Без проблем и проволочек Молчун прошел через КПП. И «еноты», и «коты» его пропустили, потому что у них было более важное занятие — они проверяли тележки купчишек, которые перемещались из западной половины в восточную и наоборот.

Видимо, несмотря на поборы, продавать некоторые товары им было выгоднее у соседей. А поборы были. Хоть магнаты и заключили чисто пацанский «Конкордат о свободной торговле», это не мешало их пехоте брать с мелких торговцев, которые катили свои тележки собственноручно, мелкую деньгу. А вот крупных, имевших по пять-десять телег с запряжёнными в них носильщиками, пропускали невозбранно.

Он вернулся на восточную половину. Та её часть, которая примыкала к разделителю, ещё была полупустынна. Кроме иногда проезжающих тележек, никого тут не было. Раз проехал один большой караван из десяти телег, сделанных из старых автоприцепов. Его тащили не люди, а мелкие лошадки. Этот был из внешнего мира и шёл к постоялому двору. Понятно, владели караваном островитяне. Они скупали всё, что было нужно, и перепродавали с барышом. На возах чего только не было — и туши каких-то животных, и живые куры в клетках. Пара обнаглевших собак с лаем бежала следом. В другое время Младшему было бы любопытно, но сейчас он спешил. Он успел увидеть только, как один из возниц подцепил ближайшую собаку крюком на палке. Взмах топором, короткий визг! И ещё одной тушкой под брезентом стало больше.

Полоумный безногий попрошайка по кличке Самовар на своей низенькой платформе с колёсиками вынырнул из переулка. Он не заметил сталкера и проехал мимо, пытаясь догнать караван, на головной телеге которого сидел толстый купец, показавшийся Саше смутно знакомым. Это был Фрол Еремеич или просто Фрол (за глаза его иногда звали и Кролом), один из богатых жителей западной половины. Владел половиной рынка, того самого, на Декабристов. Самовар отталкивался руками от фонарей и бормотал под нос какую-то дичь про кровь, кишки и мозги. Он был безобиден, но демоны в голове у него жили серьёзные. И гибель городу он предрекал уже, как говорят, лет пять. Поэтому никто его не боялся, и все только плевались, но иногда кидали монетку, чтобы не проклинал. Тут, на Острове, демонов и так хватало, и не только в каменных фигурах сфинксов они жили. Но, видимо, Крол был не в настроении, или псих его сильно достал, суясь под колёса, потому что поднял руку и указал своим на шизика. И тотчас с крытых брезентом возов спрыгнули двое стражей в камуфляже и начали мордовать слабоумного калеку палками. Не до смерти, а чисто чтобы проучить и чтоб больше никого концом света не пугал. От каждого Самовар получил штук по десять колотушек и укатил обратно в свой переулок с разбитой мордой, дико воя и почему-то хохоча.

Младший даже бровью не повёл. Тут такое чуть ли не каждый день можно увидеть. И даже похуже.

Следующей встреченной машиной был «паровик», переделанный из популярного грузовика, в кузове которого стояли то ли бидоны с мёдом, то ли кеги с пивом. Выкрашенный в чёрный цвет, исторгающий дым, он проехал мимо, сигналя клаксоном, чтобы зазевавшиеся убирались с дороги. Поскольку машин было мало, проезжая часть вовсю использовалась пешеходами.

Вот на пути Саши оказалась местная достопримечательность — трамвай. За много лет два магната не смогли или не сподобились убрать и отбуксировать эту штуку в сторону, хотя она сужала проспект. Может, им казалось, что смотрится она изящно. Трамвай был на момент Войны самым новым, импортным. И поэтому остался тут как памятник, а ещё как бесплатный общественный туалет. Под трамваем как раз было несколько канализационных люков.

«Как я вскочил на его подножку, было загадкою для меня. В воздухе огненную дорожку он оставлял и при свете дня…» — вспомнилась ему строчка.

Но незачем вскакивать. Трамваи, конечно, больше не ходили. Ни на Острове, ни на материке. Как и в Прокопе. Застыли навсегда, а куски оборванных проводов, которые ещё болтались на столбах, давно забыли, что такое ток.

Михайлов и Кауфман дальше проекта запустить трамваи или хотя бы дрезины по их рельсам не пошли. Им и так хорошо. В общем-то, они были те ещё лентяи во всём, что касалось благоустройства. Улицы даже не прибраны окончательно после Войны и Большого наводнения. Не убраны все машины, а просто сдвинуты так, чтобы не мешали проезду. Всё сложное и не сулящее немедленной выгоды хозяева предоставляли делать жителям. А для себя оставляли то, что приносило барыш здесь и сейчас.

На Острове автомобилей, которые хоть как-то могли ездить, было немного.

Не больше шести сотен, и от силы половина сейчас на ходу. Но даже из этих трёхсот с лишним большая часть редко покидают гаражи — бензин дорог. Почти все они принадлежат элите. Магнатским приближённым типа Баратынского и Электрика, богатеньким буратинам вроде коллекционера дяди Яши, Крола или владельца «Оружейки» Бруевича да командирам наёмников типа Туза. Ещё ездили редкие и ценные специалисты типа Мозга или Конопатого — до его опалы. Ну и некоторые простые бойцы и даже старатели имели тачку… если были готовы в трубу вылететь, покупая горючку и детали, лишь бы пыль в глаза пускать. Изредка.

Сами магнаты за руль не садились… Их возили с эскортами.

А на континенте на машинах могли ездить только бригадиры и их адъютанты. Да, даже у оборвышей были тачки. Раздолбанные в хлам, но тачки. Чаще с бронёй, как попало приклёпанной, иногда с пулемётами на турели.

Хотя говорят, что раньше машина имелась у каждого мужика, а кто был без машины, считался лузером и лохом. Но это было давно.

Сейчас большинство населения Острова ходило пешком. Автобусов не было, а выкрашенные в жёлтое такси, которых было пять штук, плебеев не возили. Возили они только плейбоев, которые, урвав где-нибудь лёгкие деньги и надев единственный хороший костюм, отправлялись с ветерком в казино, одно из двух на выбор. Им были рады и у Михайлова в «Новом русском», где на крыше стояло широкоплечее трехметровое чучело в том самом каноничном пиджаке и с растопыренными пальцами, и у Кауфмана в игорном доме с диковинным названием «Ланфрен-ланфра», где вместо братка был мушкетёр в шляпе, а внутри всё было обставлено с шиком, как в музее. Но, оставив там все свои деньги, они сразу переставали быть плейбоями... потому что вместе с деньгами исчезал и успех у разодетых и размалёванных красавиц Острова, специфического типа женщин, которых не было больше нигде. И они снова становились плебеями. Да ещё и, проиграв последние штаны, должны магнатам часто оставались.

Впрочем, в «катализаторы», где делались ставки на гонки тараканов или бои петухов, или в «однорукие бандиты» играли и пролы-пролетарии на свою получку. В этих культурных заведениях до утра не гасли огни.

Младший всего раз был в казино. В «Новом Русском», хотя у Михайлова он тогда ещё не служил. Он не верил в удачу, и к рулетке или тем более карточным столам, где кучковались блатные типы в золотых цепурах, навороченных чёрных очках, с бритыми головами, в пиджаках или кожанках, даже подходить боялся. Тогда фортуна ему улыбнулась, хоть и слегка: с помощью «однорукого» выиграл пригоршню мелких монет, на которые купил в булочной багет с сыром и булочек с глазурью и корицей, которые назывались красивым словом «синнабон». И ещё осталось медяков, чтобы купить у молочника коктейль. После выигрыша он ушёл сразу же, не желая искушать судьбу.

Анжелу он тогда не знал, поэтому слопал всё сам, сев на лавку. И даже бросил голубю крошки. Хотя эти «крысы с крыльями» побаивались людей. Ведь те их ловили и ели.

В общем-то, удача в казино была для него сродни броску монетки — после этого он, недавний бродяга, пошёл и завербовался к Михайлову. Тот всегда набирал «быков». И хотя новенький выглядел для «быка» немного худощавым, всё же смотрелся достаточно жилистым. Его взяли.

Город на Неве. Город северных ветров и каналов. На четверть лежащий под водой. Мрачный, но одновременно чертовски красивый. Даже в своём посмертии он был красивее того, что осталось от Москвы. Правда, ей и досталось серьёзнее, но Младший видел только её окраины. А в центр даже не решился сунуться. Хотя такие отморозки находились. И вроде бы даже выживали. Но его любопытство не было настолько сильным.

Анжела употребляла слово «нуарный» для определения питерской атмосферы. Вроде бы это слово означало «ночной». Но даже когда над городом стояла местная почти белая ночь, он выглядел хмурым и задумчивым. Поэтому слово «угрюмый» было бы более точным.

Сегодня Младший собирался навестить в том числе и коллекционера Якова.

Кое-какие вещички для продажи скопились в его подвальной «ячейке», которую он арендовал в подвале у азербайджанца Бахтияра. Это была то ли бывшая подземная стоянка, то ли даже убежище, где пряталось население, когда по городу жахнули ракетами... почему-то промахнулись и только взбаламутили море. Но и этого хватило.

Теперь здесь всё поделено кирпичными перегородками на множество клетушек, вдоль которых тянется узкий коридор.

Это стоило денег, но зато имелась хоть какая-то гарантия, что вещи не украдут. Хозяин подвала был человеком крутым. Это как банк, только не для денег, а для барахла. Обычно «ячейками» пользовались купцы. Но сталкеры тоже без этого не обходились. На Острове можно было найти бесхозный подвал, чердак или сарай, но держать там что-то ценное было безумием. Уж слишком много тут алкашей, наркош и прочих опустившихся людей, готовых рыскать в поисках добычи.

Вот туда он сейчас и наведается. Заодно заберёт шкуры.

Каждая клетушка в подвале открывалась отдельным ключом. Вахтёр на входе был в наличии, и с утра даже не пьяный. Младший кивнул пожилому мужику в фуражке, который мог помнить и старый мир. Он не знал, как его зовут. Да и не интересно ему это было.

Прежде всего, шкуры. Они уже воняли, хоть Саша их и выскоблил. Вообще, зря он их сюда положил, могут и морду набить за запах. Хорошо, что сейчас он их унесёт.

Решено. Потом зайти к сапожнику. Продать ему шкуры и попытаться отдать в ремонт ботинки. Ашот Ашотович наверняка не спит.

