырвался и убежал, оставив ей клок шерсти в пасти, а себе на память шрамы, снаружи и внутри.

А ведь когда-то он ждал от жизни другого. Мир казался полным чудес и тайн. Хороших, захватывающих тайн, а не страшных секретов. Как же он ошибался!..

Грязный притон… даже в те часы по утрам, когда всё прибрано. Грязный город, не снаружи, так внутри. А есть ли чистые?

На лице почудилась лёгкая небритость. Уже щетина лезет, хотя с утра скоблился тщательно. Ещё пару лет назад это надо было делать раз в три дня, а сейчас уже каждый божий день. Это называется — возмужал.

Кстати, ему случалось бриться и охотничьим ножом.

Он знал человека, который на спор брился топором. Но тот плохо закончил свой жизненный путь. Хотя и не из-за этой привычки.

Весной здесь, под окном, нёс свои воды безымянный ручей. Раньше его не было, сточную канаву прокопали уже после Войны, для отведения весенних (или вешних?) вод, чтобы не было наводнения. Прорыли прямо через бывшие газоны, а по тротуарам положили кое-как ржавые трубы. Временами этот ручей, в который попадали и канализационные стоки, становился довольно зловонным. То тут, то там через него были переброшены деревянные мостки. Иногда проплывало что-то похожее на фекалии (смешное слово, звучит как имя святого блаженного пророка — преподобный отец Фекалий). Стекал он прямо в канал.

В конце весны ручей мельчал. На Острове имелось несколько десятков таких же самопальных водоотводных канав, и все они вели в Неву, Большую или Малую, или в протекавшую по острову речку Смоленку.

Западная сторона здания, где располагался ресторан, была далеко не такой чистой, как восточная, которая выходила на фасад Небоскрёба. Там всё убирали до блеска и красили.

А здесь этой весной из-под снега оттаял кошачий скелет. Его было хорошо видно из окон. Дворника, чтобы убрать жалкие останки, не нашлось, а проходящим через парк было или лень, или противно. Только отпнули подальше от тропинки. Так и лежал этот скаливший зубы голого черепа и щетинившийся рёбрами бывший кот. Он умер еще осенью, до того, как лёг снег.

Делать то, что ты не обязан, особенно чужую грязную работу (в данном случае — вечно пьяного одноглазого дворника по кличке Кутузов, который был на содержании Михайлова и наводил порядок вокруг важных мест с десятком таких же забулдыг), — западло. Не человеческий труп — и ладно. Нормальным считалось постоянно ощетиниваться и отбиваться от попыток навязать тебе дополнительные обязанности. «Нормальные» подростки сидели там же на пустыре, в спортивных костюмах и криво сидящих кепках, на корточках, с пивасом или самогоном и лузгали семечки, щерясь уже выбитыми зубами. Красномордые от выпитого и постоянного нахождения на солнце.

Младший, который часто срезал там дорогу, уже собирался взять лопатку и предать останки земле, но его опередили. Не зарыли, а растащили по косточкам, оставив только нижнюю челюсть. Видимо, собаки или крысы. Смысл рыть могилу, чтобы похоронить одну кость? Смешно. Тут люди-то на материке лежат без погребения, не то, что коты…

В городе было довольно много грызунов и чуть меньше охотившихся на них кошек. А вот собак было мало — они почти сразу попадали на разделочные доски. Если мусор и отходы рыбного производства будут дальше накапливаться, то у грызунов случится демографический взрыв, и Михайлову придётся отправить на субботник не только узбеков и работяг, но и людей Туза. Тогда и вонючий парк в порядок приведут. Только неизвестно, когда это случится.

«Ты искал цивилизацию? Вот она. Вместе с канализацией».

Когда-то он думал, что это тот город из сна, где башни стоят у воды. В котором они были с дедом и собакой-лайкой. Но нет. Тут деду бы не понравилось.

В книжке у деда были такие слова, которые Младший сначала не запомнил, а теперь они всплыли в его памяти. Мол, умные люди говорили, что вопрос цивилизации — это не вопрос морали. Это вопрос энергии. А ещё гигиены.

У Острова был худо-бедно работающий водопровод и система отведения стоков, хотя они постоянно требовали ремонта, и санитарное состояние обитаемой зоны оставляло желать лучшего. Нигде Младший не видел так много людей на крохотном пятачке и так много заселённых многоэтажных зданий. Но все коммуникации… даже его ума хватало, чтобы понимать: они в ужасном состоянии.

Энергия была. Электрическая. Почти во всех жилых домах. Правда, неделю назад электричество жителям отключили на целый день, и даже на опорном пункте гвардии лампы горели вполнакала. Видимо, были какие-то проблемы с сетями. Вряд ли на плавучей станции.

Но перебои с электричеством случались редко. Его хватало с избытком. Отсюда и море света на острове, которое видно издалека. Которое манит как магнит и злит чужаков.

Атомный ледокол «Князь Владимир» пришвартован у Северной пристани. Эта плавучая АЭС, стоящая у самого берега, её реактор, один из двух (второй, как говорили, не функционировал), давали энергию Острову. Ею магнаты пользовались совместно.

«Смогут ли они её починить, случись что? Сколько у неё осталось ресурса и горючего? И где потом брать электричество? Ветряки? Солнечные панели? Дизель? Пар?» — такой разговор Младший случайно подслушал, когда в бар заглянули двое механиков михайловской Коммунальной службы или просто Коммуналки. У Кауфмана была такая же служба. Свои половины города они обслуживали независимо. А электростанцией занимались совместно.

Именно после этого Саша задумался. А визит к Мозгу и случайно увиденное на мониторе только подтвердили его догадку. Вряд ли он один об этом узнал. Скорее, все надеялись, что как-то рассосётся.

Младший подходил довольно близко к кораблю. Будто бы рыбу ловил с набережной. Но его любопытство чуть не закончилось плохо — пристань стерёг патруль городской стражи с собаками. И пришлось долго объяснять, что он не шпион, а просто прогуливается между сменами. Больше Саша в лазутчика не играл.

С этими мыслями в голове Молчун подошёл к умывальнику. Он помыл руки и вдруг вспомнил, что надо пришить эти чёртовы лычки к камуфляжной летней куртке. Проклятье. Лампочка еле светит, надо подойти к окошку в коридоре. Он видел там забытую кем-то табуретку, а катушка ниток с иглой была у него припасена …

Но до окна не дошёл. Охнул. Возле лестницы, совсем рядом с ним, стояла женщина. Саша узнал её, несмотря на полутьму. А ведь даже не слышал, как она поднималась.

— Карина? Ты, блин, не подкрадывайся! У меня же оружие есть.

— О... Я знаю… И не только оно. Мне тебе кое-что сказать надо.

Официантка подмигнула ему и, сильно покачивая бёдрами, отвела обратно в комнату с рукомойниками. Он даже не смог возразить. На ней было платье с оборками и глубоким вырезом, довольно короткое. Обычная форма для здешних работниц.

— Вижу, у тебя сегодня важный день? Ой, что за нитка, давай уберу…

Она повернулась так и эдак, давая осмотреть себя со всех сторон. Наклонилась, будто действительно убрать невидимую нитку (Саша даже подумал, что уронил свою, с иголкой). Вдруг прижалась и начала тереться о него. Без предисловий. Будто кошка. Издавая почти такие же стоны.

Он немного удивился. Но понял, к чему она клонит.

«Аттестат зрелости», — вспомнил Молчун глумливое перешёптывание и перемигивание «котов». — Пусть, мол, отметит «лычки». Парню жениться скоро, тогда уже не погуляет. Черти, блин.

Бретельки лифчика начали соскальзывать с плеч. Так, что большая белая грудь больше чем наполовину оголилась, и можно было, протянув руки, просто взять её в ладони.

А ведь в зале никому не разрешала себя трогать. Сразу звала вышибалу. Хотя все знали, что за деньги разрешит, и не только потрогать. Бесплатно и при всех — нельзя. А в комнатах на втором этаже и когда заплатил по таксе — можно всё.

Вот и в его случае, похоже, о бесплатности речи не шло. Видимо, «уплочено».

Он почувствовал руку у себя на ремне.

— Убери, — потребовал Младший. Его смутил её напор. Даже попытался отодвинуться.

— Тебе жалко, что ли? Я же вижу, что ты хочешь. Чувствую, — хихикая, она начала елозить рукой вверх-вниз, ритмично. — Ты что, не мужик? Гомик? Или больной? А вдруг тебя завтра грохнут? Бери от жизни всё, пока живой.

— Типун тебе… — он отвел её руку, застегнул ремень и поправил пряжку. — Конечно, хочу. Я нормальный мужик. Но есть слово «нельзя». И такая фигня, как долг. И вообще… я не дурак, знаю я вас… Ты же завтра всё ей расскажешь? Просто чтоб поглумиться… И накроется мой брак медной трубой.

Карина только рассмеялась в ответ. Но руку убрала подальше. Брезгливо усмехнулась.

— Да что ты за мужик? Настоящий должен быть всегда готов. И плевать на долг. А тебя удерживает никакая не любовь. Страх. Ты трус.

— Любви не существует, — чётко произнёс он.

— Точно, — в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Иначе мы не докатились бы до этого.

