Тетя Гортензия была в общем-то милой, но, как оказалось, с ней не так-то легко ужиться. Помимо прочего, она была чудовищно забывчивой. Голову она ухитрялась оставлять не только в спальне, когда спускалась к завтраку, но и в гардеробной, откуда она бежала в сад нарвать сон-травы или заразихи, а однажды, когда на нее напала игривость, она бросила свою голову Хамфри так неожиданно, что он не успел поймать ее и уронил. «Растяпа!» — произнесла голова очень противным тоном.

Она постоянно всех озадачивала, пытаясь сообщить нечто, и при этом так путано, что никто ничего не понимал. Тетушкина шея научилась говорить простые слова типа «Еще, пожалуйста», «нет» или «фу», но для того чтобы сказать что-нибудь сложное и многословное, ей необходима была голова. Однако из-за тетиной забывчивости головы часто не оказывалось рядом, поэтому шея говорила одно, а голова совершенно другое. Например, Гарпия спрашивала: «Гортензия, сделать тебе еще бутерброд с лягушачьей кожей?» Шея отвечала: «Да», а голова из противоположного угла кричала: «Ты же знаешь, Мэйбл, что от лягушачьей кожи меня пучит». От подобных вещей, если необходимо терпеть их изо дня в день, очень устаешь.

Но больше всего раздражало тетушкино ворчание по поводу Хамфри. Все ведь знали, что Хамфри совсем не такой ужасный, каким ему следовало бы быть, но тем не менее не желали, чтобы кто-то постоянно тыкал на это. Вообще делать детям замечания в чужом доме не совсем вежливо, но тетя Гортензия занималась именно этим.

— Право же, Мэйбл, — говорила она, отрывая Гарпию от рецептов поваренной книги или приготовления похоронных свечей, — этот твой мальчишка пахнет, как свежее сено.

Гарпия мрачнела и раздражалась.

— Неправда. Я согласна, он не унаследовал лучших моих запахов, но…

— А ты уверена, что он привидение? — перебила ее Гортензия. — Вроде он и не домовой, и не колдунчик. Я бы ни капельки не удивилась, если бы узнала, что он дрожит по ночам или помогает людям.

Туг Гарпия так разозлилась, что ушла сквозь крышу.

— Ты не имеешь права так говорить, Гортензия, — сказала она, вернувшись. — Я вот вчера видела в саду, как цыпленок в ужасе убежал от Хамфри.

— Цыпленок! — фыркнула тетя Гортензия.

Если Гарпию что-то расстраивало, она обсуждала это с мужем.

— Она навострилась против Хамфри, — тем же вечером пожаловалась Гарпия, перед тем как отправиться спать, — а все из-за того, что он уронил ее противную голову.

— Мы должны быть терпеливы, милая, — ответил он, вынимая меч из груди и бережно укладывая его на подушечку. — В конце концов, она так много пережила! Ты заметила, как выглядит ее шея? Прямо комки какие-то. А потом, Мэйбл, ты же знаешь, что этот цыпленок не от Хамфри бежал, он бежал к маме, и все тут.

Гарпия вспыхнула от стыда, и по комнате распространился запах раздавленных навозных жуков.

— Бог с ним. — Она улеглась рядом с мужем и положила свою бородавчатую голову на зияющую рану у него на груди. — Можно, наверное, опрыскать его чем-нибудь этаким, пахучим. Гной из прыщей должен сработать…. смешать с кислым молоком…. заношенные сапоги Веллингтона… — сонно бормотала она.

Но настало утро и принесло такие проблемы, что никто больше не задумывался, как заставить Хамфри пахнуть поотвратительнее. Потому что в то утро пришли люди.

Людей было много: четверо в кепках и плащах приехали в голубом фургоне, выгрузились и принялись бегать вокруг с рулетками, отвесами и длинными облупленными жердями, а другие два человека, которые прикатили в сером авто, — с виду поважнее первых, в теплых пальто, с толстыми красными шеями, а их блокнотики хлопали на ветру.

Они прошатались там все утро, истыкали землю, расковыряли перочинными ножиками деревянные части дома, орали друг на друга, потом уехали, но назавтра опять пришли люди, еще больше, и послезавтра, и послепослезавтра тоже.