Малый проспект был главной торговой улицей Острова. На михайловской половине здесь имелось десятка три магазинчиков, лавок и мастерских. Столько Младший ни в одном городе не видел. А на кауфмановской половине их было ещё больше, и цены могли быть на что-то повыгоднее. Но Младший знал, что туда ему теперь лучше не соваться. Уже не потому, что отцы-командиры будут ворчать, а потому что Электрик может поджарить в подвале. Вот так приходится рисковать из-за сильных мира сего.

Большинство лавочников жили прямо рядом со своими магазинами. Иногда на втором этаже, а иногда даже в соседних комнатах.

Вот и сейчас парень направился не в обувную лавку, с главного входа (слишком рано, наверное, ещё закрыто), а зашёл со двора, где было жилище владельца. Хозяин разрешал это ему как постоянному клиенту. «В любое время заходи, брат». Может, это была всего лишь витиеватая восточная вежливость, но Младший собирался воспринять её буквально (дел было много запланировано) и нажал на кнопку электрического звонка.

Ему открыла жена сапожника в платке, скрывавшем волосы. Провела сразу в мастерскую, через небольшую прихожую и коридор, из которого двери вели в жилые комнаты. В одной вместо двери висели занавески, похожие на кисею. За ними было что-то вроде гостиной, где стоял большой шкаф, а на противоположной стене висел ковёр, узорчатый, какие попадались иногда в старых квартирах. Но те стали тряпками-гнилушками, а этот − аккуратный, будто только что соткали. Хотя почему нет? Восточные люди такое умеют. В углу висели иконы — видимо, ещё времен Советского Союза. В русского бога верят, значит, не в басурманского. И хорошо живут. Огромная квартира, явно с печкой, никакой не буржуйкой, или даже отопительным котлом. С окнами, выходящими на огороженный и чистый зелёный двор, где никто не гадит даже в глухие ночные часы, потому что у хозяина есть не только ружья, но и особый договор о защите с Михайловым.

Саша слышал, что раньше при царе в таких больших квартирах были коммуналки, видимо, людям нравилось жить совместно. Странные. Но теперь их или бросили, или, как эту, занимали одной большой семьёй.

Даже телевизор в той гостиной стоял. Старинный, салфеткой накрытый. Ну. Их многие держат для красоты. Понятно, они ничего не показывают. Иногда на экран приклеивают картинку. Мода такая.

А вот радио бубнит в другой комнатушке, и там вполголоса вещает один из сладкоголосых магнатских дикторов. О том, что ещё безопаснее стала жизнь и ещё выгодней торговля.

Но ему прямо. Вот и мастерская. Женщина исчезла, как призрак, оставив их заниматься мужскими делами.

Черноволосый пожилой мужик с седеющими висками и аккуратными усами, в камуфляжных штанах и тельняшке, сидел на табурете перед верстаком и, держа гвозди в зубах, молоточком выстукивал по подошве чёрной мужской туфли. Видимо, набойку менял.

Ашот Ашотович Гаспарян − уважаемый в районе человек. Несмотря на южную внешность, говорил он по-питерски чисто — лучше, чем Саша.

— Ну, проходи, брат, чего стоишь? — сначала что-то промычав, а потом, догадавшись вытащить изо рта гвозди, произнёс обувщик. — Сюда. В ногах правды нет.

И подвинул другую табуретку, явно самодельную.

«А в чём она есть, правда?». Младший не собирался ломать голову, надо ли отказаться от приглашения, а просто сел.

— Здрасьте, Ашот Ашотыч. Я вам шкуры принёс, — Младший положил на верстак большой тюк, перевязанный проволокой.

— Куда кладёшь? На пол клади, вот сюда, на металл. У меня верстак для чистого.

На полу был прибит большой цинковый лист, на него Младший и положил то, что когда-то бегало по Питеру и кусалось. А вот лая от бродячих собак почти не услышишь. Они сразу нападают, не предупреждая. Но чаще убегают.

— Опять, поди, попортил, — ворчал армянин, как всегда, разворачивая тюк. — Откуда у тебя руки растут? Ну, кто так шкуры снимает, да?

— Я вроде аккуратненько.

— Брехня. Не умеешь, — вердикт был окончательный. — Хорошо, что это паршивая помоечная собака, а не ценная норка или чернобурка. Хороший мастер и с человека снимет. А ты и со слона бы не смог.

— А с человека кожа на что сгодится?

— На ремешок для часов. Ладно, эти шутки — грех перед богом. Чур меня и прости меня, грешного, Иисусе. Плохие люди шили из людей перчатки и абажуры. Но господь дал нашим предкам силы с них за всё спросить. Ты знаешь, как это было?

— Я книжки читал, дядя Ашот. Про все войны знаю.

— Ладно, не тяни, умник. Я знаю, зачем ты пришёл. Всё-таки хочешь починить те ботинки, о которых говорил, мальчик?

Младший уже давно отчаялся найти закономерность, когда тот звал его «другом», когда «братом» и когда «мальчиком». Хотя какой он к лешему «мальчик»?

— Ага.

Снял рюкзак и расстегнул застёжки. Раньше на нём была «молния», но её давно заклинило, и Саша заменил её — с помощью Анжелы — на более надёжные пуговицы и завязки. Внутри было много всего, но для сапожника предназначалось только одно.

Затёртый до бесцветности пакет.

Сапожнику понадобилось пять секунд, чтобы оценить состояние обуви.

— Интересно. Э… да тут не только нитки сгнили и каблуки отваливаются. Тут подошва совсем протёрлась. Проще выкинуть твои боты. Сколько раз ты их уже чинил?

— Много. Не помню. Но там были криворукие сапожники, а вы лучший на всём Северо-Западе, как говорят.

— Ты давай не льсти мне, парень, — брови Ашотыча сошлись над переносицей, став почти монобровью. — Я рахат-лукум не люблю. Ладно, бог с тобой. Сделаю. По обычной таксе.

Приоткрылась дверь, и в комнату заглянула одна из его дочерей — чёрное платье почти до пола, платок на голове. Русские женщины ходили чаще в чём-то брючно-джинсовом и без платков, а в платках или хиджабах на голове — только мусульманки. Но эти, хоть и христиане, жили по строгим правилам. И вымуштрованы дочки были так, что не каждый хороший слуга так дрессирован. Явно и мужей папа им подыщет, так что можно не заглядываться. Фигурки-то ничего, а что волосы закрыты, то и воображения хватит. Но тут другая нация, вряд ли чужаку что-то обломится.

Хозяин знаком велел ей подождать, девушка сразу ретировалась, как тень.

Восток − дело тонкое. Тут, в Питере, кого только не было. И все жили и женились в своем кругу, старались не смешиваться. Даже если из народности осталось всего человек сто. Были люди из Средней Азии. Были из разных стран Кавказа. Все они периодически грызлись друг с другом, реже — с местными. Но в целом противостояние с оборвышами было многократно острее, чем все мелкие «тёрки» на Острове, которые были даже для вялотекущей холодной войны магнатов лишь щепоткой приправы… и вкус без неё не особо менялся.

— Без обуви никуда. Ноги сотрёшь, промочишь — заболеешь и копыта отбросишь. Обувь чинить… это талант, брат. А одежду подшить сумеет любая баба. Хотя и мужик должен уметь. А вот ты не умеешь. Мужик вообще всё должен. На нём мир держится. Эх… — обувщик произнёс пару слов на своем языке. Видимо, про то, куда катится мир.

Младший кивнул. Хотя уже подбешивало, что любой, кто старше, считает своим долгом поучить его жизни. Видимо, это их суперспособность. Перестанет ли она на него действовать, когда ему самому стукнет сорок? Или перейдёт к нему?

Он ещё не знал, доживет ли.

— Вот на таких мужчинах, — Ашот Ашотович указал на портрет на стене крохотной мастерской, который висел рядом с несколькими маленькими иконками, видимо, покровительствовавшими труду: на картине был усатый мужчина в мундире, с густой посеребренной шевелюрой и бравой выправкой. На груди усача висели незнакомые медали. Выглядел он важно и величаво. Пальцы сжимали трубку.

Можно было подумать, что это предок Ашотыча, проскальзывало что-то общее, но Младший был в курсе, кто это.

— Знаешь, как его звали?

— Знаю. Иосиф Виссарионович. Правитель был. После Ленина.

— Э… ты его даже не сравнивай с этим… — ещё несколько слов по-армянски. — Это глыба. Прожил бы подольше… не было бы катаклизмы. Не рыпнулись бы на нас. Всех шавок держал в узде. Эх… Запомни всего два слова, парень. Новый родится. А может, уже. Пока были ложные, но придёт настоящий. Всех соберёт, кто разбросан. И к новому величию поведёт. Всё, иди. Через два часа заберёшь свои лапти. Как для себя сделаю, да.

— Ясно. Спасибо.

Слов прозвучало больше, чем два. Впрочем, Младший пропустил их мимо ушей, потому что давно стал равнодушен к тому, что выходило за горизонт его жизни. Всё это казалось ему ненужным фольклором. И важнее старых легенд и новых пророчеств ему было то, что с него взяли стандартную цену. Надбавки за срочность не потребовал, и на том спасибо. Ботинки Саша решил чинить до последнего. Ещё один ремонт они должны выдержать. Особенно в руках такого опытного мастера, как Ашотыч. Тут не было лести. Он действительно бог сапожного дела.

Очень давно, в первый раз выйдя из этой лавки, Младший тут же на скамейке сделал пару заметок в ежедневнике, куда записывал «путевые наблюдения»: про поселения, про опасные места с плохими людьми, и про редко встречающихся хороших.

Отдельный раздел был посвящен мастерам, лавкам и комнатам, сдаваемым внаём. Да, тут в Питере и такое было, можно было снять квартиры в обитаемых домах. Не то что в диких местах, где просто − занимай любое пустующее помещение, не обращая внимания на дыры в потолке, крыс и диких собак за окном без стёкол, но не обижайся, если ночью тебя зарежут и съедят. А в ночлежках хотя бы стёкла были. Но и крысы тоже. Зарезать могли и здесь, и всегда в съёмной халупе следовало быть начеку и держать ствол или хотя бы биту или обрезок трубы под рукой. Но всё же больше шансов было проснуться.

В квартире с хорошей железной дверью, решётками и замками было спокойнее.

Этот раздел заметок самый полезный, потому что в голове всего не удержишь. Впрочем, раньше, пока он скитался, от него не было толку. До этого Саша редко возвращался в те места, из которых ушёл. А вот в Питере всё поменялось. И ценность пометок сразу возросла. Хотя он уже забывал об этой книжке и мог её невзначай выкинуть. А тут перечитал первые страницы — и чуть не прослезился. Это было стыдно. Хорошо, что никто не видел. Но всё-таки сильно он поменялся. Да, кольнуло, но будто через толстую шкуру, куда толще, чем у убиенных собак.