Она выше, постарше и чуть полнее Анжелы, личико было бы хорошеньким, если бы не тонна макияжа. В городе производили простенькую косметику. А ещё некоторые на свой страх и риск «реанимировали», отмачивали засохшие довоенные средства для макияжа. Но даже за этой намалёванной маской она была милой, хотя и потасканной, потрёпанной жизнью.

— Может, я и трус. А ты пессимистка, — вырвалось у него, хоть Саша и понимал, что глупо сейчас метать бисер. — С каких это щей меня грохнут?

— Писи… что? Не знаю такого слова. Но болтают, что… всех людей Михайлова зароют до первого снега. Как озимые. Так все говорят. Бригадир не шутит.

— Кирпич? Кирпича твоего скоро повесят. Будет он как дорожный знак. На столбе.

— Глупый. Ну, кто может повесить Кирпича? У бригадира целая армия. А повесят одного Кирпича — сразу новый появится. И упадёт на голову кому надо.

Вот это да. Вот это новости. Может, она и дура. Может, и выдумывает. Надо сказать корешам. Но если он перескажет этот разговор, её изобьют и отдадут Электрику. А там сначала будут бить током, потом пытать паяльником, потом уже почти бесчувственное тело по кругу пустят. Там любой заговорит, даже если ничего не знает. Ну а то, что останется, вздёрнут на фонаре. Видимо, у неё был какой-то зуб на власти города и наёмников… что неудивительно. Нет, он никому не скажет. Это не его проблемы. Мало ли, где она слухов набралась. Старьёвщики в баре постоянно треплются.

— Ну, так что? Может, передумаешь, — она опять приоткрыла грудь.

— Нет. Последнее слово.

— Хамло. Разве можно отказывать женщине?

— Можно. Тебе одиноко и холодно? — с издёвкой спросил он. — Иди, рядом с печкой посиди.

— Свинья. Да не башляли они мне. Жмоты. Просто попросили по-хорошему. Я думала, ты нормальный мужик, а ты… интеллигент вшивый. Да, мне холодно в этой дыре, которую городом зовут. Культурная, ёпрст, столица.

— Вшивый? Да нету вроде, вывел давно. В мыслях не было тебя оскорблять. На, погрейся, — он снял куртку и накинул ей на плечи. — Если холодно.

— Дурак! — она сбросила куртку на пол. Младший тут же подобрал её и снова надел.

— Ты не первая говоришь, что я дурак. Ну, всё, я пошёл. Можешь сказать этим охламонам, если что, что всё прошло в лучшем виде. А вот Анжеле не пытайся свистеть. Она женским чутьём сразу поймёт, что ты гонишь, и ничего у нас не было.

— Придурок.

— Я не ребёнок. Знаю, когда женщина хочет, а когда нет. И от той, которая не хочет, мне ничего не надо, даже если б я свободным был.

— Осёл. И чего я хочу? — сказала Карина уже мягче, бровь её приподнялась с вопросом. Теперь, когда на неё падал свет из окна, макияж казался особенно неестественным, трупным, вампирским. Даже он не мог замаскировать мешки под глазами. И всё равно она была симпатичной, а не отталкивающей.

— Глядя на твоё лицо… вижу, что ты хочешь выспаться. Работаешь без выходных, обслуживаешь всякую шваль… обычно с подносом. А теперь тебя ещё попросили сделать одолжение мне. Так вот, не надо.

— Смотрите-ка, святой Исусик. Нет… ты точно не мужчина, — губы её сложились так, будто она хотела плюнуть, — Да как ты вообще сюда попал? Ты ангел, что ли? А мы тут люди простые. И живём в говне. Барахтаемся.

— Вы сами это выбрали.

— Да ты философ, блин. Чего мы выбрали? Какого хера мы выбрали? Это не мы такие, это жисть. Мы родились уже в этом, — она показала за полуслепое окно. — Нам обратно родиться, а? Чё скажешь, ты, хороший мальчик?

— Девочка, ты не представляешь, насколько я могу быть плохим.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Но тут же убрал. На секунду в глазах официантки мелькнул испуг. Может, рука была холодной. А может, во взгляде его прочитала, что он действительно может быть плохим, и совсем не в игривом смысле. Но, встретившись с ним глазами, Карина чуть успокоилась. Он не собирался делать ей больно. Хотя жестокое обращение явно было ей привычно.

Взгляд испуганной зверюшки исчез. Вернулось человеческое выражение — усталой женщины средних лет, неглупой и не пошлой, которое пряталось, как под красками и белилами, под слоем фальшивой похоти.

— Конечно… Вы хорошие, а мы, бабы, плохие. Только почему-то детей тянем и растим мы. Даже больных. Даже самые плохие из нас. А вы, чуть что, уходите. Порхаете бабочками. Скачете козликами. Тяжело стало — только вас и видели. «Адьос, любимая!». Вам бы бегать от одной к другой, бебиков стряпать и приключений искать. И ты такой. Даже если прикидываешься ангелочком.

— Я не знаю, какой я. Необычно это слышать...

— От шлюхи? А я не всегда такой была. Этот город пожевал меня и выплюнул.

Она говорила то же самое, что Анжела. А ведь это они о самом цивилизованном городе. Но даже в его пределах многие жили, как в аду. И то, что они не были дикарями, умели читать, имели радио, какие-никакие книги и даже газету «Ведомости» (там в разделе объявлений можно было купить не только овчарку, но и помощницу по хозяйству), — только усугубляло положение. Они понимали чуть больше, чем внешние. И от этого им было еще гаже.

— Ну ладно, достал ты меня. Расскажу, — сдалась женщина. — У меня сын больной. Ребёнок атома. И мать старая, не ходит. Ради них мне приходится этих ублюдков терпеть. И тарелки мыть шесть, а иногда семь дней в неделю. Если хочешь чем-то помочь — помоги.

Она вполне могла врать. Или приукрашивать. Но это не имело значения.

— Нет, конечно. Не помогу, — ответил Молчун. — Я же не ангел. И не Волкодав из рода Серых Псов. Но и вредить не буду. А ты за языком лучше следи. Нет, не в том смысле. Не болтай лишнего про Кирпича. А то тебя повесят. И твои без тебя пропадут раньше времени. Тут полицаи наших господ землю роют, ищут шпионов.

— Так, значит? Ну, если не поможешь, то иди на хрен. И попробуй только сказать, что я тебя не обслужила.

Совершенно не стесняясь его, она ловко поправила и застегнула поношенный бюстгальтер и, фыркнув брезгливо, ушла.

Молчун вспомнил свой первый раз с другой девушкой, точнее, женщиной на четыре года его старше, далеко отсюда, на Урале, и то лёгкое разочарование, которое испытал после. Та ведь тоже изображала развратность. В том виде, в каком представляла из книжек, из рассказов старших… про кино и компьютеры у них в деревне давно забыли. Но фальшь быстро стала очевидной даже такому неопытному в этих делах щенку, каким был недавно пришедший из пустошей молодой бродяга. До этого случая ему только однажды довелось полежать рядом с женщиной, и ничего больше. Вспомнил, как у Лены была закушена губа, и лицо её выражало: «Я буду терпеть всё, что ты сделаешь со мной, грязное животное, потому что мне надо, чтоб ты не ушёл». Как и все девушки, которых он знал, лично в нём Елена не нуждалась. Но материальные обстоятельства вносили в это коррективы. Мир был жесток, труд тяжёл, а рабочие руки — всегда нужны. Даже чуть-чуть кривые. Поэтому Данилов-младший и не оставался совсем один.

Анжела тоже была не нимфоманка. А уж про возвышенные чувства… вся её возвышенность обитала в книжках. Он быстро понял, что тоже нужен ей из прагматических соображений. А уж каких — тут даже его уровня понимания хватало. Получить какую-никакую защиту от опасного мира и ресурсы. Не было бы его — нашелся бы другой. Поэтому она терпела его и позволяла ему хоть что-то.

Младший шёл по полутёмному коридору вдоль шелушащихся стен по покрытому выбоинами полу, насвистывая, изображая безразличие. На самом деле ему, конечно, было хреново. Его потрясывало, до ломоты, до боли. Чёртовы инстинкты. Хотелось наброситься на эту дуру, как в тех немецких фильмах про водопроводчиков. Овладеть ею, как животное, чтобы у неё мышцы потом болели, будто после десятикилометровой пробежки по пересечённой местности.

Потому что в жизни нет ничего светлого и чистого, потому что всё это обман, которым его пичкали в детстве. Есть только борьба за ресурсы и власть. А ещё удовольствия тела, которые в изобилии достаются именно тем, у кого этих ресурсов больше. Самым подлым и хищным. Причём за власть борются не только в племени или в стае, но и в семье. И проигрывает тот, кто хочет быть чистым и честным, кто сильнее любит и верит. Нет добра, и нет справедливости. Есть только негодяи разного калибра и фасона. Есть лжецы и наивные дети, которые им верят.

Поэтому расслабляться нельзя никогда. И потери от короткого приятного мига с этой продажной шкурой были бы больше. Его какая-никакая семья рухнула бы. Поэтому — никаких Карин…

Именно прагматизм предотвратил куда больше греховных поступков, чем мораль.