Привидениям стало очень тяжело. Они не знали, что произойдет в следующее мгновение, и, конечно, из-за людей приходилось постоянно оставаться невидимыми. Привидения, естественно, могут оставаться невидимыми по целым дням, но они не любят этого. Потому как побудешь невидимкой — и все желания постепенно пропадают.

Потом люди перестали приезжать, и некоторое время все было тихо. Но бедные привидения недолго наслаждались миром в Каменном Броде, потому что следующими приехали… Следующими приехали бульдозеры.

— Мамочка, они перекопали Западную Поляну, — взволнованно говорил Хамфри, — что же будет с нашими чудными мышиными норками?

Но людей не тревожили мышиные норки, не тревожили молодые деревца в Орешнике Усопших и дрозды и зяблики, гнездившиеся в кустарниках. Бульдозеры шли напрямик и рыли всюду без разбора, и вот, когда все стало плоским, засыпали бездушной щебенкой и принялись строить. А строили они небольшие деревянные дачки, много-много дачек, сбегавших прямыми рядами к замку.

— Может, это приближается армия? — с восторгом предположил Скользящая Юбочка: все же в душе он был солдатом.

Но это оказалась не армия. То, что строили люди, оказалось воскресным лагерем. По задумке, посетители должны были ночевать в этих маленьких дачках, а кушать и развлекаться — в замке. Это значило, что замок (о, беды и проклятия на головы тех, кто это придумал!) нужно модернизировать.

— Почему, почему я опять должна это выносить! — сопровождала стенаниями грузовик с рабочими тетушка Гортензия, когда тот проехал по подъемному мосту. — Второй раз! О, моя несчастная жизнь! Это слишком! О, моя эктоплазма! Что будет с моей несчастной эктоплазмой!

— Главное — дети. Подумай об их эктоплазме, — огрызнулась Гарпия.

Гортензия все больше и больше действовала ей на нервы, а эти тетины безголовые кони — так вообще камень на шею, даром что невесомые.

Следующие несколько месяцев стали настоящим испытанием для привидений. Центральное отопление, ванные и лампы дневного света были просто цветочками по сравнению с тем, что творилось в Каменном Броде. Замок полностью перестроили. Прелестную затхлую оружейную, оплетенную паутиной, усыпанную совиными погадками, превратили в ресторан с зеркальными стенами и пластиковыми полами. В трапезном зале, который служил привидениям столовой, устроили дискотеку с кошмарной светомузыкой. Несчастная Гарпия чуть не рехнулась, когда рабочие только проверяли, как работает эта гадость. Из милого темного сырого подвала сделали сверкающую белую кухню, заживо замуровав в стенах сотни невинных мокриц, доверчивых пауков и мышей.

Все это привидения кое-как терпели. Но вот однажды Джордж с воплями прикатился к родителям, пытаясь выразить то, что творилось в западном крыле замка. Только тогда наконец стало понятно, насколько серьезно обстоят дела.

— Кино! — завизжала Гарпия. — Ты уверен?

— А мне нравится, — сказал Хамфри. — Ковбои с индейцами. Злые бандиты, пиф-паф!

— Успокойся, — Гарпия обняла Хамфри крыльями, — ты не знаешь, о чем говоришь. Теперь совсем другое кино.

— А какое, мам?

— Свинячье, — просто ответила Гарпия.

— Больше всего из-за мусора, — сказала голова тети Гортензии, — только представь: палочки от леденцов у Винифред в чашке, моя шея, обклеенная фантиками, жвачка в ушах — фу, вот такое кино.

Гарпия посмотрела на мужа.

— Хамиш, золотко, — обратилась она, — что будем делать?

Наступила тишина. Скользящая Юбочка поглаживал меч у себя в груди — верный признак глубокой задумчивости. А потом:

— Мэйбл, — произнес он. — Друзья. Будем мужественны. Нам ничего не остается. Мы должны покинуть Каменный Брод и найти другое пристанище.

— Покинуть Каменный Брод, — только и выговорила Гарпия. — Покинуть фамильный замок.

Скользящая Юбочка положил руку на ее сгорбленную спину.

— Подумай о детях, — сказал он.

Он попал в точку.

— Ты прав, — ответила Гарпия, — прав, как всегда. На днях мы уедем.