После того как он получил деньги за шкуры («За ботинки потом рассчитаешься, я за несделанную работу не беру!») и попрощался с хозяином («Чего досвиданькаешь, ты ж ещё забирать придёшь?»), Младшего вывели уже через главный вход. Торговля начиналась. Две женщины покупали похожие на кавалерийские сапоги. Причудлива все-таки мода. Тут же в лавке продавалась разная кожгалантерея и простенькие наряды. Женщины этой семьи тоже без дела не сидели, а в одной из комнат стояла механических швейная машинка — он слышал, как она стучит.

Выйдя на улицу, Младший достал книжечку и сделал запись: «Новый родится» (легенда, всеобщ., ср.: Кетцалькоатль, Король Артур и т. д.)».

С этим мифом о спасителе он уже сталкивался в городках и деревнях, отделённых сотнями километров лесов, пустырей и мёртвых земель. Все его представляли по-разному, но что-то общее имелось. Все ждали спасителя. Потому что было от чего спасать.

На этом отрезке Малого проспекта жили разные мастера, не только те, у кого отоваривалось потребительскими товарами население, но и специалисты, которые могли купить или продать что-то раритетное.

Чтобы продать что-нибудь ненужное, его не обязательно покупать. Иногда его можно просто найти. Или украсть. Но последним Саша не занимался. Как и мокрухой. Его делом был честный поиск хабара, который никому, кроме старых жмуриков, не принадлежал.

Прошёл мимо двери радиотехника, которому сбывал разные электронные штуки… слишком сложные, чтобы пользоваться самому. Нормальный мужик, в первые дни неплохо помог советами. Если Младший ещё немного разбирался в компьютерном «железе», то радиодетали своим видом приводили его в ступор. А уж когда из этого на его глазах собирали работающий приёмник или усилитель — он и вовсе считал это магией. Примерно как работу автомехаников.

Миновал СТО. С незатейливым названием «Колёса» (странно, что его не путали с аптекой, где можно купить дурь). Одна из четырёх станций техобслуживания на Острове. Эта обслуживала не магнатские машины (для тех были свои гаражи), а просто богатеньких или редких гостей города. Ему же о своей «тачке» нечего и мечтать… Была там даже автомойка. Но это уж совсем для снобов и лентяев. Антиквар свою «Приору» там мыл.

А ведь, возможно, в ней стояли автодетали, которые Младший достал в ходе своих вылазок. Автомобильные запчасти Младший добывал целыми мешками. Привозил их на тачках. Обычных, с двумя колёсами. У него даже вложен в блокнот листок, где были выписаны марки и типы деталей, которые требуются механикам, а иногда и фотографии этих узлов. Приходилось носить с собой инструменты, хотя далеко не все он мог извлечь. К сожалению, браковались девяносто процентов железа, которое он выдирал из распотрошённых машин. Особенно ценились те, которые не ржавели на улицах, а хранились в целых гаражах или на закрытых или заваленных подземных стоянках.

Часто за внешне крутую деталь типа карбюратора могли ничего не заплатить. А за какую-нибудь хрень вроде свечей, лампочек или патрубков можно было неожиданно получить неплохие деньги. Хотя он был уверен, что платили ему по минимуму. Крохоборы. А ведь ещё приходилось страже башлять. Чтобы пропустили туда и впустили обратно. Хотя у Младшего был Паспорт со всадником на коне.

Не он один в городе зарабатывал таким бизнесом. Остров оказался бы лишён многих видов сырья и запчастей, если бы не выпускал своих жителей на старательские вылазки. Конечно, иногда такие путешествия заканчивались плохо. Оборвыши следили. Даже те, с кем был мир, могли стрельнуть в беззащитного одиночку-питерца. Впрочем, и их «бригадиров» — мелких — иногда можно было подкупить. Но Младший предпочитал прятаться и избегать.

Рядом с СТО стояла ночлежка, которая называлась «Караван-сарай». Гостиница находилась в одном из исторических зданий, где висела мемориальная доска, что там родился или жил какой-то знаменитый хрен. Давно мёртвый. Даже до Войны. Но теперь там была ночлежка, где останавливались бедные торговцы и караванщики. Хоть русского, хоть восточного происхождения. Более богатые басурмане, с запада, приплывавшие с моря, снимали дома у тех, кто этим зарабатывал (была такая прослойка), а совсем крутые — на магнатских подворьях.

Младший вспомнил, как сам одно время жил здесь. Из подвала постоянно лезли тараканы, а из каждой щели несло сыростью. Нет, лучше жить с кем угодно, чем поселиться в такой дыре.

Караваны сейчас прибывали редко. После обострения отношений с бригадирами торговля с Островом в основном шла по морю.

В этом же доме за следующим крыльцом находилась «Оружейка». Самый крупный частный арсенал в известном мире. Так и на вывеске было написано. На двух языках, хотя англичане и пиндосы сюда вряд ли заходили. Видимо, для крутизны.

Хорошее место и цены неплохие, вот только продавец-консультант Эдик сильно его бесил. Хозяин, толстяк по фамилии Бруевич, был уже немолод, вести дела ему стало трудно, и не так давно нанял он пришлого охотника, взявшего кубок в турнире по стрельбе, который вскоре выкупил долю в его заведении и стал компаньоном. И этот сопляк, хоть и был не старше Сашки, считал себя пупом земли и великим мастером. Только потому, что с «пушками» был на короткой ноге.

Поэтому лучше не спрашивать у него: «А вон та блестящая фигня для чего?», не путать при нем ружьё и винтовку, магазин и обойму. Нет, он, конечно, выполнил бы свой профессиональный долг. Позеленев, терпеливо объяснил бы клиенту, что и как. Лицо у него при этом становилось такое, что хотелось провалиться сквозь землю, особенно когда в заведении были другие покупатели. К тому же купчишка хорошо чувствовал, кто готов оставить тут много городских монет или бартерных ништяков. А Младший оставлял, в общем-то, немного.

Выбор в «Оружейке» неплохой, но всё очень дорого. Чтобы купить винтовку, тем, кто не служил магнатам, нужно было получить у одного из них почти не получаемое разрешение. К счастью, Сашке это не требовалось. Поэтому его доступ к оружию был ограничен только платёжеспособностью. А она у него обычно низкая. В его кошельке редко случалось много ассигнаций. Были в основном «коники» — монеты с лошадью на обороте, отчеканенные магнатами из какого-то сплава на оборудовании монетного двора. А бумажные, полученные от библиофила, все разойдутся.

Одну дорогостоящую винтовку, которую он впервые купил, а не нашёл в пустошах, потом пришлось продать дешевле, чем брал. Потому что не смог к ней привыкнуть. А ещё потому, что ухаживать за оружием Саша не любил и умел недостаточно хорошо. «Эх, низкая у тебя, парень, оружейная культура», — говорил Эдик, называвший себя «менеджером» (это слово ему нравилось больше, чем «продавец»).

«Чтоб кого-то из ружья пристрелить, — говаривал светлой памяти Пустырник, — надо его сначала пристрелять».

С этим у Сашки была проблема. Нет, пристрелять-то — это разовое мероприятие. Но надо было постоянно чистить и смазывать, протирать ветошью. А эти занятия были ему не по нутру. В общем-то, он не был ленивым, просто никогда не верил, что кому-то может быть интересно возиться с железяками.

Да, он делал это со скрипом зубов и был достаточно аккуратен по сравнению с каким-нибудь бродягой-забулдыгой, который нашёл ружье в заброшках. Но чувствовал, что родился на свет для чего-то другого. Например, ему нравилось писать свои путевые заметки. Но это как раз было никому не нужно. За это тут не заработать даже медяка. Младший часто думал, что родился не в ту эпоху. Он читал, что в прошлом были журналисты, писатели, другие деятели искусства, да даже блогеры какие-то, в конце концов. И все они кучу бабла имели, вроде бы.

В общем, крутить гаечным ключом и отверткой железяки — ещё скучнее, чем землю копать. Он был бы рад, если бы это за него делал кто-то другой. Поскольку такого человека не находилось, Младшему приходилось справляться самому, но снаряжение его всё равно не находилось в идеальном состоянии.

Постоянные клиенты «Оружейки» были те ещё стрелковые маньяки из высших чинов гвардии и купеческих фирм, которые могли торчать тут возле прилавка, стендов и стоек часами.

Особенно после поступления новой партии товара — который, конечно, не с заводов приходил, а из мастерских, где оружие восстанавливали и чинили. А ещё они могли спускать там заработанные деньжата. Конечно, несколько известных охотников и «сталкеров» туда тоже захаживали, но в основном бывали те, кто не зарабатывал стрельбой, а именно спускал на неё получку. Чего Молчун вообще понять не мог.

При магазине были тир и даже небольшая таверна «Спусковой курок», где можно было за кружкой пива обсудить вопросы калибров и баллистики. Но он туда не заходил. Пиво не любил, хотя оно было тут очень хорошим, а завсегдатаям Молчун явно казался бы безнадёжным «чайником», и все его трофеи, добытые стрельбой, вроде полудохлых собак, линялых зайцев или двух уток за всю жизнь вызвали бы у них только усмешку.

Для самого Младшего оружие было просто инструментом, и не самым главным. На свою голову он полагался больше. Но покупал патроны именно здесь, потому что сам снаряжать их умел плохо. Сюда же сбывал то, что находил, и что напоминало «пушки», а для него выглядело слишком ценным. Найдя украшенные гравировкой, изготовленные из ценных пород дерева ружья или, например, наградные или позолоченные пистолеты, — он нёс их сюда. Ему почти наверняка недоплачивали добрых три четверти от реальной цены редких «стволов». А может, и больше. Всё зависело от оценщика. Иногда Эдик мог свести с покупателем. Но за всё время Младший нашёл всего три редких ружья и пару таких же пистолетов, которые у него купили тут. Всё-таки районы материкового Питера собиратели хорошо обшарили. И соседние города тоже.

А обычную винтовку или гладкоствол в убитом состоянии у него выкупили бы за совсем смешные копейки. Иногда хотелось просто выкинуть, им всем назло. Или сказать этим экспертам, что коллиматорный прицел кое-где за пределами города дикари называют колебаторным. Чтобы этих снобов хватил инфаркт.