«Я не беру на себя слишком много. Это моё кредо по жизни. Не подбираю котят или щенков. Не кормлю голодных. Не помогаю бедным и никого — из чужих, а своих у меня нет — не защищаю. Потому что знаю, что не смогу обогреть всех. Я не солнце. И потому, что меня никто не защитил и не обогрел... даром. Мой путь — нейтралитет. Я не хочу спасать мир, о чём твердил мой дед. Когда-то хотел, но понял, что это смешно. А теперь просто живу. Зато я честен с собой. И то, что меня… меня, ха-ха, многие считают хорошим человеком... это красноречиво о нашем мире говорит».

Молчун нашёл в коридоре окно с северной стороны, с закрашенным стеклом, и приоткрыл створку, повернув ручку. Механизм оказался исправным, хотя и пришлось приложить силу. В помещение ворвался свежий воздух.

Падали редкие капли дождя. Из-за густых облаков казалось, что наступила ночь. Но, конечно, до неё ещё далеко.

Он смотрел вниз, на вечернюю жизнь города.

Светящиеся гирлянды были натянуты на столбах.

Отсюда из окна хоть и не видно Залива, зато открывался отличный вид на Променад. Тут чисто, и нет мусора и отбросов. Света было столько, что ночью даже небо казалось подсвеченным. Не сравнить с теми чёрными небесами, под которыми он привык спать за Поребриком. Эта часть острова до поздней ночи сверкала, как ёлочная игрушка в тёмном лесу. Конечно, это всего лишь бледное подобие того, что он видел в фильмах про Москву, Нью-Йорк или Лондон до Войны… но — чудовищное расточительство по сравнению с деревнями, где и один генератор было не найти. Где после захода солнца царила кромешная тьма и люди сидели при коптящих керосинках, свечках или даже при лучинах.

Техники говорили, что энергию некуда девать. Мол, её не запасёшь, не сохранишь. Вот и оставалось праздновать на этом пиру. Даже не во время чумы, а после чумы.

Где-то вдалеке поднимался дым котельных, рыбоперерабатывающих заводов и ещё каких-то магнатских фабрик. Хотя Денисов говорил, что фабрики те по меркам старого мира назывались бы мануфактурами, где основные операции выполнялись вручную, почти без разделения труда. Иногда в цехах среди довоенных станков стояли сделанные уже после Войны паровые «монстры». Именно поэтому было так много дыма.

Главной отраслью все-таки была пищевая. Поэтому солёная рыба в городе была всегда и многих от неё уже тошнило. Делались и консервы. Непонятно, правда, где брали для них банки… Младший видел в продаже. Дорого. Хотя иногда можно позволить себе.

Когда он вернулся в общий зал, радио молчало. Карины не было. Ушла куда-то в глубину здания. Видимо, выпьет, раз сейчас не её смена. Обиделась. Типа, её женские чары поставили под сомнение.

Хотя ей-то что? Врёт она, что братаны ей не заплатили. Он сам видел, как они перемигивались. А отрабатывать не пришлось. Профит.

Наёмники набрались за эти десять-двадцать минут ещё сильнее, но пока не в зюзю. Иначе бы сил не хватало на членораздельные слова.

Разговаривали снова о чём-то пошлом, это можно было понять по сальному смеху.

— Да пусть она это умеет, а борщ я себе сам нах сварю! — прокричал на весь зал Богодул и стукнул кружкой о столешницу так, что подпрыгнули солонки.

Старшина был циник, матерщинник и мизантроп, и имел любимое нематерное выражение: «ублюдочная говняная свинья». Но он не просто повторял известные всем четыре русских корня. По духу он был сквернослов-виртуоз. И рифмы типа «сникерс — хуикерс», «баунти — хуяунти» были для него первой ступенью разбега.

Дальше следовали куда более заковыристые переделки. Богодул мог любое слово превратить в матерное: «Строить — хуёрить, делать — хуелать, ходить — хуедить».

Но и без мата он легко мог обгадить с ног до головы. «Что ты там прогавкала, свинособака?» — добродушно переспрашивал он, когда обращался к кому-то младше или слабее.

«Эй ты, обосравшееся, обоссавшееся быдло, звездуй сюда живо!» — подзывал официанта, разносчика или торговца на улице.

«Иди соси сосиску, пылесос недоделанный!» — прогонял настырного попрошайку.

«Избушка-избушка, повернись к лесу передом, ко мне задом. И чуток наклонись», − говорил часто без всякого сексуального контекста. Просто чтоб показать свое презрение.

Вот и теперь он явно был недоволен блюдом, которое принесла перепуганная молодая официанточка, имени которой Молчун не знал. Видимо, недавно взяли. Ох, и не повезло девчонке.

— Это что ты передо мной поставила?! — басил старшина, снова ударив кулаком по столу. Видимо, успел залиться до самых бровей. В таком состоянии он агрессивный, хотя агрессия чаще бывала словесной. В драку редко лез. Но тем, кто не мог ответить и заткнуть его, приходилось выслушивать развязный бред до конца.

— В-второе блюдо, — светловолосая пигалица явно стушевалась, не зная, чего ожидать.

— Хуюдо! Я и сам вижу, не слепой нах... Это что там? Рядом с картошкой?!

— Рыба.

— Хуиба! Да у меня хер больше, чем эта «рыба»! Там же, мля, одни кости, суко. Это гребанная килька! Я тебе что, котик? Тащи нормальную корюшку. Мы же в Питере-Хуитере. Иди, мля. Или я заставлю тебя это сожрать вместе с тарелкой. Иди, скажи повару, что я его изнасилую, если он не достанет мне нормальную рыбу. Или деньги назад потребую! Вали!

Богодул попытался хлопнуть худосочную официантку по попе, промахнулся и чуть не упал с лавки.

Никто не вступился. Все промолчали. И Молчун тоже. Повар Никанорыч, какой бы он суровый мужик ни был, перечить не будет, а достанет из запасов рыбу чуть покрупнее. И не придёт разбираться с постоянными клиентами. Зато потом — и это все знали — сорвёт зло на работниках кухни, особенно на самых младших.

Девушка забрала поднос и вышла. Через десять минут вернулась. Рыбу заменили на более крупную и мясистую. Видимо, была предназначена кому-то другому.

Богодул одобрительно крякнул и, наконец, удачно хлопнул её по тощему заду. Девушка вскрикнула.

— Всё! А теперь уёбен зи битте! Но приходи ко мне вечерком. Я тебе такую рыбу покажу…

Конец фразы потонул во всеобщем «Га-га-га-га-га!».

Мелкая девчонка, покраснев, пулей вылетела из зала.

— Привыкнет, — философски пробурчал старшина, потирая руки перед блюдом. — Все они такие по первости. А потом… не остановишь.

Кто-то тихо хихикнул и присвистнул: мол, быстро она побежала, проворная, вот бы ее... — и так далее, понеслось. От рыбы-щуки быстро остались одни кости.

Стало ещё гуще накурено. Мухи и те уже не летали. Сдохли, видимо. Пахло винными парами и чем-то горелым.

За окном слышны были хлопки и раздавались пьяные крики. Кто-то запускал фейерверк. А может, стрелял из «калаша».

«По вечерам над ресторанами…» — вспомнил Молчун.

Потом радио включилось снова, но сменило пластинку — и вместо электронных звуков и иностранных слов он услышал мелодичный гитарный перебор.

«Баллада о воине дороги» — чуть хриплым голосом объявил невидимый исполнитель.

Пустынные земли, мертвенный рассвет...

Где город стоял, там давно его нет,

— Что за отстой они крутят? — заглушил песню голос с задних рядов. Похоже, Бык, чьё прозвище подходило к внешности, хотя и было образовано от фамилии Бычков. — Где нашенские песни? Про жизнь нормальных пацанов?!

Он был рядовым, ходил в них уже давно − был разжалован из капралов за какой-то косяк, и Молчуну казалось, что он ему малость завидует. Но прямых рамсов между ними не было.

— Пусть играет, — произнёс Младший, поворачиваясь к нему, — Тебе-то чё? Про твоих пацанов уже все слыхали.

— А кто ты ваще такой, Саня? Ты других спросил, а? Нас тут много, и нам другое нравится.

Кто-то хихикнул. Назревал конфликт, а это они любили. Сами пока ничьей стороны не приняли, но у Быка была больше группа поддержки — два таких же чугунных лба с татуировками (куртки они давно сняли), которые сидели с ним, уже переглядывались.

Пустыня снаружи, пустыня внутри,

Ты выжил, так просто иди и смотри.

Один против сотен, один против всех,

В ушах твоих вечно лишь дьявола смех.

Но разборки не получилось, даже словесной.

— Ты, Бычара, не выделывайся. Он нас сегодня поит и кормит, поэтому послушаем, мужики, — сказал своё слово Режиссёр, подняв руку. Он был лейтенантом, поэтому имел больше веса. — А не понравится, выключим.

Суровой зимой тебе виделись сны,

О мести и том, как дожить до весны.

И шёл ты, надвинув на лоб капюшон.

Поскольку ты жив, то ты не побеждён.

Высокий, с лицом, похожим на морду зебры, с «арафаткой», повязанной на манер шейного платка, Родион Вениаминович по прозвищу Режиссёр часто строил из себя эстета. И иногда любил показать, что ему не чужда высокая культура. Он говорил, что его семья жила в Питере ещё до войны, и его предком, мол, был знаменитый дирижёр. Но в устах не очень грамотных «котов» это слово трансформировалось в «режиссёр». Может, потому, что лейтенант любил придумывать всякие жестокие наказания для подчинённых, особенно для новичков, представлявшие собой целые небольшие спектакли.