Следующая вывеска сообщала: «Котлы и лопатники», но продавали в лавке не котелки и не лопатки для жарки мяса, а часы и бумажники. Там же, но на втором этаже, был «Русский ломбард», и его вывеска даже сейчас мигала лампочками, привлекая внимание. Её собрали из разного старья, как Франкенштейн — своего монстра, поэтому буквы были разного размера, а некоторые уже разбиты. «Микрокредиты, всего 0,5 % в день!». Вроде мелочь проценты. А сколько в год? Не расплатишься. Особенно учитывая, что с дробями и процентами даже у выросших в городе был полный швах. Не говоря уже про внешних.

Напротив находилась булочная «Французский батон», но сейчас Саше было не до хлеба, хотя к хозяевам булочной он относился нормально. Они с Анжелой там покупали и булки, и ржаной хлеб, и тот самый французский, с хрустящей корочкой.

Это был крохотный осколок старого мира — потёртое, слегка осыпавшееся великолепие витрин и украшенного лепниной потолка, который не закрыли гипсокартоном, а просто подмазали трещины и оставили как есть. Раньше там была не булочная, а что-то иное.

Дальше в ряду шла лавка древностей «Зигзаг». Держал её человек по фамилии… а может, прозвищу Хорст. Имени его Саша так и не узнал.

Хоть и говорили все, что Остров маленький, но Младшему этот бывший район большого Питера казался очень большим. Именно потому, что здесь на ограниченной площади можно было встретить настолько разных людей и разные ситуации, будто из параллельных миров.

Хозяин лавки был лысый, носил иноземные армейские ботинки на толстой подошве, камуфляжные штаны и рубашку на подтяжках со всегда закатанными рукавами. Ему Младший иногда сбывал старинные монеты, украшения и различные редкости, типа оружия из заброшенных музеев.

Пару недель назад он принёс Хорсту «фашистский автомат». Понятно, не из земли, а из подвала музея артиллерии в Петроградском районе. В Питере военных музеев много, сувениры можно найти в любом, даже если там уже тысячи порылись. Но надо было уметь разбираться. Интуиция тогда подсказала Младшему, который целенаправленно ходил с картой по музеям и проверял их подвалы и подсобки, что это не боевое оружие, а артефакт. Он его в фильмах видел. Про фашистов и ту самую мировую войну. Которая была перед Войной. Может, и можно было добиться, чтобы он стрелял, но как раритет автомат мог иметь более высокую цену.

И тут ему пришлось выслушать десятиминутную лекцию про то, чем отличаются немецкие нацисты от итальянских фашистов. И почему важно не называть этот автомат «шмайсером». И про историю создания автомата Калашникова — до кучи. Верить этому или нет, Младший не знал. Но подыгрывать тем более не захотел.

Хорст исподтишка враждовал с сапожником Ашотовичем, называя его «хачиком» и поклонником кровавого упыря. Но вслух на улице он такие вещи не произносил, сквозь зубы кивал соседу по торговому ряду.

А ещё он изготавливал зловещие украшения из черепов.

«Эти твои артефакты − от слова фак. Эти медали, которые ты принёс, — сувенирные, чувак, — говорил ему в прошлый визит Хорст. — Их выпускали миллионами. А эти значки почётных трактористов и отличников народного образования… на хрена мне побрякушки давно рассыпавшихся в прах совков, паря? Принеси мне настоящие ордена Второй Мировой, да и то возьму не все, а только редкие. Ну и зубы золотые тоже неси. За тридцать штук заплачу хорошо, но больше не возьму.

Это была трудная задача. Когда случилась Война, золотых уже не ставили. Металлокерамику только. Только у старых скелетов на кладбищах они и остались. Вряд ли Хорст собирался перепродать золотые зубы стоматологу Якину, державшему кабинет на этой же улице. Скорее, хотел изготовить из них какую-нибудь жуткую композицию. Но Младший никогда не взялся бы за такой заказ. Есть вещи, которые даже для него были за гранью.

И про медали за Победу тоже… Мерзко это. Награды, которые кто-то получил за подвиги, пусть он и давно истлел… продавать человеку, который из зубов орнаменты делает. Пусть та война, Вторая, была и не такая масштабная, как Третья… но Сашка ещё с детства помнил, что День Победы был праздником у них в Прокопе... да и в остальной Сибирской Державе у Богданова тоже. Его отмечали, хоть детям те события казались такими же дальними, как Отечественная война 1812 года. В Заринске даже фейерверки запускали (в Прокопе у них с пиротехникой было туго, порох для ружей-то был дефицитом). Но зато ставили какие-то сценки, смотрели хронику, пока телевизоры и DVD были. Старики в основном.

С тех пор в эту лавку он старался пореже заходить. Плохой человек этот Хорст. Хотя шмайсеры только ему можно сбыть, больше их никто не берёт.

А стоматолог Якин зубы золотые действительно ставил, но говорил, что отливает их сам. Брал дантист за свои услуги очень дорого. Чёртов живоглот! Даже тут, на Острове, у многих плохие зубы, поэтому без заработка он не сидел. Мимо его двери Младший прошёл, не останавливаясь, чтобы лишний раз не вспоминать про зубную боль. Вроде пока она его не беспокоила, но это дело такое — застигнет, и что будешь делать? Порошки-то можно купить в аптеке в этом же ряду, но толку от них мало. Всё равно придется лечить. И тут непонятно, чего бояться — боли от сверления без укола или счёта за услуги. Скорее − второго. Боль можно вытерпеть. И всё равно в пустошах с этим хуже. То есть − вообще никак.

Следующей была лавка «Богемия». Там тоже продавались древности, но менее брутальные, более утончённые.

Если у Хорста на видном месте стоял пулемет MG, то в «Богемии» был дверной колокольчик, бамбуковые занавески, китайские божки, африканские маски и целая витрина с кальянами и другими восточными редкостями. В воздухе витал запах благовоний.

«Благовония — это то, что хорошо воняет», — расшифровывал термин для себя Младший.

Антиквар Пётр Аполлонович говорил, грассируя, носил длинные волосы (единственный, у кого они длиннее, чем у мажордома Баратынского), и беретку, которая почему-то ассоциировалась у Саши с Францией. На нём всегда были идеально выглаженные брюки и бархатный пиджак с нарукавниками. Чтобы не протирались рукава, как он объяснил. Всегда безукоризненно чистый воротник шёлковой рубашки и ухоженная бородка, которой антиквар уделял много внимания.

За такой вид за пределами Питера его просто убили бы и съели. А может, побрезговали бы. В Сибири тем более не поняли бы, потому что жили с таким мнением, что мужик должен быть, блин, похож на мужика. А тут ему не просто позволяли жить — он ещё и процветал. Говорят, длинноволосый не унаследовал лавку и не купил, а получил в управление, когда её «отжали» у прежнего владельца михайловские. Как бы то ни было, дела в «Богемии» шли хорошо. И сам Михайлов, уж на что брутальный, Петра Аполлоновича не обижал. Понятно — тот был курицей, которая золотые яйца им несла. И поэтому мог гнуть пальцы перед такими, как Саша. Никто его древности не покупал, кроме десятка человек из верхов. Зато он давал в долг, и проценты накручивал большие. Но к нему все равно ходили, потому что он давал на сутки и без залога. В более диком месте его бы просто зарезали ночью, а здесь приходилось расшаркиваться, потому что он платил мзду в «Фонд безопасности» Михайлова. И по первому звонку к нему сразу выехала бы группа реагирования. У него даже был телефон. И к должникам тоже выезжали.

Этому хлыщу Младший собирал экспонаты из музеев, находящихся в других районах бывшего Питера и даже за городом. Но жаден был антиквар, и даже за вещи, которые выглядели очень изыскано, мог заплатить не больше, чем десяток банок рыбных консервов. Не довоенных, ясное дело, новых, с рыбзавода. Но всё равно мало. Младший, конечно, ещё не доставлял ему настоящего Фаберже или какого-нибудь Айвазовского, но наверняка и тех буржуй оценил бы в селёдку, кильку или шпроты, разве что побольше количеством.

После таких сделок, выйдя за дверь, Младший сквозь зубы называл хозяина лавки лицом нетрадиционной ориентации.

В следующем здании в подвальчике находился ломбард, дверь которого была под стать бомбоубежищам. Оно и понятно — тут давали в долг под проценты, чуть более божеские, чем у длинноволосого, и принимали вещи в залог.

Младший прошёл мимо спокойно. Он владельцу ничего не должен, уже расплатился. А задерживать платежи было нельзя — владелец Гурам тоже ходил под главным хозяином, тем самым, с наколками на пальцах. И тот сразу прислал бы коллекторов и не посмотрел бы, что Молчун его собственный боец. Поначалу без паяльника и зубных клещей, просто для беседы. Обычно этого хватало. Долги — это святое. Более святы только карточные долги. За них вообще могли всё что угодно с человеком сделать. Таковы Понятия, по которым Остров по факту жил.

Если этих двух бизнесменов-конкурентов все считали кровососами, то дальше за ними держал точку честный трудяга. Там в киоске, который прилепился как нарост к фасаду здания (возможно, раньше он стоял в другом месте, но его подтянули тросом), где до Войны торговали газетами, теперь продавались «горячие собаки». Покупатель получал именно то, что было написано на вывеске. Гамбургеры с собачатиной в длинной булке. Иногда их продавали и в разнос по улицам.

Впрочем, ларёк ещё не открылся, окна были защищены бронированными ставнями. Оно и понятно — по ночам «пошаливали» молодые отморозки. И даже если воровать ночью там было нечего, могли просто напакостить. Хозяин тоже платил в «Фонд безопасности», но по минимуму и не хотел переходить на повышенный тариф. А значит, говорили знатоки, рано или поздно, но скорее рано, киоск сгорит. Хоть он и несгораемый. Ещё могут ночью трактором запахать. Это называлось «наезд».

Иногда Младший сдавал туда тузиков и бобиков. Мурзиков не принимали. Охота на собак не была лёгким занятием. На Острове бродячих псов не осталось, а за Поребриком охота сама по себе была опасным занятием. Ведь любой выстрел мог привлечь врагов поопаснее. Хотя и сами псы могли доставить немало проблем. Хитрющие и злющие, да ещё от их зубов можно много чего подхватить.