Туз лейтенанта за это и ценил. Конечно, не за шоу, а за способность организовать даже бестолковых бойцов на работу, что не каждый умел.

«Коты — твари ленивые, — любил говорить полковник. — Пока не пнёшь, не полетят».

Хотя и сам Туз был довольно тяжёл на подъём. Не из тех начальников, кто въедливо вмешивается в каждый аспект дела. Спрашивал за результат, а как тот будет достигнут — его мало волновало. Но вот если не сделают…

Песню дослушали в молчании, которое нарушалось недовольным бурчанием Быка и редким похихикиванием кого-то из его клевретов. К тому времени несколько куплетов уже были пропущены, но даже финал не оставил Молчуна равнодушным.

И пусть ты один, а врагов легион —

Пока ты был жив, ты не был побеждён.

Не ради добра, не ради других,

А лишь чтоб кричали, сгорая, враги.

И пусть полыхает в огне всё кругом,

Сполна им воздашь за потерянный дом.

Музыка закончилась. Младший отложил ручку. Скорописью он успел почти всё записать в блокнот, и плевать ему было на смешки и подколки.

— Мля, я щас расплачусь, — отпустил комментарий Богодул. — Как завернул, певец-ху…

— Волдырь тебе на язык. Заткни пасть, — бросил ему Режиссёр. — Песня выше всяких похвал.

Со старшим по званию не поспоришь, и Дядюшка Богодул заткнулся. Хотя другие, похоже, тоже были не разочарованы. Уж на что они грубые и тупые. Даже Бык. Хотя он имел на Младшего зуб. Но куда деваться? Всем не угодишь. Наоборот, если будешь подо всех прогибаться, ноги вытрут, как об коврик. Только сила… адекватная сила внушает уважение.

Кто-то захлопал в ладоши, кто-то поощрительно свистнул, как свистели в стрип-клубе, когда девушки оставались в нижней части бикини. Хотя смысл, скорее всего, до конца поняли не все. Разве что уяснили, как крутой чувак разобрался с плохими людьми. А за что, почему — ускользнуло от их понимания.

Радио уже начало транслировать объявления об оптовой продаже рыбы, когда Режиссёр произнёс ещё раз:

— Неплохо.

— Да. Неплохая вещица. Умеет, ублюдок певучий, — Дядюшка Богодул мог, когда надо, быть угодливым.

Изредка его по ошибке называли «Дедушкой», хотя какой он к лешему «дедушка»? От силы лет сорок пять. А что его уцелевшие волосы на голове и щетина все седые — так это дефект генов.

Старшина мог целый абзац из матюгов составить. Но когда он начинал говорить без них, звучало ещё скабрезнее. Все люди у него делились на «обоссавшееся говноедское быдло» и «зажравшихся педерастических ублюдков». Но на последних — то есть тех, кто главнее или богаче, — он рта никогда не разевал. Ругал за глаза, никогда не конкретизируя.

— Как думаете, пацаны, эта песня до войнушки придумана? — спросил кто-то из наёмников. — Или сейчас сварганили?

— Не знаю, — пожал плечами Режиссёр. — Слишком гладко для новой. Наверное, из кино. Есть один лабух, Капитаном себя называет, на пристани поёт. Так вот он её тоже знает.

Младший не стал упоминать, что уже разговаривал с этим бардом. И песня не им сочинена.

— Ну почему меня никакая сволочь не кормит за песенки-хуесенки? Я тоже могу трень-бренькать, — пробурчал Богодул. — А ещё по башке кого-нибудь угандошить гитарой, воротник из неё сделать. Да ну его к хренам. Мы тут по колено в крови ходим, ночами в патрули, морозим яйцы, нам горло перерезать могут, можем заработать радикулит, а они песенки поют.

— Ну, научись.

— А я могу.

Богодул взобрался на стул, как ребёнок, и начал петь что-то настолько похабное, что у всех завяли уши. Частушка была про то, как он всех «енотов» вертел на х…

Все ржали одобрительно, только Режиссёр хмыкнул:

— А чего так грубо? Они же типа союзники. У нас с ними мир.

— Ага. Мир, дружба, жувачка… — Богодул поморщился, слезая со стула. — Ты же знаешь, командир, они только и ждут, чтоб нам пику в бок воткнуть. Перерезал бы их всех бригадир Кирпич. Вот счастье было бы. Мы б ему золотой памятник поставили.

— А лучше пусть они друг друга завалят.

— Однозначно, — поддакнул Чёрный. — Хороший «енот» — дохлый «енот».

Младший слышал, что раньше «убитыми енотами» называли иностранные деньги. Но из собравшихся, наверное, только Режиссёр об этом знал.

Радио приглушили, потому что там пошла сплошная реклама: услуги мастеров, цены рыночных торговцев, а потом началась передача, где рассказывалось, как хорошо жителям живётся. Сан Саныч с радиоузла получал деньгу и паёк от обоих олигархов не зря, он хорошо умел промывать людям мозги. Говорили, что по учебникам занимался. Особенно Саныч напирал на то, сколько опасностей во внешнем мире, как хотят оборвыши убить всех мирных горожан, и что те живут, как у Христа за пазухой, под опекой двух самых лучших людей города и под охраной их верных слуг.

Слушать такую чушь наёмники не хотели, хотя им на самом деле жилось неплохо, лучше, чем всяким пролам.

В этом гаме Младшему было некомфортно. И он был огорчён, что снова, как и на пристани, не удалось записать песню целиком. Почему-то он вбил себе в голову, что это важно. Что это ответ на вопрос, ключ к двери, которая вела куда-то... в важное для него место. А он упустил. Была даже мысль сходить заплатить этому чертовому певцу. Главное, чтоб тот не заартачился и не заломил монет двадцать. После расходов на эту глупую вечеринку надо включить режим жёсткой экономии.

Или заявиться на радиоузел. Узнать у Сан Саныча, откуда взялась песня, скопировать текст.

Вечеринка продолжалась. В телевизоре теперь был не футбол и не бокс, а фильм про мужика-робота с автоматом. Тот убивал полицейских. Но все смотрели его вполглаза.

Вообще-то повышение Молчуна − только формальный повод. Настоящей причиной закатить гульбан было всеобщее желание нажраться и оторваться. Нажраться совсем не еды, а оторваться от ежедневных проблем и заморочек. И то, что молодой боец проставлялся, пришлось кстати.

А вот сам Сашка пил и ел без особого удовольствия, хотя и много. Но, видя, что зал начинает делать круговые движения, он попытался воздерживаться от алкоголя.

«А ты чё только жрёшь и так мало наливаешь? Не уважаешь?».

Пришлось уступить, но закусывать всё плотнее и жирнее. И пить не водку, а вино. Вроде бы тогда не должно совсем развезти. Пьянеть он не хотел. Ему ещё надо было с Анжелой важный разговор провести.

Кстати, счёт времени он потерял полностью, и, глянув на часы, охнул — ничего себе они «погудели»!

— Ну ладно, пацаны. — Режиссёр поднялся с места и направился к выходу, чуть пошатываясь. — Я ненадолго. Пошёл к даме сердца. Она тут близко. А то мне выговор объявит. Строгий. Не безобразничайте. Если не вернусь — напоминаю, чтоб послезавтра в восемь ноль-ноль были как штык.

Лейтенант ушёл, а значит, теперь можно отрываться по полной.

На завтра им предоставлен выходной за то, что подразделение отличилось в поимке лазутчиков. Расходиться никто не собирался. И последний ограничитель слетел.

— Идите-ка сюда, мон-дюк! — подозвал Богодул Студента — младшего бармена.

Того нормальным мужчиной никто не считал. Не потому, что за ним был замечен какой-то зашквар, а просто наёмники свято верили, что работать «подай-принеси» для Настоящего Мужика — западло. Студента звали Борис. Младший вспомнил, что тот когда-то ходил на курсы в Академию, пока её не закрыли. Потому и Студент. Надо бы порасспрашивать его.

А ведь Академию закрыли по личному распоряжению Михайлова. Она была организована не магнатами, а какими-то пришлыми сектантами. Не такими, как Свидетели Кришны. У этих экуменистов, как говорят, никакой мистики вообще не было. Только наука. Мол, их долг — нести знания. Саша слышал, что они не только имели свои центры в разных городах, но и даже языковые границы для них не были преградой. Но откуда вообще их вера пошла, не говорили.

Молчун сам хотел туда записаться, но постеснялся — в отряде подняли бы на смех. Да и времени было жалко. К тому же взрослых там учили платно, только детей задаром.

А старшина, похоже, крепко на Студента обозлился. Причем из-за ерунды: ему показалось, что тот на него неправильно смотрит.

Богодул достал пистолет Стечкина и положил на стол. Начал протирать тряпочкой. Это у него шутки были такие.

— Иди-иди сюда, дятел, пока не впендюрил тебе.

«Халдей», как обычно звал Дядька весь обслуживающий персонал мужского пола, скованной механической походкой подошёл. Чем вызвал порцию хохота наёмников. Но его дискомфорт было легко понять — свора пьяных красномордых бритоголовых жлобов выглядела не очень дружелюбно.