Дальше на свободном пятачке были видны следы от когда-то стоявших тут палаток. Еще недавно Свидетели Кришны пели здесь свои протяжные и непонятные песни, звеня бубнами и ударяя в такт по барабану. Их долго терпели. Откуда они всплыли после Войны, никто не знал, но они жили тут ещё до установления власти магнатов; похоже, с самого наводнения. Вера их была дикой смесью христианства, индуизма и какой-то ереси. В другом месте добрые люди сразу настучали бы им в бубен и прогнали прочь. Но тут терпели, потому что они никого не трогали, и даже имели небольшой бизнес, с которого платили дань, как все: занимались собирательством, принося в город корзины грибов, зелени и ягод, и продавали на рынке. Вроде они сами были веганцы и мяса не жрали. Но когда началось обострение с оборвышами, кто-то донёс магнатам, что они шпионы, — так и сгинули кришнависты в камерах, часть у Кауфмана, часть у Михайлова.

В городе были и другие храмы: две церкви веры православной, мечеть и церквушка нерусская, что-то типа для католиков или протестующих. А ещё диковинная Церковь Экуменистов. Впрочем, она, несмотря на гордое название, располагалась в небольшом доме рядом с портом. Вроде эти проповедовали, что бог един, и все веры подходят к нему с разных сторон, а у него везде — своё лицо. Младшему хотелось в ответ на это сказать какую-нибудь гадость, но он всегда молчал. Уж ему-то это «лицо» жизнь не раз показывала.

На освободившемся от сожжённых навесов кришнавистов пятачке тротуара, рядом с неработающим, как и все остальные, фонтаном, Младший заметил на скамейке знакомую фигуру.

Несмотря на ранний час, Капитан, как сам себя называл этот уличный исполнитель, которого другие звали Сигизмундыч, уже постелил коврик и приготовил «концертную площадку». На ней даже пюпитр с нотами стоял, хотя музыкант в них почти не смотрел. Мало кто умел читать эти каракули, поэтому он и дальше мог делать вид, что в них понимает.

Поверх тельняшки на Феликсе Сигизмундовиче был китель. Штаны, которые он называл галифе, были со свежими заплатками. Фуражка с отломанным козырьком дополняла образ. Музыкант сидел на лавочке и меланхолично бросал гладкие камешки в большую лужу, оставшуюся после вчерашнего дождя. Лужа ручейком стекала в канал, как настоящая река — в море. Гитара лежала рядом. Капитан был с похмелья, небрит и явно не в настроении. При виде Саши зевнул и почесал бок.

— Привет! Доброго здоровья.

— И вам.

Нормальный дядька, только пьёт слишком много. Конечно, ни на каком военном флоте он не служил. Да он на это и не претендовал. Сам говорил, что это «сценический образ».

Для того чтобы воевать на Великой Войне, он должен быть старше лет на сорок, если не больше. Это был безобидный попрошайка и пьяница, который не просто клянчил, а умел петь простые душевные песни и знал пару аккордов. Вроде бы лет двадцать назад он служил матросом на рыболовном или грузовом корабле (для Саши вообще стало откровением, что те ещё существуют), да так и остался в городе, когда его списали на берег из-за болезни или травмы. Теперь он рыбачил, сидя с удочкой прямо на пристанях, хотя с рыбой его Молчун ни разу не видел. Ещё он подрабатывал «водолазом» — искал сокровища затонувших барж и просто смытое во время наводнения в каналы. Там много чего можно было найти. Но богатства Капитану это не принесло. Видимо, он всё отдавал зеленому змию. А может, у него были душевные раны, которые обязательно надо было обрабатывать. Хотя у кого их нет?

Младший уже шёл себе дальше, когда вдруг Капитан подскочил к нему.

— Э... подожди. Человек хороший, — чуть ли не за рукав схватил он Сашку и навёл взгляд, словно перископ, — Я тебя помню. Ты же постоянно барахло приносишь купчишкам на обмен. Нет, я не в том смысле. Вещи хорошие. Но я слыхал, у тебя лычки новые будут. Ты уже капрал, да? Тогда у тебя точно будет на опохмелюгу. Я могу про город спеть. «Там для меня горит очаг... Как вечный знак каких-то истин…» Что, не хочешь? Тогда могу про войну... Мне дед рассказывал, как он американскую авианосную группу…

— Нет, спасибо. У меня у самого дед был, многое повидал.

— Ну… такого, как мой, точно не видал.

Младший был уверен, что Капитан знает только старые, тысячу раз исполненные песни на чужие для него темы: чеченскую или вовсе какую-то афганскую войну, шансон или допотопные песни-романсы. Их вроде ещё называют дореволюционными. То есть ещё времен СССР.

А в то, что кто-то мог потопить авианосец, он слабо верил. Вон они какие огромные были. Как танкеры. Хотя… подводные лодки тоже были огромными. Размером с дом. Такая могла бы и потопить.

— Вот, послушай, — и с этими словами Капитан напел ему куплет, аккомпанируя на гитаре, которая явно знавала лучшие времена. — Я сам сочинил.

Куда ты плывёшь, мичиганец, постой.

Здесь русское море, наш берег родной.

И здесь не индейцы, не негры живут…

Ты тут свой получишь последний приют.

Большая торпеда на то нам дана,

Чтоб тварей-пиндосов спровадить до дна.

Отправишься, captain, ты рыбам на корм.

Так было и будет во веки веков!

— А может, лучше «Врагу не сдаётся наш храбрый линкор!», — предложил Саша. — Так рифма лучше.

— Хе-хе, молодой человек. Ничего ты не понимаешь в поэзии. Рифма лучше, но историчность потеряна. Не было тогда линкоров. И военная доктрина другая. Подлодки были… как асимметричный ответ на вражеские авианосные группы. Ну как, понравилось? Спеть всю? Пять «питерок» давай. На лекарство для души не хватает.

— Нет, не надо, — сказал Саша, и уже собирался уходить, но Капитан прицепился, как банный лист. Не надо было вообще его обнадёживать. Можно, конечно, грубо послать, но Младшему было этого человека слегка жаль.

— Подожди. Давай тогда я другую сыграю.

И, не дожидаясь ответа, шансонье взялся за гитару и объявил: «Баллада о воине дороги», надвинул фуражку, побренькал чуток для разминки и начал петь хриплым прокуренным голосом.

Это была песня совсем другого рода. Про путь воина, потерявшего свою семью, в борьбе против целого мира. Про месть, которая стала смыслом жизни и была доведена до конца. Действительно, больше похожая на балладу в стихах:

Пустынные земли, мертвенный рассвет...

Где город стоял, там давно его нет,

Но именно здесь ты с семьёй выживал.

И в рёве моторов их всех потерял.

Музыка была так себе, обычное трень-бреньканье, которое в основном и извлекали из своих инструментов бродячие музыканты. Ему уже попадались такие. Но текст выглядел как более сложная лирика. Трудно было поверить, что кто-то из шляющихся между городами или живущих на свалках шансонье мог придумать такое.

(«Шансонье — это те, кто играют шансон, то есть русскую народную музыку», вспомнил Саша фразу из своего блокнота.)

— Откуда это? Тоже вы сочинили? — спросил заинтригованный Младший, когда музыкант замолчал после второго куплета, явно требуя положить ему в фуражку монеты. Чего Саша делать не собирался. Хотя он и собирал фольклор и записывал в каждом поселении, куда приходил, сказания, песни, легенды.

— Не-а. Врать не буду. Леший его знает, кто, — ответил бард. Видя, что ему ничего не перепадёт, он нахмурился, — Мелодия из фильма, наверно. Я знаю чувака с радиоузла. Сан Саныч его зовут. Он сам репертуар формирует, забивает песнями перерывы между рекламами и новостями от магнатов. Иногда приходят передачи. С юга. Он их записывает. А потом выдаёт в эфир. Без аккордов спеть тяжело, но я немного учился нотам, вот и составил. «Петруху» давай, и спою.

— Дорого, — так далеко любопытство Младшего не распространялось.

Хрен с ней, с этой песней. Бумажная деньга, ассигнация в десять «питерок», на которой изображен Медный Всадник, то есть царь Пётр — явно перебор. Хотя начало песни его зацепило.

— А ви какой национальности будете, молодой человек? — Капитан неприязненно прищурился, глаза недобро смотрели из-под фуражки.

— Нормальной. Но я на мели. А ещё жениться собираюсь скоро, — Младший и сам не понял, зачем поделился с первым встречным этой новостью.

Ему ещё за банкет платить в честь повышения. Часть «книжных» денег Баратынского на это пойдёт. И свадьба, похоже, будет не такая, как ему хотелось, для них двоих с Анжелой и максимум двух-трех её родных, а «как полагается», «шоб в грязь лицом не ударить». А это всё деньги.

— Вот такая монета сойдёт? — он показал шансонье «коника» — пять металлических питерских рублей. Там тоже был всадник, но другой. Император Николай. Столько же, сколько этот вымогатель просил за песню про морской бой. Похоже, он понял, что клиент заинтересовался.

— Мало, — проворчал Капитан. — Что-то у меня настроение пропало играть. Трубы горят. Сушняк. В другой раз, короче.

Хитрый, чёрт. Жадиной выставил, да еще и раскрутить на деньги хочет, как почти все в этом месте. Другой наёмник бы из певца за это душу вытряс. Младший много раз обвинял себя в излишней мягкости, но всё не мог от неё вылечиться. Он убрал в карман пятак и положил однерку ему в фуражку.

— Это просто так. Обойдусь без песни.

— Вот спасибо на добром слове. А свадьба… это дело хорошее, — произнёс Капитан явно разочаровано. — Можете меня позвать, исполню из классики. Стаса Михайлова. Нет, он не был родственником нашего.

— Подумаю. Может, и позову, — понятное дело, Молчун соврал. Делать ему больше нечего. Но он ждал, что за его монету этот клоун, который пару раз делился с ним новостями, хотя бы поделится каким-нибудь слухом. Он был тот ещё болтун.

Так и случилось.

— А дела в городе завариваются нехорошие. Видал, экуменистов прикрыли вслед за Свидетелями? Ну, это хорошо, что прикрыли. Давно надо было. Плохо, что поздно. Все они шпионы. Вера разума, блин. А ещё я тут вчера видел мальца. Какой-то мутный. Не иначе его оборвыши подослали. Щенок везде шнырял и на бумажку зарисовывал. Я позвал ваших, они его сцапали, но он успел её сожрать. Надеюсь, вытрясут из него душу. У Электрика не забалуешь.

— Чего записывал-то?

— Чего-чего! Ну ясно же. Для бригадиров ихних. Нашу линию обороны. Редуты, капониры, блиндажи, потерны, ДОТы, ДЗОТы.

Капитан любил блеснуть военными терминами, хоть морскими, хоть сухопутными.

— А у нас это разве есть?

— И плохо, что нет. Совсем мышей не ловите.

— Ну ладно, я пошёл. Удачи, отец.

Проблема была только в том, что радиоточка Сан Саныча находилась на вышке, которая стояла на территории Кауфмана. Идти туда специально, чтобы спросить, что это за песня, неохота, да и, скорее всего, ему бы не сказали, откуда появилась эта запись.

Да и хрен с ней. Меньше надо отвлекаться на воспоминания. Проще нужно жить. Вон, Михайлов без всякого такого обходится, а каким большим человеком стал.

И нечего тратить свои кровные на идиотское хобби — собирание «культуры».

«За каким чёртом я это делаю? Кому это нужно? Дед записывал Историю. А я — только идиотские басни и мутировавшие слова».

Он насобирал таких целый словарик, где были и «псаки» (собаки), и «большевик» (растение борщевик), и «беляши» (белые грибы). Некоторых слов не поняли бы в соседнем райцентре. В большинстве сёл большие жареные вареники с мясом зовутся чебуреки, как в словаре, но где-то на Волге они уже чебургены, а в одном глухом селе на Урале — даже чегевары. Во всём этом были свои закономерности, но чтобы понять их, понадобится ещё одна жизнь.

Жили и корявые слова с ложной народной этимологией типа «распиратор» и тот же «колебаторный прицел». Это было не удивительно, ведь в деревнях, да и среди бродяг (а таких непривязанных к одному месту полудиких людей появился целый слой) мало кто умел нормально писать и читать. Поэтому многое передавалось устно. И искажалось вкривь и вкось. А ещё в ходу у неграмотных были картинки. Он не раз видел на стенах в заброшках такие пиктограммы. Например, старатели оставляли: «Впереди опасность. Этот колодец отравлен. В городе волки. Я пошёл туда-то» и так далее.

А ещё Саша коллекционировал частушки, басни, песни. Новые, которые придумали после Войны. Может, чтобы передать кому-то более сведущему в вопросах фольклора? Но пока он такого не встретил.

Денисов посмотрел его записи, похлопал по плечу, сдержанно посмеялся и сказал: «Собирай дальше. Молодец. Ты как братья Гримм. Первый фольклорист и этнограф, лингвист эры П. А. Послеатомной».

Бродяга, мародёр, барыга, как в городе называли иногда не только тех, кто толкает «дурь», но и любых торговцев. Наёмник. Немного жулик. Неудавшийся мститель. Какой он, к чёрту, лингвист? Разве что… какая эпоха — такой и собиратель её сказаний.

Словно в насмешку над Сашиной биографией, попалась на пути доска объявлений на бывшей остановке автобуса, где теперь расположилась небольшая барахолка. Днём здесь не протолкнуться, но пока ещё народу было немного.

«Продаю хорошего человека!». Вот тебе и Свободный Город. Хотя, право торговать живым товаром или запродать себя — тоже своего рода свобода.

Ещё недавно невольников, говорят, наказывали на площадях, пороли, приковав к столбу. Но магнаты запретили это делать, потому что пролы ворчали и пару раз даже нападали на палачей, когда те были без сопровождения. Хоть и считали себя работники гораздо выше долговых холопов, но чем-то это зрелище им не нравилось. Может, потому что сами часто получали по хребтине. С тех пор пороли только в подвалах и в специальных комнатах в мануфактурах. Ну и в покоях владельцев тоже.

Там же, под навесом, висели объявления о приёме ставок на бои без правил и о том, что требуются каменщики, плотники и «девушки, умеющие всё». Девушкам обещалось больше, чем строителям. И почти столько же, сколько гладиаторам. Другое дело, что обещать — не значит заплатить. Вот так жилось в Свободном Городе Питере.

Бои без правил и работа строителя — это то, для чего у Саши уж точно таланта не было. Поэтому, если он, не дай бог лишится места в отряде, то скорее всего пополнит ряды чернорабочих. «Фрилансеров», как их издевательски называли. Хотя работали они не за компьютерами, в лучшем случае − с лопатой или киркой. А то и с черпаком — чистили выгребные ямы, например. Такая работа всегда нужна, вот только она отнимала здоровье. Как и труд тех, кто занимался дублением кож или засолкой рыбы в мастерских. Если ты не мастер, а подмастерье-«помогайка».

А вот продавали права на долгового закупа.

«Есть холоп. Сорок лет. Здоровый. Русский. Умеет плотничать, рыбу ловить. Непьющий. Он мне денег должен, будет должен вам». Но была приписка: «На интим не согласен. Дамам не беспокоиться!».

Это временно. Если не будет пить, отработает свой долг и станет опять свободным человеком.

Тут же было ещё несколько таких объявлений. Продавались и женщины. И речь шла не об услугах, а о полном бессрочном праве собственности. Конечно, за пределами города никто это право не смог бы обеспечить. Но кто их выпустит за ворота? Не для этого приобретают.

На плохого качества фотографиях мордашки двух из них показались ему миловидными. Это до какой жизни надо дойти, чтобы отдать себя во владение какому-нибудь старому извращуге? Хотя не все они могли пойти на это добровольно. Тут же был написан телефон перекупщика или «брокера», как тот себя величал. Возможно, женщины продавались и не за долги. Может, их во время рейдов гвардейцы захватили или сами деревенские сюда приволокли.

Довольно дёшево, кстати, продавались. Хорошая винтовка дороже. Хотя на того, кто купит, соседи будут смотреть косо. Самому даже в шутку не хотелось об этом думать. Или хотелось?.. Чтобы быть полновластным господином. Чтобы не перечила? Нет, нет, нет.

Вообще-то настоящее частное рабство, зафиксированное в документах, да на много лет, было в мире редкостью. В деревнях, где говорили по-русски, его вроде не было. Хотя и там могли поиспользовать, но не навсегда, а на сезон, задарма. Если хозяин плохой попадётся. А чтоб прям рабство… разве что на юге, ближе к Кавказу… Там, говорили путешественники, иногда людей сажают в ямы и заставляют бесплатно вкалывать. Но они могли и соврать. Вроде, ислам запрещает держать невольников.

Орда… или как там она теперь себя называет… в общем, царство Виктора, было особым случаем. Те, кого они урабатывали до упаду в трудовых лагерях, рабами не считались. И если на Кавказе несвободный труд применяли в подвальных мастерских, то на землях ордынцев — на полях и стройках.

На Острове было примерно так же. Приблудные бродяги, которых каким-то образом патрули пропустили в город через мост, сначала радовались. Но радость быстро проходила. Нормальной работы тут и для своих пролов не хватало. И эти приблудные, всё имущество которых помещалось у них в мешке, быстро влезали в долги и оказывались на самом дне, а после пополняли ряды долговых слуг — закупов. Их тоже урабатывали до смерти, а потом набирали новых. Даже кто-то высчитал, что после трёх-пяти лет ресурс у холопа заканчивается, ему пора на свалку. Иногда набирали обманом — якобы на денежную работу. А потом попробуй убеги с ошейником! Вот и всё, ты «трудоустроен».

Пока Младший шёл, город жил своей жизнью. Шли на работу пролы. Прошла четвёрка «котов» — тяжелые «берцы», автоматы за спиной, рюкзаки. Куда-то далеко пошли. Может, и за мост. Младший кивнул полузнакомым бойцам, но ему не ответили, не заметили в толпе. Народу было уже гуще.

Бойко шла и торговля.

— Сосиськи, сосиськи! — кричала торговка в платке. — Не из собачатины, а из чистой конятины! Макдональд с сыром! Гамбургер с мясом! Налетай, покупай!

Явно приезжая. Из деревень. Он научился таких опознавать. Видно, недавно лошадь сдохла на конюшнях. На них пахали землю на нескольких фермах Острова, устроенных в бывших парках. Были они хилые и мелкие. Верхом на них не поездишь.

Развлекательные заведения ещё закрыты. Вечером тут будет веселее.

Загорятся неоновые огни, засветятся вывески, вокруг Променада, как назывался самый оживлённый участок двух проспектов, соединённый двумя поперечными Линиями, зажгут самые яркие фонари, а в других местах Острова — послабее и попроще.

Из окон злачных мест будут далеко разноситься песни. «Казино, казино, казино» или навязшая в зубах «Медуза». Тут можно всё, было бы, чем платить. «Вавилон, великая блудница». Так, кажется, говорил Денисов, а ему поддакивал его частый собутыльник — поп.

Руины одного Вавилона Александр уже видел. Нет, не Москвы.

Муравейника на Волге. Но тот был просто жалок по сравнению с этим. Здесь — древняя столица, а там − просто посёлок работорговцев на реке. Которых «бог наказал», послав им ордынцев-«сахалинцев». Хотя были места и похуже, но их божья кара пока обходила...

А над всей кипящей и булькающей жизнью Острова сидели правители, недосягаемые в своих чертогах-«башнях», хотя в высотном доме жил только один.

«Да ладно! — попытался унять себя Младший. — Даже здесь большинство людей не блудят, а тяжко трудятся. И прол, и купец, и мастеровой. Упырей и прожигателей не так уж много. Остальные пашут. Кто-то звенит цепями, но чаще без цепей, привязанный ещё прочнее долговыми обязательствами. «Свободный город». Им постоянно внушают, что они живут не так тяжело, как снаружи. Но даже он, находящийся в услужении у магнатов, в этом сомневался. А пролы… которые ещё беднее… верят ли они в это?

Сашину злость остужала только одна мысль: «Так было везде и всегда, от начала времён».

Закончив ещё несколько дел, Младший взглянул на часы. Три часа прошло. Пора возвращаться к Ашоту Ашотовичу.

И действительно! Ботинки уже ждали его.

«Забирай, брат. Ещё десять тыщ километров в них пройдешь, честное пионерское».

Обувая ботинки… (или набувая?), Младший думал, насколько пророческими оказались подарки на его шестнадцатый день рождения… последний в Прокопе и в семье… который случился будто не с ним.

Мачете было с ним в его первом бою. Но в поход на Урал с отрядом «Йети» Саша его не взял, заменив более удобным ножом. И уже нож прошёл с ним путь по дорогам Бывшей России… этим довольно неприятным словосочетанием здесь называли территорию страны, чьи границы Младший представлял очень смутно. Лучше уж сказать — «Евразии». Евразия была даже больше Бывшей России, хотя и та была гигантской. Это целый континент. Весь доступный мир (никто же в своём уме не думает, что попадёт за океан). Этот нож и сейчас был с ним. Ох, и хотелось Саше применить его на горле одного человека. Но не вышло.

А ещё была записная книжка, дедушкин подарок — которая и сейчас с ним, хотя он заводил с тех пор и другие, иначе бы места подо всё не хватило.