Абрамыч своих холопов неплохо вышколил. Полотенце перекинуто через руку, в другой блокнот, в нагрудном кармане ручка, белый фартук, форменная кепка…. В глазах на секунду промелькнуло что-то похожее на испуг, но тут же на лицо вернулась обычная маска угодливости. Борька явно держался за эту работу. Оно и понятно: лучше уж здесь, чем чистить выгребные ямы, копать канавы или солить в рыбных сараях привозимые рыбаками дары моря.

«Мон-дюк» — это было любимое обращение Дядьки Богодула к обслуживающему персоналу. Он говорил, что это не ругательство, а означает по-французски «мой герцог». Впрочем, даже он был не настолько отморожен, чтобы обращаться так к тем, кто мог ответить. К настоящим «князьям» и «герцогам». Но официант был человеком подневольным. Причём в прямом смысле. Он был в долговой кабале у Абрамыча.

Спас бармена звонок, который вызвал его на кухню. Когда надо было носить много тяжёлых подносов, его привлекали на помощь.

Подали вяленую рыбу, ещё закусок, и сладкое — пироги с морковкой и пирожки с ревенем. И даже с импортным повидлом.

— На хрена нужна эта трава? Где свежие яблоки-фуяблоки? — ворчал Богодул. Когда он был бухой, у него случались необычные пищевые запросы. Один раз ананасов потребовал. Но даже в оранжереях Острова они не росли.

— Не сезон-с, — отвечал официант. — Могу принести мочёных.

— Да я сам на них помочусь… Хотя ладно, тащи.

Официант притащил поднос с яблоками. Наёмники начали жрать. Огрызки кидали в корзинку, иногда промахиваясь.

— Ничё, подберут.

Молчуна поднимали на смех, когда он рассказывал, что в деревнях едят почти столько же видов дикорастущих трав, сколько зайцы или коровы. Чаще не в сыром виде, конечно. Черемша, папоротник, одуванчик, крапива. Когда он говорил про супы, салаты и пирожки с этим гербарием, над ним угорали. А после его рассказа, как он лечился настойкой из дохлых пчёл, все окончательно уверились, что он дикарь.

— Эй, девка. Когда, блин, мясо принесёшь?

Наёмники начали стучать по столу. Оказывается, кто-то раскошелился и дополнительно заказал мясо в горшочках.

Просили крольчатину, томлёную с картошкой, но принесли курятину с гречкой (она называлась тут «кура с гречей»). Мясо грызунов имелось, но других, а его наёмники не хотели. Сегодня кроличьих тушек в холодильнике не было.

Кроме Прокопы и Заринска, Молчун редко где встречал большие кроличьи фермы. И только в Питере их оказалось много. Но он не хотел тратиться на такой деликатес. Кролятина дороже говядины. Капризные и прожорливые зверьки, упрямее любого барана, − очень хилые. Они опровергали популярное мнение о том, что человек слаб, а животным ничего не страшно. Любая инфекция выкашивала длинноухое стадо под ноль, не говоря уже о ястребах, лисах и голодных соседях.

— Эй, Чёрный, подай мяса своему господину, — свистнул Богодул, приподнимаясь на стуле.

— Да пошёл ты, Дядя, — беззлобно ответил ему сидевший рядом капрал. Это у них было как ритуал.

Вообще-то Чёрный — совсем не чёрный и даже не кофейный; кожа у него только чуть темнее, чем у остальных. Но то, что у него кто-то из предков был иностранцем, причём из далёких краёв — всем известный факт. Говорили, что его дед и бабка — из братского народа Венесуэлы, переехали сюда накануне всеобщего карачуна. То ли бежали из родной страны, то ли учиться собирались здесь в университете, то ли в каком-то консульстве работать. Теперь уже не выяснишь. А консульство — это что-то вроде посольства, только меньше. Раньше через них страны между собой сообщались.

«Интересно, как там сейчас, в этой ихней Венесуэле?».

Саша даже не представлял, где это, хотя над картами иногда в детстве подолгу сидел. Наверное, в Африке или в Америке. Он там вряд ли побывает.

Чёрный смугл, довольно кучеряв, нос у него чуть приплюснут. Чуркой его никто не называл, в отличие от среднеазиатских работяг, которые на Острове жили плотной кучкой — человек триста в одном дворе, похожем на колодец.

— Я сказа-а-ал… мя-я-яса!

— Да отвали ты, — не прогнулся мулат. — Ещё неизвестно, кто чей господин.

— Чего? Да ваши всегда были шестёрками у белых людей.

— Каких ещё белых? Ты жёлтый, как китаец, блин.

Богодул действительно имел цвет лица нездоровый и желтушный. Что-то у него с печенью. Иногда он загибался, кривясь от боли. Но старался, чтобы этого никто не видел. Ведь он, типа, крутой.

— Зато я от более культурных облезян произошёл. А ты — от диких-диких, ха-ха!

Александр в который раз поразился, как, встретив противодействие, Богодул не полез в бутылку, а обратил всё в шутку. Перебранка завершилась сама собой, когда принесли ещё выпивки, а заодно и минералки. Через подобные наблюдения Младший учил, мотая на ус, законы функционирования социума. Они были совсем не такие, как в книжках. Они были сложные, их было много. Но что-то основное Саша для себя выделил. И снова это подтверждало его выводы, что главное преступление — быть мягким и слабым.

Принесённое было за рамками того, что заказывал Младший на вечер.

На этот раз заказ принёс сам Абрамыч в заплатанном фартуке. На него они уже бочку катить не посмели. Он был персоной неприкосновенной. Ближайшим помощником Червонца. А тот — курой, которая золотые яйца для господ несёт.

Оказывается, дополнительные напитки заказал старшина.

— Только у нас... это... средства закончились, — Богодул демонстративно вывернул карманы и показал их пустоту. Похоже, он надеялся, что счёт повесят не на него, а на Александра, как устроителя вечера.

Но вышло по-другому.

— Ничего. Нашим защитникам за счёт заведения! — произнёс Абрамыч.

Хотя чуть заметно скривился. Поставив поднос, быстро вышел. Явно теперь на кухне сделают всё, чтобы в эту неделю сэкономить на скупых наёмниках. В котёл пойдут и собаки, и мурки, и рыба, которая только этим муркам на корм годилась.

«Боярский стол» был опустошён и выглядел как поле боя после выигранной битвы. Недоеденные закуски уже мало кого интересовали. Все налопались до отвала. На отдельных столах остались только грязные тарелки с обглоданными костями. Нет, никто не лежал в них лицом, но некоторые были к этому близки. Под столами — пустые бутылки. Молчун подсчитывал, во сколько ему обойдётся этот вечер. Всё-таки он подозревал, что его попросят доплатить. И может, не только за выпивку, но и за разгром. Несколько тарелок и кружек побиты, на полу жуткий срач. Похоже, и стул сломали.

— Да это любая умеет... Пусть она готовит нормальный борщ. Тогда женюсь, — вернулся к любимой теме Богодул, уже сильно подшофе. Слово это всегда казалось Саше смешным, как будто речь шла о мясе под таким-то соусом.

Остальные наёмники с хохотом поддакивали. И Молчун смеялся вместе с ними. А на плечах у него были красные погоны с тремя жёлтыми полосками, которые он всё-таки прикрепил.

Он пил, будто желая анестезироваться, отрешиться, а в голове по кругу вертелась одна и та же мысль.

«Как получилось, что ты превратился в одного из таких, кто разрушил твой мир? Как вышло, что ты пьёшь с отбросами? И кто ты сам?».

А ведь Захар Богданов предлагал им остаться и служить в его гвардии. Отговаривал от этой авантюры, от похода за Урал, в неизведанную страну, хотя раньше все эти территории, и Сибирь в том числе, были частями одной огромной страны.

Но нет, они выбрали путь отмщения. Конечно, Саша ничего не решал. Он был сопляк и без отца и деда — никто. Но идею эту очень горячо поддерживал и радовался, когда Пустырник сказал, что поход будет. И не он один, конечно. Все, потерявшие близких от действий Орды, — а таких было немало и в Прокопе с Киселёвкой, и в Заринске с окрестностями, — бурно приветствовали план мести.

Конечно, нашлись особо осторожные, которые говорили, что никуда идти не стоит, а лучше сидеть тихо. Но они оказались в меньшинстве. Большинство горело желанием отплатить гостям их же монетой.

Хотя в основном поход предполагался разведывательным. Ну и для того, чтобы освободить уведённых в полон. Однако в это мало кто верил. Похоже, их всех уже списали со счетов. И Младшего это бесило.

Назывался поход рейдом. Или «ответкой».

Конечно, «Сибирь», как первоначально хотели назвать отряд «Йети», не собиралась захватывать всю территорию, подконтрольную Орде. И даже её столицу и главные города. О её границах точных сведений не было, несмотря на допросы пленных (некоторые из них умерли, ничего не сказав, но у других язык развязался быстро после самых простейших «приёмов», которые они любили проделывать с другими, но на своей шкуре испытать были не готовы). Хотя ясно, что это десятки тысяч квадратных километров. То есть не меньше, чем всё, что контролировалось Заринском даже номинально в лучшие годы. При этом власть Орды, судя по всему, номинальной не была. Существовали дороги, платилась дань, шла какая-то торговля и перемещение грузов. Всё это было ясно уже после допросов и просмотра нескольких захваченных карт и документов, очень скудных и схематичных.

Планов кампании было два. Один, который поддерживал Пустырник, предполагал двигаться на запад до самого Урала, не вступать в крупные столкновения с форпостами «сахалинцев». Только захватывать «языков» вдали от поселений и при острой необходимости — припасы. Соблюдать максимальную скрытность. А у новых пленных пытаться узнать как можно больше про то, где содержатся угнанные сибиряки. Почему-то Пустырнику казалось, что их не могли увезти далеко, на Волгу. Мол, это нерационально. Его поддерживали все, чьих близких увели в рабство.

Но некоторые сомневались, что стоит идти так далеко. В основном это были те, которые лично никого из близких не потеряли. Или потеряли их убитыми, а не угнанными. Так мыслили и Красновы, братья погибшей Киры. Они говорили, что спасать уже некого или невозможно. Что надо найти любой крупный аванпост Орды и разрушить его до основания. Крепость, войсковой лагерь, центр снабжения — неважно. Главное, чтобы он имел отношение к их армии, и там была стоящая добыча. Свалиться как снег на голову. Убить всех ордынцев, чтобы никто не унёс новости. Забрать компенсацию за моральный ущерб. Но главное — уничтожить как можно больше врагов. И хотя очень соблазнительным было оставить свидетельство, что это расплата за то, что Орда сделала в Заринске и бывшем Кузбассе, но даже примитивной хитрости братьев-фермеров хватало на предложение вывести ордынцев на ложный след. «Мало ли кто напал. Может, какие-нибудь ненцы или нанайцы».

Они предлагали сделать большой крюк по пустым землям и появиться в предгорьях Урала с севера или с юга. Чтобы никто не узнал, откуда пришла смерть, и не связал внезапный набег с Сибирью. Рассылать двойки разведчиков в разные стороны, входить в нейтральные поселения, опрашивать путников. И атаковать первую же слабо укреплённую точку «сахалинцев» на пути.

Вот таким бесхитростно-глупым и по-варварски наивным был второй план, который тогда виделся Красновым вершиной тактического и стратегического мастерства. Но только с высоты их жизненного опыта, который не шёл дальше выращивания свиней или картошки.

А теперь они все мертвы, вот куда этот путь их завёл. Хотя, может, кто-то ещё жив и до сих пор расчищает дороги или валит лес во славу Уполномоченного Виктора под Саратовом или Самарой. Младший эти города-призраки постоянно путал.

Ему повезло чуть больше. Он вроде бы свободен. Хотя в душе не осталось ничего, кроме злобы и горечи. И даже возвращаться… даже если бы это было так же просто, как раньше… не к кому и незачем.

Младший вспомнил, как оказался в Питере. Как его поймали, допросили, чуть не повесили. И как он сумел сначала заслужить право на жизнь, а потом показать и свою полезность.

Вряд ли он понравился допрашивавшему его офицеру (это был Артём Петрович Тузовский или Туз, но он тогда об этом не знал) — как человек. И слава богу! Только сто древних долларов всем нравились, раз попали в крылатое выражение. Да ещё бабы. Они всем нужны, почти любая. Всем, кроме собственных мужей, как говорят старые и опытные мужики.

Он, парень-чужак, остался жив и был принят потому, что отличался от обычных оборвышей широким и разносторонним набором навыков. И не только тем, что умеет складно болтать, то есть язык у него подвешен совсем не как у обычного дикаря из местных деревень и шаек самозваных «бригадиров». Кому тут есть до этого дело? А вот то, что и мозги у него работали неплохо, и руки росли вроде бы из нужного места при работе с вычислительной техникой — всё это пригодилось. Нет, в автомобилях и другой суровой механике Младший не разбирался, но немного сёк в компутерах, чему его непонятно зачем научил дед: объяснял, как мог, внутреннее устройство, показывал распечатки про основные типы комплектующих. Даже программированию и софту немного учил (хотя сам знал это на базовом уровне), пока ещё последний компьютер в Прокопе работал.

И так получилось, что Младший попал в единственное место в этой пустыне, где нашлось применение его средним компьютерным талантам. В остальных местах эти навыки ничего не значили.

Саша немного умел паять, понимал в проводах, разъёмах, переключателях, платах и другой несложной электронной начинке. Этому он научился уже сам в свои одинокие вечера, когда был старателем под Москвой и находил много запчастей, на любой вкус. Знал, что с чем соединить в чувствительном нутре устройств. А это были редкие навыки. Но ещё до прихода в Питер ему удалось запустить несколько антикварных электронных игрушек вроде «Тетриса».

Поэтому после того как Мозг немного его поднатаскал (он крепко выпивал и ему был очень нужен помощник), парень стал сам обслуживать два отрядных компьютера. Обычно с ними случалась ерунда — или надо было почистить вентилятор, или где-то отошёл или окислился контакт… а то и закапризничала операционная система… Виндоус-«семёрка» вряд ли предполагал, что доживёт до такой даты — до 2075 года. Если же происходило что-то серьёзное, чаще всего помогало только менять комплектующие. В Небоскрёбе был большой склад ай-ти деталей, из которого Мозг выдавал ему под роспись нужное «железо». Половина этого или даже две трети не работало никак, хотя хранилось в герметичных упаковках и ни разу не вставлялось в компьютер. Просто время неумолимо. Иногда приходилось искать нужное самому на материке. Часто проблемой была несовместимость. Но гораздо чаще — несовместимая с жизнью глупость человека-пользователя. Компьютеры создавались не для таких варваров, которые могли пролить в системный блок кружку пива и подумать, что это ни на что не повлияет. Поэтому полковник Туз как-то раз личным приказом запретил всем, кроме специального персонала, приближаться к умным машинам.

А вот более сложную технику вроде двух металлоискателей и хитрой системы видеонаблюдения, которая стояла в нескольких местах на наружных постах и в Небоскрёбе, — ему не доверяли. Этим занимался только дядя Лёня, старший техник Михайлова, он же Мозг. Кстати, свой ноут «Самсунг» Туз никому не доверял, даже Мозгу. Если с портативным компом что-нибудь случалось, полковник садился в свой «Хаммер» и вёз его куда-то. Причём никто не мог сказать куда, хотя остров не так уж велик. Ездил командир ночью, и никто ещё не смог проследить его маршрут.

У этой секретности была причина, которую Младший знал, а кроме него — от силы один-два человека. Но его это не касалось, и впутываться в разборки он не собирался. Слишком опасно. Лучше держаться подальше от сильных мира сего и их игр.

Но Тузу, каким бы жадным и параноидально осторожным он ни был, требовался писарь и техник. Поскольку отряд исполнял и таможенные функции, и розыскные — работы было много. Исключительно этой работой Младший занимался только первый месяц. В патрули и рейды почти не ходил, а сидел в «офисе». Зато и получал меньше, чем те, кто мок под дождями в пустошах.

Всё изменилось, когда в один прекрасный день Самосвал — предшественник Кирпича и самозваный воевода родом то ли из Великого Устюга, то ли из Новгорода Великого (названия, которые раньше Сашке только в исторических книгах встречались) — подступил, как говорили раньше, к воротам Острова Питера.

И, перевезя бойцов на лодках, без всяких церемоний чуть не взял город с чёрного хода.

В первые же минуты «бойцовые коты» потеряли человек тридцать убитыми. Поребрик оказался совсем не преградой, оборвыши высадились на острове, и наёмникам пришлось, отступив с набережных, с трудом оборонять деловую зону в центре, а также Небоскрёб и Дворец плечом к плечу с «енотами». Пришлось и всех «тыловых крыс» поставить в строй. Именно тогда техник и айтишник был мигом произведён в бойцы и получил автомат. Атаку отбили, бригадир получил своё. К сожалению, повесить Самосвала удалось только мёртвого. Он погиб от пули, но вроде бы собственной − вышиб себе мозги из «стечкина», когда его, ползущего со свинцом в брюхе, настигали «коты».

Труп подвесили на ростральной колонне и не снимали. Чайки расклевали его раньше, чем добралось разложение.

Младший в том бою неплохо себя показал. Отличился, можно сказать. Одиночного героизма не проявил и сам не рвался в вылазку, но был в самой гуще событий. А куда деваться, если враг подошёл чуть ли не к его рабочему месту? Лично застрелил минимум троих оборвышей, штурмовавших лестницу в опорном пункте. Не считая тех, по которым стрелял из окон и с крыши. Там не ясно было, от чьей пули упал очередной тёмный силуэт, и сколько врагов удалось поразить, стреляя по укрытиям. Ответные пули не раз попадали в стену рядом с ним, но страшно было только в самом начале. Оборвыши кидали самодельные зажигательные гранаты в окна, а в ответ им наёмники кинули несколько «нормальных», осколочных. Вспыхнул пожар, Младший надышался дыма, кто-то получил ожоги. С трудом они вырвались из здания, да ещё успели спасти бесценные компьютеры и вынести всё из оружейки.

Но осаждавшие опорный пункт и казармы дикари только в одном этом месте потеряли человек пятьдесят. Трупы потом убирали рабы, и порядок в разгромленном здании наводили они же.

А у Молчуна началась совсем другая жизнь. Уже в который раз.