Куда идти дальше? Или тут его путь закончится? Видимо, да. Дальше Саша в этих ботинках идти не собирался. Покинуть славный град царя Петра? С чего? Тут неплохо кормили. Месть… исчерпала себя.

Уличная активность была теперь в зените, как и солнце.

Скудно одетые, несмотря на прохладную погоду, стояли на давно поделённых местах шлюхи свободного выгула, конкурируя демпингом с теми, которые обретались в бордельных комнатах.

По недавнему распоряжению магнатов гвардейцы и стража стали гонять с улиц наркош и алкашей, чтоб «культуру соблюдать». И теперь те оседали в брошенных домах, кочуя с места на место. Один засрут — перейдут в другой подъезд.

Бомжи-попрошайки тоже просили с оглядкой на патрули. Но у их бизнеса была крыша, поэтому они чувствовали себя более вольготно. Хотя выручку себе не оставляли.

Девушек гвардейцы не гоняли, а охраняли. За плату.

Тут же таращились на девок и красномордые гопы с синими татуировками. Не все они преступники. Многие − вполне обычные пролы, семьи кормят, просто это культура такая. Самые сентиментальные накалывали на бицепс изображения дам сердца или даже своих детишек.

В главных улицах Острова было что-то завораживающее. Больше нигде в говорящем по-русски мире Младший не видел такой картины. Другие города, те немногие, которые могли так себя называть, были просто разросшимися деревнями.

А после мёртвых земель контраст и вовсе сбивал с ног. Отовсюду неслись запахи живых людей: курева, пота, алкоголя, подгорелой еды, даже нотки духов и марихуаны ему почудились. Слышались брань, ржач, разговоры на повышенных тонах, анекдоты и песни.

— Вата, сладкая вата. Петушки на палочке, — надрывалась пожилая дама приятной наружности, похожая на бабушку из старой рекламы, сама в телогрейке и толстых не по сезону ватных штанах.

Кругом вились осы, которым, похоже, даже прохладный ветер был нипочём.

Леденцы Сашу не интересовали, это для маленьких, вот и детишки рядом вились, совсем как осы. Ваты он решил купить для Анжелы. Дёшево. Тётка насыпала бурый свекольный сахар в агрегат, и тот заработал, натужно заскрипев. Из него начали вытягиваться сладкие нити, которые тетка ловко наматывала на деревянные палочки. Скоро было готовы четыре коричневатых невесомых пучка, завёрнутые в бумагу... многоразового использования. Одно из немногих лакомств, которое всегда доступно и бюджетно, если не считать ягоды летом и яблоки ранней осенью. Остальные деликатесы дороже.

Тут же рядом готовили шаурму... которую на Острове звали шавермой, а он часто оговаривался. Впрочем, над этим не смеялись. И когда он называл парадную подъездом, тоже не пеняли. В городе было мало коренных и много пришлых. Опознавали его как чужака не по лексикону и не по произношению, а по манере держать себя, по лёгкой неуверенности, которую он никак не мог скрыть. Понадобилось много времени, чтобы обтесаться и загнать это чувство глубоко внутрь.

В палатке на вертеле для мяса крутилась тушка, лишённая конечностей,явно тоже собака. Баранина была бы втрое дороже. Главное, что не из людей, и то ладно.

Сновали тележки разносчиков, от которых пахло рыбой и пирожками. Народу становилось всё больше. Шли мастеровые, женщины и в платьях, и в рабочих комбинезонах, и в удивлявших Сашу нарочно порванных (будто собаками!) джинсах, ребятишки в одежде на несколько размеров больше, но всё же похожие на детей, а не на маленьких взрослых, как снаружи.

Тут же продавали огурцы, помидоры, другие овощи, травы, приправы. Это всё местное или из окрестностей. Привозить овощи в Питер караванами с юга было нерентабельно, да и невозможно. Между ним и ближайшими относительно цивилизованными землями лежало километров триста болот. Да и потом, городки располагались редкими кучками, разделёнными широкими проплешинами пустошей, которые кое-где зарастали лесами. Самая крупная была вокруг бывшей Москвы, которую часто так и звали — «Бывшая».

Лысый восточного вида жрец святой шавермы в тюбетейке подал ему только что завёрнутый магический свиток из мяса с рублеными овощами и «майниязом». В городе делали этот древний соус, и больше — там, где он бывал, — нигде.

Отнести домой и поделиться? Нет, Анжела говорила, что она «на диете». Поэтому можно захомячить самому. Приятно иногда почувствовать себя барином, для которого готовят другие. Шаверма была на вкус лучше, чем полусырой-полусгоревший шашлык, который продавали в соседней палатке. И Саше совсем не испортило аппетит зрелище лежащей в дальнем углу освежёванной собаки. И то, что «жрец» выглядел не очень опрятным, и фартук у него был кровью заляпан.

Крючки памяти заставили Молчуна вспомнить своего пса, которого он звал Макс. Тоже мёртвого. Так обычно случается с теми, кто ему доверился и хотя бы немного для него дорог.

Собака была у Саши до прихода в Питер. Но, в отличие от того, что показано в фильмах, эта животина не была такой уж верной и полезной. На охоту он с ней ходить не смог, да и вообще боялся отпускать, чтобы не сбежала. Может, просто не умел воспитывать. Какое-то время она сторожила его дом под Серпуховом, там он пережидал вторую зиму своих скитаний — в деревне, где обитало человек пятьдесят. Его пустили пожить в халупу, хозяева которой умерли. И он прожил бы и горя не знал, но зимой крышу разметало бурей. Пришлось лазить и хоть как-то чинить. А весной потолок протёк, и в дом пришла, радостно журча, вода. И тогда же, в марте, пёс сдох. Съел что-то не то. Может, добрые соседи отравили, чтоб не лаял. В ту зиму и весну он в очередной раз понял, как может быть хреново, даже когда нет прямой угрозы для жизни. Даже среди людей и с какой-никакой пищей. И эти трудности оседлого существования были в чём-то пострашнее тягот бродячего. Огород он засеивать не стал и ушёл оттуда к чёртовой матери, как только потеплело и стаял снег. На север. Хотя его никто не обижал. Гибель псины он воспринял как намёк судьбы, что никто не должен быть рядом с ним. Что он ходячий талисман несчастий.

Но до прихода в Питер он сменит ещё много мест, и нигде не задержится.

Это в Сибири они думали, что мир уничтожен почти полностью. Да и на Урале, в общем-то, считали так же. Но тут, в Петербурге, знали, что в Европе есть жизнь и даже более населённые города. Хотя, конечно, не чета довоенным.

А про остальную Бывроссию, как презрительно называлась тут запоребриковая территория, они говорили: «Может, там кто-то и живёт, но это не жизнь».

Не все, конечно, питерцы так рассуждали, а чаще те, кто каким-то боком относился к элите. Хотя и пролы иногда перенимали их привычки.

Кстати, слово это почему-то вошло в живой язык. Его использовали и на Урале, и на Волге, и в Центре, и тут, на Северо-Западе. Так называли простых людей.

Свободный город… Для кого свободный, а для кого и нет. Пёстрый, если сравнить с краем, где правил Уполномоченный… да, в общем-то, и с Прокопой при отце. Но почти такой же, как Орда, жестокий. А в чём-то даже и более.

Орда. Он ничего не забыл и не простил. К тому же Саша знал, что она жива и здравствует, только теперь называется Царством и находится южнее. Он слышал их радиопередачу. Не военные переговоры, а агитационное вещание. Уполномоченный был не просто жив. Он царствовал как монарх и, судя по тому, что рассказывал диктор, его страна прирастала новыми территориями, строились города, а люди были счастливы переходить от своих правителей под его сильную и честную руку.

Жаль, что нет сил, чтобы хоть как-то подпортить ему идиллию.

Младший почувствовал, как лицо искажает гримаса. Нет, рожу надо сделать попроще. Потому что ещё торговые дела есть.

Уже вовсю шумели уличные базары. Чуть поодаль от солидных лавок раскинулись ряды менее удачливых, но не менее настырных торговцев. И хоть охрана богатых конкурентов их гоняла, они всегда снова появлялись. Продавали коврики из старых тряпок, распущенных на нитки, одежду и обувь, шитую и перешитую. Литые резиновые подошвы использовались повторно — к ним пришивался новый вязаный, кожаный или тканый верх. Фабричные китайские кепки, джинсы, штаны-«адидасы» с полосками всё ещё встречались в продаже. Но большая часть из них уже по многу раз перешиты. На прилавках и просто на брезенте и полиэтилене прямо на земле были разложены запчасти. Выбору инструментов, наверное, позавидовал бы довоенный строительный супермаркет.

Там же была и еда на любой вкус и достаток. Даже вороны на вертеле, голуби в тесте, продукты моря — от мелкой рыбёшки до ухи, сваренной из неё же.

И вечный сталкерский хабар, собранный со всего Северо-Запада. Кое-что из этих вещей он принёс сюда самолично, а теперь они сменили уже пару-тройку хозяев.

Да, жизнь здесь ярче, чем в Сибири. Но эта яркость казалась ядовитой и фальшивой.

Он вспомнил переписку, увиденную на мониторе Мозга, главного михайловского специалиста по технике, который немного обучал его премудростям, а ещё покупал у Младшего хабар оптом, а иногда делал заказы — что достать с материка. Неважно, с кем по локальной сети было у него это обсуждение. Более интересна его суть.

«…На сколько ещё хватит топлива?».

«На тысячи лет. Проблема не в топливе. Без надлежащего обслуживания реактор уже начал протекать. Там опасно находиться. Пока ещё платим за риск свободным техникам, а потом начнём использовать холопов. Костюмы дырявые, плохо защищают. Там уже человек двадцать лейкемию получили. В конце концов, придётся это корыто затопить вместе со всем хозяйством. Вот тогда городу придется сесть на голодный энергетический паёк».

«Когда это случится?».

«Никто не знает. Но пока свет есть, шоу должно продолжаться…»

Инженер имел в виду, что будет продолжаться праздник разгульной жизни магнатов и их прихлебателей, а заодно их мелкая грызня, которая иногда вспыхивала серьёзными сварами. Кто был его собеседник, задавший первый вопрос, было неясно. Имён в диалоге не было. Дата начала чата — полчаса назад.

Сашка уже что-то слышал на тему того, что многие узлы реактора скоро выработают свой ресурс. А теперь оказалось, что их срок эксплуатации уже истёк. И что люди, которые их обслуживают, часто болеют и отказываются работать там. А иногда умирают.

Похоже, АЭС в обозримом будущем не будет давать энергию городу. И для общего блага придётся рубить швартовы и уводить эту посудину в открытое море, подальше от берега, и там открывать кингстоны.

«Что вы будете делать тогда? — продолжал расспрашивать неизвестный адресат. — Ведутся какие-то работы по поиску нового источника энергии?».

«Да какие работы? Тут все живут одним днём. Магнатам мы просто боимся про это лишний раз говорить. Они в курсе… но каждый раз, когда поднимается эта тема, звереют. Может, у них свой план. Для себя им энергии хватит с генераторов, один караван привёз штук двадцать с юга из Подмосковья, очень надежных, не дизельных, а солнечных, по специальной технологии. И ещё из-за моря купили столько же. Но весь этот Лас-Вегас закончится. Люди разбегутся, останется в десять раз меньше».

В этот момент Младшему пришлось отскочить от монитора, потому что инженер вернулся в комнату.

Леонид, как его звали, опрокинул в себя на ходу полстакана разведённого спирта, заел бутербродом и вдруг посмотрел на него поверх очков. Только сейчас до него дошло, что он оставил сталкера наедине с включённым компом и открытым чатом. Хоть тот и старательно отворачивался.

«Всё прочитал?».

«Пару фраз. Шрифт неразборчивый. Ничего не понял. Нет у меня привычки в чужую переписку вникать, если она не эротическая. Своих проблем хватает».

Попытался обратить всё в шутку, но видно было, что Мозг не верит ему ни на грош.

«Ой, не гони. Что-то ты слишком... слишком грамотный, блин, для простого наёмника. Ты откуда вообще взялся такой?».

«По книжкам учился. Отец у меня был умным. И дед. А я так… нахватался кое-чего».

«Ну-ну. Смотри, никому не разболтай, что ты тут увидел. Это всё сплетни. Неправда».

Видно было, что Мозг сам боится получить за то, что допустил такой косяк. Но Младший не собирался это распространять.

Да и сам он сглупил тогда. Чуть было не выложил свою биографию, чуть не рассказал про предков. Говорили же ему все, начиная с детства: «Держи язык за зубами. Не высовывайся».

Конечно, если бы Сашин путь и настоящее имя узнали Михайлов или его ребята, они не выдали бы его Уполномоченному. Уж очень тот далеко, и никаких дипломатических отношений между ними не видно. Но кто знает? Всегда лучше не иметь ценника на шее и не выглядеть как полезный заложник или пленник.

Поэтому с тех пор Младший ещё более активно косил под дурачка и не заикался, что слышал про какую-то Орду.

До поры до времени надо не высовываться. Он пока слишком слаб и беспомощен.

Ноги сами принесли его на Кладбище кораблей на юго-западной оконечности острова. Тут людей почти не было.

Ближайший к заливу дом. Настолько обветшавший и грозящий рухнуть, без полов и крыши, что сюда даже обитатели городского дна — бомжи — не суются.

Зашёл во двор. А вот и нужный заброшенный гараж. Яма с бетонным полом метра два глубиной. Её дно фальшивое. Там люк, ведущий ещё ниже. А за люком — устроенная прежним хозяином нычка (интересно, что из незаконных ещё в том прежнем мире вещей он тут хранил?). Тайная комната с низким потолком, земляными стенами и скользким дощатым полом. Три деревянные балки поддерживали давящий свод тесного помещения над его головой. Будет очень глупо, если его тут завалит. Но место удобное. Хоть оно и называется портом, его не используют с Войны, и тут только ржавеют несколько сотен исполинов-кораблей. Все они сели на мель, сдвинуть их невозможно. Можно пройти по ним, как по мосту, если добраться до ближайшего на лодке… только этот мост никуда не ведёт, всего лишь в Залив. Конец его теряется в тумане. Ржавые и рассыпающиеся, все корабли давно обследованы старателями. Первая мысль была сделать тайник в трюме одного из них. Но настолько безбашенным даже он не был.

Люк защищён хорошим замком. И ещё ловушкой, которая должна покалечить пальцы тому, кто попытается замок сломать. Сашу научил этому один механик-самородок. Уж если кто-то оставит его без заначки, так пусть останется без рук.

Там у него хранилось оружие, которое он боялся доверять арендуемому сараю или наполовину чужим квартирам: два пистолета, винтовка «Ремингтон» и кое-какие ценные товары.

Надо распотрошить тайник. И распродать всё, что есть. Кроме стволов, понятное дело. С тачкой он сюда не сунется, могут заметить. Придётся выносить в рюкзаке. Несколько ходок понадобится. Распродать половину по лавкам, половину на рынке. Благо, контакты все у него записаны, и его хорошо знают. Вещи не то чтобы незаконные на Острове... но магнаты предпочитают сами торговать всем, что стоит денег.

Это не «дурь» («дурью» магнаты тоже промышляют сами, хоть это и не афишируется). Нет, это всего лишь кое-какие химикаты-ингредиенты, для него бесполезные. Но чуваки с рынка смогут их перепродать химикам вдвое дороже. А уже те или лекарства из них сделают, или что-то другое… это не его дело. Больше, кроме Острова, поблизости и мест не было, где это сырьё могло понадобиться. Металлургия и хоть какая-то химическая промышленность были только здесь.

Забавно, что иногда от чтения книжек есть какой-то прок, кроме засорения мозгов. Хотя больше ноу-хау ему подсказал Денисов. Например, рассказал, где можно найти платину и молибден.

Какое-то смутное чувство давно подсказывало Сашке, что пора конвертировать всё неликвидное в ликвидное, а всё тяжёлое — в то, что можно нести на себе. Сбыть всё, что можно, и перевести в деньги. А их положить у ростовщика под проценты. И даже если он почти решил остаться здесь, всегда лучше иметь заначку.

Иногда какая-то шальная мысль зудела в голове и говорила, что надо сделать совсем иначе. Избавиться и от вещей, и от «питерок», купить лучшее снаряжение и запасы и оставить только то, что можно унести с собой.

Ну, нет. Это называется — «шило в одном месте». Дурь, которую пора забыть.

Была у Саши винтовка, «Вепрь», с которой он пришёл ещё с юга, из Подмосковья. Которую держал как оружие скорее для самозащиты, чем для охоты. С ней и поступил на службу. Но хранилась она не здесь, а в запирающемся несгораемом шкафу — сейфе на опорном пункте «котов». Таков закон. Типа только там оно будет в безопасности. Но «Вепрь» похуже будет, чем «Ремингтон».

Сделав ревизию своих накоплений, Данилов понял, что кое-что скопил, хотя мог бы и побольше. Последнее время он тратил существенно больше, чем когда жил один.

Жилья своего у него пока не было, только закреплённая за ним койка в казарме. Даже эта квартира в общежитии была не его, а Анжелы. Кстати, похоже, папаша сильно против её замужества за чужаком-нищебродом. Видимо, имеет на примете кандидатуру получше. А она… Саша видел, что если у неё и есть собственное мнение, то она легко может его изменить.

Но жильё — не проблема. Если прогонит, легко найти другую комнату и отремонтировать её. Плохо, что никак не получалось скопить «стартовый капитал». Хотя он уже по опыту знал, что буржуем ему не быть, но всё равно хотелось.

Уже возвращаясь с нагруженным рюкзаком, в этом необитаемом районе Данилов неожиданно оказался рядом с каким-то зданием, которое показалось смутно знакомым.

Так это же тот храм, который ликвидировали. «Церковь Экуменистов» − гласила вывеска, на которой кто-то написал матерное слово. Саша кое-что слышал о них. Слышал, что они пропагандировали религию, освобождённую от внешних ритуалов. «Вера разума». Они её так называли. Вроде бы раньше магнаты их терпели в городе, но потом те попали в немилость, и монахов-книгочеев выгнали взашей. И даже книжки забрать не дали. Впрочем, большинство из них потом всё равно пошли или на растопку, или на помойку.

Хотя какая там церковь? Одно название. Не храм, а одноэтажный дом, где раньше был какой-то магазин. Все стёкла разбиты. А они были красивые, винтажные… или нет, витражные. Это видно даже по осколкам. Только одно уцелело. И там странная мозаика. Три человека разных цветов горят в огне, но не сгорают. Над каждым свой символ. Крест, полумесяц, пентаграмма… нет, эта штука зовётся звездой Давида.

Дверь заколочена. Странно, что питерцы их настолько боятся. Это же всего лишь кучка пацифистов-книжников. И уж точно они, проповедующие мир, не могут угрожать городу сильнее, чем точащие на него зубы бригадиры.

Он не стал отрывать доски. Вместо этого залез, подтянувшись на руках, в выбитое окно.

А меньше, чем через час, выбрался обратно. Ничего ценного не нашёл. Всё уже разграблено и разломано. Хотя раньше тут, говорят, были даже работающие компьютеры. Теперь он нашёл только два ржавых выпотрошенных системных блока и разбитый монитор. Всё это стоило ноль рублей. Именно ноль. Всё полезное люди уже забрали, даже столовые приборы с кухни.

Только в куче мусора под одной из парт в комнате, похожей скорее на лекционный зал, чем на молельный, он нашёл брошюру. «Академия», — было напечатано на обложке.. Младший сунул её в карман. Красочную, глянцевую. Будто только что отпечатанную, хоть и подмокшую с одного края. Сунул и зашагал прочь с территории порта. Остальные бумажки, похоже, успели сжечь вместе с ненужными книгами. Прямо тут, в подсобке храма. Само здание огонь не уничтожил, хоть и попортил все интерьеры.

«Нет иной веры, кроме разума», — гласил лозунг на обложке, на которой был изображен логотип: свеча над земным шаром, таким же испепелённым и почерневшим от копоти, как эта странная церковь. Свеча разгоняла тьму. И было написано ещё одно слово: «Основание».

Он понял главное. Значит, где-то есть у этого «Основания» (что за странное название?) настоящая академия. Дом знаний, где учат чему-то. Интересно, чему? И что просят взамен? Данилов сделал пометку в своём блокноте и туда же вложил сложенную брошюру.

Его упорно тянуло именно к бесполезным занятиям. Не к умению стрелять и охотиться, готовить, строить и ремонтировать.

Но он заставил себя забыть об этой чуши. И отнёс весь товар в свой легальный сарай, А уже оттуда выехал с нагруженной тачкой, в которой самое ценное лежало внизу, прикрытое сверху тяжёлыми автомобильными деталями. Выручка за эту ходку будет не меньше, чем ему заплатил Баратынский. Но всё равно этого мало, чёрт возьми!