И хотя Сашка по-прежнему привлекался для заполнения формуляров типа «Журнала выдачи оружия» (был у них в отряде такой) — теперь он стал полноценным солдатом отряда «Бойцовые Коты».

Это было его первое стабильное место работы. Даже с записью в документе, который ему тут же в Питере и выдал чиновник из городской ратуши. Реестр был общий на обе половины островка, но мэрия ничего не решала, кроме ведения этого реестра. Там его имя значилось как Александр Подгорный.

За последние несколько лет он сменил много профессий, имя тоже менял не впервые. Был старателем, потрошил мёртвые города и искал, что из лежащих там ценностей ещё может послужить живым. Был скупщиком вещей у старателей и их перепродавцом. Розничным. До оптовика не дорос. Разорился после того, как «кинули» на бабки. Иметь дело с поставщиками для него оказалось слишком сложно. Труднее, чем лазить с мешком по развалинам самому.

Дальше, потеряв своё дело, он стал коробейником-мешочником на службе у купца. Это в Сибири и на Урале можно неделю ехать и ни одной живой души не найти. А здесь, в «русской Европе», плотность обитания людей была выше. Но проще и нарваться на неприятности.

Он развозил по деревням Саратовской и Самарской областей, а потом Тульской и Тверской дефицитные лампочки, швейные иглы, разный мелкий инструмент, полезные расходники — шурупы, гвозди, спички, спирт, сухое горючее, соль и многое другое.

Язык, видно, был подвешен всё же так себе, поэтому торговал он хоть и не в убыток, но без особой прибыли. Хватало лишь на мзду местным начальникам, буграм и паханам, да самому на еду. Купцу, который держал сеть лабазов в десяти сёлах, плохие результаты не нравились — и вскоре он отправил Сашку восвояси, обозвав «самым отстойным продажником по итогам месяца». Мол, он не верит в успех и демотивирует остальных коробейников своей кислой рожей. Ещё и вычел из оплаты какую-то «пеню».

На это парень сам его послал куда подальше. Чуть не подрались. Это сейчас Молчун того, кто его бы так оскорбил и у кого не было за спиной «шкафов»-телохранителей, как у Баратынского, просто уложил бы в землю. А тогда молодой ещё был, зелёный. Надо было хотя бы телегу и партию товара утащить.

Пытался Саша и просто ездить с телегой между деревнями, выменивать то да сё. Чаще всего вещи, которые нужны для ремонта. Но это несло в себе дополнительные риски. Несколько раз его обворовывали. Пару раз лихие люди его грабили, избив до полусмерти, и оставляли подыхать, думая, что он если не труп, то уже не жилец. Но он каждый раз поднимался, отлёживался и возвращался к жизни, заработав лишь новые шрамы. Купца-бизнесмена, короля гирек и безмена — из него не получилось.

Месяц был батраком, практически рабом у крестьянина рядом с Тверью, который держал его на гнилой картошке и воде, жить пустил только в свой хлев, а за сломанную лопату побил так, как мало кто бьёт даже собаку. Батрачить у него оказалось почти так же тяжело, как находиться в лагере на расчистке шоссе у «сахалинцев».

Потом Сашка отплатил тому крестьянину, спалив все надворные постройки, даже туалет. Дом не тронул — детей пожалел. Так уж почему-то получалось, что огонь часто следовал за ним по пятам, иногда он сам был причиной пожара.

Были и нормальные фермеры-селяне, у которых он обитал. Такие вкалывали наравне с работниками. Но и с себя, и с других требовали много, а Младший любил поспать хотя бы до десяти часов. Привычка из бродячей жизни, когда кроме голода и холода тебя никто не гоняет. Дочь одного фермера, тоже Лена (но уже не на Урале, а в Подмосковье), вроде как оказывала ему знаки внимания, но он не сошёлся характером с её мамой, которая говорила, что такого лодыря ещё поискать. Пришлось уехать. Что поделать, он считал лень привилегией умных людей, которые хотят оптимизировать трату сил и приложить свои таланты к чему-то, что двигает цивилизацию вперёд. В том, чем ему хотелось заниматься, он бездельником не был. Мог и про сон забыть, когда путевые заметки писал. Давно уже после первого еженедельника понадобились несколько новых. Но была ли от этого польза?

Вспоминая период с начала похода отряда «Йети» и до нынешних времён, Младший думал, что ему десятки раз несказанно везло. Полагалось быть убитым в первом бою. Или в последнем. Ещё он мог умереть на допросах. Или повеситься в одиночной камере, куда его засунули, ещё не зная, что он настоящий враг и диверсант. Или быть зарезанным сокамерниками в общей. Которые не идейные враги СЧП, а простые бандиты. Или забитым до смерти надсмотрщиками-«воспитателями», такими же бандитами. Или умереть от того, чего Александр обычно избегал, — непосильного труда.

Или уже после бегства с великой стройки к югу от Старой Столицы, Калачёвки, — скончаться от ран и истощения и оставить свои кости в корявом послевоенном лесу.

Но через полгода после первой попытки он снова попытался зайти на территорию Орды. И только тогда до него с опозданием дошло, что всё бесполезно. Что Виктор теперь живёт далеко на юге, в Краснодаре или на Кубани. Там его престол. Что его охрана работает как часы. Что на людях тот показывается редко. И ходят слухи, что не всегда в мундире и плаще на трибуне стоит сам Уполномоченный, а не двойник. И что в одиночку никогда не сделать того, что не сумел отряд в сотню с лишним человек. А никто не поможет.

Тогда он плюнул и зарыл топор войны. Повернул на север, а потом на запад. И вышел к людям уже как бродяга, а не как мститель. Стал жить-бомжевать и добра наживать, ха. Постепенно добравшись аж до Подмосковья. Там, где об Орде хоть и слышали, но ей не подчинялись. А чаще и вовсе не слышали. Там он начал просто жить.

Хотя, может, какой-то «хитрый план» и был в его голове, ещё более наивный, чем стратегические построения Пустырника и братьев Красновых. Типа такого: окрепнуть, набраться сил и всё равно попытаться навалять ордынцам, убить Виктора и освободить деда и сестру. Теперь, по прошествии лет, ему было даже смешно об этом вспоминать.

Потому что время шло, а он так и не чувствовал себя окрепшим. Наоборот, казался себе измотанным, как загнанная лошадь. Хотя вроде был теперь не рабом и не пленником. От жизни собачьей начало портиться здоровье, выпало несколько зубов, слава богу, что не передних. Несколько раз он сильно простужался, дважды ломал кости, а уж сколько раз травился — не вспомнить. Жизнь одиночки была не сахар. Самого сахара он тогда не видел.

Одно время Саша даже пытался стать охотником. Но это у него получалось неважнецки. Повадки зверья худо-бедно изучил, но не везло. Стрелял он хоть и довольно метко, но с реакцией было слабовато. Живность оказывалась проворнее, чем он и его пули. Не хватало добычи, чтобы ноги не протянуть даже в сезон. По уткам и белкам промахивался. Добывал только собак. В зайца попасть обычно не мог, тот ускакивал, зараза, будто дразнясь. Лишь больных ушастых подстреливал, избавлял от мук. Ловил рыбу. Мало, хватило бы только собаку мелкую или кошку прокормить. А чтобы запас создать, насолить — об этом и речи не было.

Здесь, «в Европе», с добычей было паршивее, чем в Сибири. Ещё хуже только в мёртвых землях Урала возле Челябинска.

В Кузбассе водились кабарга, рысь, волк, заяц, косуля, соболь, норка. Это если книжкам верить. А по сути, тоже не очень разгуляешься.

Потому что в Кузбассе леса не ахти какие, но если не лениться и пройти дальше на восток, к Красноярску и Иркутску, или на юг, в Горный Алтай, то начинались настоящие таёжные просторы… хоть дед и говорил, что их площадь уменьшилась в десять раз, и от настоящей тайги остались только жалкие островки. Но даже эти островки поражали воображение. И могли прокормить не одну тысячу охотников. Нормальных охотников.

Тут же лесов почти не было… и живности, в общем, тоже. Видимо, экология даже за полвека не восстановилась.

А может, он родился не под той звездой. Или уж очень у него были кривые руки.

Ни в чём особых успехов не добился. Хотя, может, он хотел от жизни слишком многого? Хотел движения вперёд. Но по нынешнему времени успехом считалась уже возможность следующий день увидеть. А Александр хотел положительного итога расходов и доходов.

Его успехом было только поддержание жизни в теле. А ведь когда-то у него была другая цель. Но он её давно отринул и высмеял, заставил себя забыть.

Так было до тех пор, пока Саша не набрёл на это место. Северную Пальмиру. Хоть и без пальм. О нём он услышал от коллег в Подмосковье — бродячих торговцев. О том, что где-то на Северо-Западе есть «канализация», он услышал ещё возле Ростова. Они имели в виду — «цивилизация», и Саша их правильно понял. Он отправился туда, вдоль автотрасс и железных дорог. Если хоть что-то могло помочь ему победить Орду, думал он и снова воспрял духом, — то это цивилизация. Город-государство, где есть порядок и своя армия.

Наивный. Это место чем-то сродни царству Виктора. И никому не было никакого дела до того, что творилось в двух тысячах километров к югу или к востоку.

И настолько это стало ему очевидно, что Сашка ничего не рассказывал ни об Орде, ни о сибирских городах Прокопе и Заринске. Не сказал, зачем пришёл (уж слишком глупо это было), а просто остался жить, пытаясь встроиться в эту систему и найти в ней уголок.

***

Таким было долгое путешествие Александра в страну памяти. Оказалось, что он уснул прямо за столом. Андрюха не разбудил его, потому что сам валялся лицом на столе. Остальные тоже уже дошли до кондиции, им было плевать. Пара человек дрыхли на диванчиках. Кто-то утащился домой, а кто-то всегда в таких случаях оставался тут, в комнатах на втором этаже. Для них у Червонца был особый «пьяный» тариф. Скидка для тех, кто набухался в его заведении и решил снять койку.

Но самые стойкие ещё сидели за столами.

Официанты никого не выпроваживали.

Внезапно сквозь приглушённый звук телевизора Младший услышал сильный хлопок и повернулся.

В берете с гербом и в чёрной форме с шевронами, на которых был изображен кот, похожий на рысь, стоял у дверей их лейтенант. Родион Решетилов. Или просто Режиссёр.

Это он только что хлопнул в ладоши. Громко, но, похоже, не до всех дошло.

— Взвод, подъём!

Вот теперь уже открыли глаза даже те, кто были «в дрова». Потому что поняли: раз командир пришёл за ними в такой час, то собирается сказать важное. Что-то случилось. Иначе бы он не нарушил отдых, который сам Туз им дал. Да и сам остался бы у своей женщины. На Сашиной памяти такое случалось во второй раз. И прошлый раз был более чем серьёзным.

Даже спящие пробудились. Через три секунды в зале установилась полная тишина, и можно было услышать, как жужжит и бьётся о стекло сонная, будто пьяная муха.

— Пацаны! У меня для вас плохие новости, — начал Режиссёр совсем тихо. Но его все слышали. — Полчаса назад «еноты» сообщили, что возле Песочного наша колонна попала в засаду. А знаете, почему я узнал это от них? Потому что никто из наших не выбрался. Трупы «еноты», чтоб им, не забрали. Наверху решили всерьёз наказать оборвышей. Поэтому трезвейте. Завтра в дальний рейд. Понадобится каждый.

Иногда Младшему казалось, что их полковник Туз чем-то похож на дядю Женю, Пустырника. Рано облысевший, «шеф» брил голову. Он был кряжистый, с крупнымичертами грубого лица.

Но имелись коренные отличия. Внутри. Если Пустырник, хоть и был когда-то одиночкой, горел и в итоге сгорел для других, то командир «Бойцовых Котов» Туз жил для себя.

Он был скупой. Скупой не только на эмоции, но и на помощь и сочувствие. Снега зимой и песка в пустыне не допросишься. На всё один ответ: «Это не мои проблемы».

При этом, хоть он и считался честным… по сравнению с другими элитариями города, — но чуть-чуть изменить правила игры в свою пользу всегда был готов. А вот с ним мухлевать и юлить не разрешалось. Не прощал.

С подчинённых он спрашивал строго. И каждый из офицеров обязан был быть на связи. Поэтому экстренным сообщением он выдернул лейтенанта прямо из постели, где Режиссёр находился то ли с женой, то ли с любовницей.

Понятно, что Родион Вениаминович был зол, и транслировал это настроение на своих бойцов.

Через пять минут все вышли из бара. Было прохладно, и гвардейцы быстро трезвели. Налетал ветерок. Кому не хватит просто прогулки — на опорном пункте имелись какие-то медикаменты, чтобы быстрее прочистились мозги.

По одному, по двое и по трое выходили наёмники, на ходу надевая чёрные куртки. Кто-то вышел в одних носках, и теперь обувался, пошатываясь. Улица рядом с задней дверью была пуста. Каких-то мелких хануриков, которые караулили припозднившегося лоха, чтобы ограбить, как ветром сдуло при виде опасной и злой компании.

Первый шок прошёл, они без стеснения костерили и Туза, и оборвышей, и погибших камрадов, и сволочей-«енотов», которые явно тоже виноваты, и бесполезную городскую стражу… Разве что лейтенанта не упоминали, потому что он был здесь.

— Ну, приказ есть приказ. А ты, Саня, — панибратски положил Режиссёр руку ему на плечо, — отрабатывай погоны. Ты теперь не подай-принеси, а полноценный солдат.

«Тоже мне, отец родной, — подумал Молчун. — Я и так им давно стал. И без твоей помощи».

Туз любил иногда говорить: «Мы одна семья, пацаны».

Что ж, с этим не поспоришь. Бывают и такие семьи. Где младших унижают, поколачивают и держат в чёрном теле. Да ещё и обворовывают. Где брат готов на брата настучать или сделать пакость. Но со стороны кажется, что они друзья и даже, бывает, вместе противостоят ещё более жестокому миру. Он слышал о таких семьях. Вот только его была не такая, поэтому Саше было вдвойне противно узнавать про доносы, про любимчиков и, наоборот, травлю или «тёмную» кому-то, что чаще всего настигало не расхлябанных, а наоборот, чересчур принципиальных. Теперь-то он уже обтесался, выработал язык для общения с окружающими.

— Завещание писать, командир? — спросил Богодул, повисший на плечах Чёрного и Пузыря. Они вес пьянчуги с трудом, но удерживали.

— А тебе есть, что завещать? — хмыкнул Режиссёр. — Ты же голодранец, Дядя.

Все знали, что Дядька Богодул — лентяй, раздолбай и пьяница, но даже Туз, судя по всему, терпел его не только как штатного шута, но и за способность быть полезным в самых неожиданных ситуациях. Когда он был не пьян и не с похмелья, голова у него работала. Опыт Богодул накопил огромный, хотя и специфический. Да и бойцом был стойким и жёстким — даже те, кто его ненавидели, признавали, что трусости за ним не водится. И дурости под огнём и в походе.

— Кстати. Спать будете в казарме. Туз сказал — никаких исключений. Женаты вы, неженаты — меня не колышет. Перед смертью не натрахаетесь. Кто сбежит, будет считаться дезертиром. Эту ночь вы проведёте в кругу товарищей. И к себе никого не приведёте.

Тут уже начался настоящий недовольный ропот, в котором можно было вычленить раздражённые и недовольные слова.

— После окончания получите двойные боевые. И премиальные.

Гул немного поутих.

— У кого есть вопросы — задавайте их контрразведке. Товарищу Электрику. Кстати, он скоро будет здесь. И есть серьёзные опасения, что среди нас Rattus Rattus. То есть крыса.

С контрразведкой Михайлова шутки плохи. Поэтому, чертыхаясь, плюясь и матерясь, выписывая восьмёрки на асфальте, они потащились за лейтенантом. Кого-то вырвало прямо на тротуар. Кто-то отошёл в подворотню, чтобы помочиться.

«Анжеле надо было весточку написать, — подумал Младший. − Ведь позвонить не получится».

Радио было не единственным способом связи в Питере. На Острове была телефонная станция на тысячу номеров, из которых использовалось несколько сотен. В опорном пункте «Бойцовых Котов» имелся телефон. Но у отца Анжелы, а она, скорее всего, сейчас у него, телефона временно нет. На прошлой неделе крысы перегрызли провод.

«Можно, конечно, вернуться в бар. Но могут подумать, что я хочу свалить. Да и с кем передать? Если записка попадёт к её сучке-подруге, та может какую-нибудь пакость сделать».

И Абрамыча на месте нет. Как нарочно. Молчун видел, как полчаса назад тот ушёл. Надо утром найти какого-нибудь мальчишку, из тех, которые постоянно шляются возле казарм. Только придётся пару монет заплатить и сказать, что Анжела заплатит ещё столько же».

А то она подумает, что с ним что-то случилось. Но расстроится ли?

Для них обоих союз носил оттенок вынужденности, компромисса и договорённости. И уж точно какого-то запредельного чувства, которое описывают в книжках и фильмах, там нет. Да, ему хотелось быть с ней. А ей хотелось его на том уровне, на каком женщине может кого-то хотеться. Иногда. Но и он, и она легко нашли бы друг другу замену и никогда не дорожили друг другом как чем-то уникальным во Вселенной. И мысли о будущем обычно не шли дальше нескольких дней или недель. Но разве не все так живут?

В этот момент впереди зажёгся свет фар, прорезая туманную пелену.

— А вот и за нами, — констатировал Режиссёр. Как всегда, он со своим пейджером знал всё заранее.

Остановившееся у поребрика транспортное средство Молчун видел множество раз и даже несколько раз поездил в нём.

Это был здоровенный бывший бронеавтобус бывшей полиции. А теперь он использовался для доставки сил Отряда «БК» в пределах Острова. За город на нём не ездили — недостаточно проходимый. Дверь распахнулась. Они поднялись в салон.

За баранкой, отделённый от них перегородкой, возможно, пуленепробиваемой, сидел сам Электрик. В пиджаке, седые волосы аккуратно подстрижены, будто только что из парикмахерской. Рядом боец из его службы, с автоматом.

Главный безопасник повернулся к ним и улыбнулся улыбкой лодочника Харона.

− Ну что, друзья, прокатимся? Да вы не бойтесь. А то вдруг дождь, намокнете.